Его Атлантида, Её Брахма

Не уверен, что стал бы обхаживать другого так же, как тебя в порыве страсти.

***

Сердце начинает бешено колотиться, пока скрепленной остаётся лишь нижняя часть рубашки. Мурашки просыпаются с ног до головы накрывая дрожащее тело, когда мужские пальцы ловко расстёгивают последнюю пуговицу. А дыхание становится рваным и тяжёлым, когда тёплые ладони ложатся на оголенную талию и медленно скользят вверх.

Хайтани вырывает из моих приоткрытых губ тихий вздох, когда горячими ладонями касается груди, покрывая шею мокрыми поцелуями, оставляя на коже несколько красноватых пятен, подобных маленьким лепесткам роз в нашем саду. Перед глазами взрываются маленькие фейерверки.

Стаскиваю с мужского торса чёрную рубашку, откидываю её на другой конец кровати и пальцами касаюсь твёрдого пресса, к которому хотелось прикоснуться ещё будучи на пляже.

Мечты сбылись. Почти.

Пара сильных мужских рук снимает с бёдер домашние шорты, оставляя разгорячённое тело в одном тонком белье, от которого в конечном счёте он тоже избавляется. По комнате, наполненной томным дыханием и светом яркой луны, раздаётся звон бляшки ремня, означающий только одно – прелюдии скоро закончатся, и наступит тот самый волнительный для обоих момент.

Он вновь накрывает губы, медленно и плавно проталкиваясь как можно ближе.

— Не так я представлял нашу брачную ночь...

Перед глазами взрываются средние фейерверки.

Закатываю глаза, кусая губы, и сдвигаю брови к переносице, чувствуя на своей шее горячее дыхание, отвлекающее от всех необузданных ощущений, которые начинают сменяться на удовлетворение.

Он перестаёт сдерживаться, когда видит, как выражение лица меняется на более расслабленное и спокойное и слышит, как из уст вылетает ласкающий слух стон, до жути возбуждающий. Новые ощущения растекаются по телу, и с каждой секундой становится лучше и лучше.

Он хрипло стонет и проталкивается до упора, вырывая громкий и длительный выдох. Теперь к сбитым вздохам, наполняющим комнату, добавились стоны, сливающиеся воедино вместе с двумя разгорячёнными телами.

Вновь монотонно зову его по имени, от нарастающих ощущений распахиваю глаза, фокусируя похотливый взгляд исключительно на хищном взоре напротив.

— Моя Атлантида... — мурлыкая, он склоняется к красной щеке, развивая горячим дыханием прилипшие пряди волос, и двигает крепкими бёдрами чаще и быстрее, что понятно излагать мысли сейчас кажется чем-то невозможным.

Решаясь обойтись без пламенной речи, шепчу лишь четыре коротких слова, которые он так хотел услышать:

— Я заново полюблю тебя.

Ран расплывается в улыбке, довольной и победной, будто знал, что я это скажу, и накрывает приоткрытые в немом стоне губы, принимаясь жадно их целовать, и делает финальные толчки, от которых тело накрывает разряд тока, кидая в лёгкую дрожь.

Перед глазами взрываются большие фейерверки.

Ран, тяжело дыша, заваливается рядом и начинает тонуть в тёплых объятиях, слыша краем уха:

— Останься со мной на ночь.

Он прижимает меня к боку, перекидывая руку через бедро, находит губами косточку за ухом, аккуратно накрывая одеялом. И в таком комфорте я мигом засыпаю, погружаясь в свои сны, однако Ран нет, ибо уснуть ему не дают входящие сообщения.

99+ непрочитанных сообщений от Эвелин.

[01:49]: Где тебя носит? У своей шельмы ночуешь?

[02:39]: Хочешь, чтобы я Главе позвонила и сказала, что ты по ночам шатаешься где попало и отлыниваешь от работы?

Ран[03:07]: Поговорим утром.

Эва[03:08]: Хватит выводить меня. У нас завал в офисе. Я забью твой график поминутно, если будешь пропадать!

Ран не вникает в эти сообщения от подручной, не устраивает разборки в нерабочее время, а лишь выключает уведомления и убирает телефон в сторону, глубже спускаясь в одеяло и прижимаясь боком к жене.

Разбираться будем завтра.

***

Раннее утро. Лучи восходящего солнца пробираются в комнату, а огни пробуждающегося города постепенно выключаются, запуская дневной свет, а нагретое одеяло словно умоляет не открывать глаза и снова провалиться в сон.

Иногда, когда мне снится прошлое, я вижу огромный дом из золота и крови. Моей крови. И всё же внутри него будто жил тёплый огонёк надежды. Тот, что заставлял детей верить, что это место может стать домом.

Дом, в котором никто не рос бок о бок. Самый настоящий очаг изо льда.

«Бонтен» был чем угодно, но только не корпорацией. В этих стенах росли инвестиции вместо детей, а деньги сыпались на пол первичнее пролитых детских слёз.

И всё же время от времени здесь появлялись запахи, не свойственные преступному синдикату: чай с жасмином, еда, приготовленная первоклассными поварами, и голоса взрослых, складывающие из слов уют.

И мы – её маленькие создания, воспитанные огнём и давлением, бесприкословно подчинялись.

Корпорация казалась домом, но дети росли в нём, как в раю, построенному на костях и в неуверенности о завтрашнем дне. Недосягаемые потолки, большие окна, пропускающие рассветы, террасы, где всегда росли живые цветы. Чужая прихоть, которая стала видимым символом того, что «у нас есть сердце и свобода».

Этого, конечно, не было. Но дети верят всему, что ярко блестит и дарит тепло.

Там, где тренировались будущие директора и наследники, существовал свой уклад: чай ровно в половине девятого утра, мамины голоса в динамиках, записанные заранее, чтобы детям казалось, будто кто-то желает им доброго дня; дядя Изана, проходящий по коридору, дающий указания короткими фразами; Какуче Хитто – тот редкий вид взрослого, кто умел искренне улыбаться, не сжимая при этом кулаки за спиной.

И маленькие дети среди этого величественного обмана.

Ран был одним из первых детей, которых я там увидела. Он всегда казался слишком ярким для этого здания. У него были глаза цвета глициний: холодный лиловый оттенок, которым невозможно было насытиться. Когда он злился, они становились как блеск молнии, разрывающей небо. Когда улыбался, то светлели, превращаясь в цвет сирени в утреннем тумане.

А волосы… Я позже вспомнила, как смеялась над ними впервые, пряча улыбку в ладони, чтобы никто не заметил. У мальчика были тонкие девчачьи косы, заплетённые неумелыми руками его младшего брата. Они неряшливо топорщились, как перья разноцветной птицы, но держались стойко, как и сам Ран.

Риндо был его полной противоположностью. Тихий, с большими глазами за очками круглой формы. Временами он напоминал книжного червя.

Хитто был единственным, кому Ран верил хотя бы отчасти, потому что в детстве у него не было никого, кто бы стоял рядом. Человек с одним слепым глазом, бледным шрамом через веко и улыбкой, которая могла согреть комнату лучше любого камина. Он всегда оставался рядом с детьми в любую непогоду, будто каждый из них был маленькой драгоценностью, которую он должен охранять.

И когда тот мягко трепал его по макушке или терпеливо объяснял, как перехватывать удар, Ран впервые в жизни чувствовал ценность жизни. Именно это заставляло его вставать и идти дальше.

Мы жили в одном здании и ходили по одним коридорам, совместно ужинали и читали одинаковые книги.

— Сегодня мы едим вместе в общем зале, — объявил Какуче однажды вечером, когда дети вернулись после тренировок, облепленные пылью, кровью и потом.

— Опять? — Ран закатил глаза, — Вы же понимаете, что мы не семья. Даже не кровные родственники.

— Семья – это не всегда кровь, — мягко сказал Хитто.

— Печально как-то… — тихо пролепетал Риндо.

Я сидела напротив Рана, держа ложку двумя руками. Он посмотрел на прибор и нахмурился.

— Ты так быстро ешь, будто боишься, что еда убежит, — Ран изогнул бровь, разрезая стейк.

— Не умничай, — я попыталась задеть мальчика, хоть и с набитым ртом это было скорее смешно.

— Я умный, в отличие от некоторых. Даже локти на столешницу не ставлю.

— И косы твои это подтверждают. А у этого в линзах такой взгляд смешной. Как у рыбы.

— Слушай, ты вообще кто такая? — паренёк хлопнул по столу, отчего по нему прошла мелкая рябь, и с края упала вилка, с громким звоном падая на пол.

Риндо прыснул от смеха, а старший полез под стол, пытаясь спрятать своё смущение. Изана прикрыл рот салфеткой, чтобы не рассмеяться в голос, а Хитто впервые за день улыбнулся по-настоящему.

— Мэй, — говорил Хитто, ставя передо мной кружку с горячим чаем, — Ты снова заснула под утро?

Я качала головой, пряча руки глубже в рукава, будто это могло спрятать от него ночные терзания.

— У неё глаза как две луны, — бормотал Ран, жуя булочку с маком, — Можно свет в комнате не включать.

— Лучше, чем твои косы, — огрызнулась я. Он возмущённо вздёрнул нос.

Так мы жили рядом, не замечая друг друга. Но всё время в одном доме, под одинаковым небом. Мы росли в одном здании, но почти никогда не пересекали взглядов так, чтобы запомнить друг друга. Как две рыбы в огромном аквариуме, разделённом стеклом, слишком увлечённые тем, чтобы выживать внутри системы, которая называла себя семьёй.

***

Бессознательно рукой нащупываю Рана на другой половине кровати, но его место пустое и холодное. Осталась лишь тёплая середина, где, собственно, расположилась и я. Открываю глаза и прищуриваюсь, привставая на локти.

— Ран? — довольно громко озвучиваю его имя, ожидая отклик, но в ответ лишь гробовая тишина.

Вскакиваю с кровати, предварительно накинув на себя халат, и в спешке осматриваю всю квартиру, в надежде увидеть его где-нибудь за столом с чашкой кофе, однако в доме пусто. Ни вещей, ни обуви, ни записки. Ничего. В телефоне идут бесконечные гудки.

Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.

«Добился чего хотел и свалил» – единственная мысль, которая крутится в голове, от которой внутри становится больно. Ибо других объяснений этому нет. Вспоминаешь свой разговор с Юзухой в самом начале этой «заварушки» с Раном:

«Я боюсь, что если я ему доверюсь, мы переспим, а на следующий день он меня кинет, и всё, конец любви». Видимо, моя хладнокровная интуиция в очередной раз не подвела.

Губы начинают дрожать, а в глазах расплывается картинка, дыхание сбивается, и со всем этим я иду в душ, надеясь, что от напора воды полегчает.

Перспектива тащиться в спальню и смотреть в окно, фантазируя на тему "тысяча вариантов внезапной гибели Рана", не радовала. И оставаться наедине с собой – тоже...

Заваливаясь на кровать, устраиваюсь на бок лицом к окну, витая где-то в своем мире грёз, пока матрас ощутимо не продавливается под чужим весом, а мужская рука не укладывается на  правое бедро.

— Мэй? — он хмурит брови, концентрируя вопросительный взгляд исключительно на затылке, — Ты чего рыдаешь, женщина? Соплями подавишься.

— А ты где был? — тыльной стороной ладони прохожусь по щекам и привстаю, видя, как у Рана постепенно меняется выражение лица.

— Ты подумала, что я сбежал? — муж подвигает ближе к себе, расплываясь в удивлённой улыбке и крепко обнимает, спокойно шепча на ухо, — Твой отец позвонил, просил отвезти договор о помолвке в офис.

— Я не думала так о тебе, правда-правда, — смеюсь, осознавая смехотворность своей детской наивности, и как ребёнок, запрыгиваю к Рану на шею. Бабочки вновь пробуждаются, а сердце так и трепещет, ибо он минутой ранее до смерти напугал.

На душе спокойно, тепло, и рядом с ним так всегда, не хочется даже на секунду расставаться. Не это ли самая настоящая страсть? Она самая.

***

Осака. Вечер. Май. Беспрерывный шум городских улиц. Заходящее солнце пропускает свои последние лучи сквозь небоскрёбы и деревья сквера, где я и Шиба сейчас безмятежно гуляем, увлечённо болтая. Пока подруга отошла на несколько минут к автомату с напитками и закусками, я нарезала небольшие круги на тротуаре, как кто-то резко хватает меня за руку, разворачивая лицом к себе, и толкает к ближайшей стене, что опомниться и понять, что происходит удаётся с очень большим трудом...

• ——————— ✿︎ ——————— •