Разлом Времени: Обещание 1941

Палата Феликса погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь тихим писком мониторов и его прерывистым, болезненным дыханием. Он не спал. Глаза, широко открытые, уставились в потолок, но видели не белые панели, а дымящиеся руины деревни, лицо Джисона, искаженное ужасом перед выстрелом, и холодную усмешку Чанбина. Слезы давно высохли, оставив после себя жгучую пустоту и непостижимый ужас перед этим миром – миром без японских сапог, но и без всего, что он знал и любил. Миром, где он был призраком.

В коридоре за дверью напряжение висело плотным туманом. Слова Сынмина о призрачной тени в форме повисли в воздухе, леденя душу. Банчан нервно теребил подол больничной рубашки, его лицо было землистым.

— Призраки? Серьезно, Сынмин? – прошипел он. – Нам и так хватает одного живого призрака из прошлого! Теперь еще и мертвые шастают?

Сынмин не ответил сразу. Он стоял неподвижно, его обычно безупречная осанка слегка ссутулилась. Он смотрел на дверь палаты Феликса, но взгляд его был устремлен куда-то далеко, вглубь веков или собственной памяти. В свете ярких ламп коридора его черты казались резче, почти неестественно острыми. Тени под глазами легли глубже.

— Это не призраки в привычном смысле, – наконец произнес он, голос звучал глухо, устало, лишенный привычной стальной уверенности. – Это… эхо. Осколки боли, страха, неотпущенных душ, застрявших в момент разрыва ткани времени. Портал, который принес Феликса… он не просто открылся и закрылся. Он треснул. И трещина эта может притягивать… отголоски. Особенно сильных эмоций. Как его ярость и боль от предательства. Или… – он медленно повернулся к Хёнджину, и в его глазах вспыхнул холодный, древний огонь, – энергия того, кто был точкой входа. Твою ярость, Хёнджин. Твою скорость на грани смерти. Это тоже магниты для хаоса.

Хёнджин сглотнул. Мысль о том, что его собственные ебаные гонки могли спровоцировать этот ад, была как удар ниже пояса.

— И что, теперь эти… эхо будут тут шастать? – спросил он, стараясь звучать цинично, но внутри все сжалось.

— Возможно, – Сынмин снова отвернулся к двери. – Или хуже. Трещина может расширяться. Притягивать не только тени, но и… сущности. Или стать дверью в обе стороны. – Он замолчал, потом добавил тише, почти про себя: – Или пробудить то, что давно спит.

Банчан покачал головой.

— Это пиздец полный. Нам нужен экзорцист, а не бизнесмен, Сынмин. Какой нахуй "потенциал" ты в нем увидел? Он же сломан!

Сынмин резко обернулся. В его глазах вспыхнула та самая древняя ярость, что мелькнула секунду назад, но теперь она была ярче, нечеловечески яркой. На долю секунда его зрачки сузились до вертикальных щелочек, как у кошки, а в ауре вокруг него, казалось, промелькнуло что-то… лисье. Огненно-рыжее. Хёнджин и Банчан инстинктивно отшатнулись.

— Он ЖИВОЙ, Банчан! – голос Сынмина прогремел, низкий, вибрирующий, с нечеловеческим обертоном, от которого задрожали стекла в дверях. – Он должен был умереть там, в грязи, от пули предателя! Но он здесь! Живой! Сквозь разрыв времени! Его само появление здесь – чудо, нарушающее все законы! Его жизнь – ключ к пониманию того, что случилось! К пониманию связи между тем Чанбином и нашим! К пониманию самой природы времени! И да, – его голос понизился, но стал еще опаснее, – он сломан. Он потерял ВСЁ. Но он дышит. Его сердце бьется. И пока оно бьется… пока есть хоть искра воля к жизни… – Сынмин замолчал, резко отвернувшись. Его плечи слегка вздрогнули. Когда он снова заговорил, голос был снова ровным, но в нем слышалась глубокая, многовековая усталость. – …пока он дышит, за него стоит бороться. Потому что оставлять тех, кто должен был умереть, но выжил… это… моя старая привычка.

Хёнджин пристально смотрел на Сынмина. Вспышка нечеловеческого, отголоски странных слов… Кости Хёнджина ныли от падения, но инстинкты гонщика, чуявшего опасность за версту, кричали громче боли. Он сделал шаг вперед.

— Старая привычка? – его голос был тихим, но лезвие острым. – Сколько "старых" привычек у тебя, Сынмин? И что ты такое на самом деле? Потому что это, – он кивнул в сторону палаты, а затем на самого Сынмина, – это не просто богатый чувак с связями. Это что-то… другое. И ты знаешь о временах больше, чем должно.

Банчан замер, его глаза метались между Хёнджином и Сынмином. Воздух снова наэлектризовался.

Сынмин медленно повернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине тех слишком-знающих глаз горел странный свет – смесь печали, раздражения и… признания.

— Ты всегда был наблюдательным, Хёнджин, – произнес он наконец. Голос был ровным, но в нем не было прежней холодной отстраненности. – Даже когда гнал на своем железе навстречу смерти. И да. Я знаю о времени больше. Я знаю о боли потери всего больше. Я знаю о том, что значит быть не в своем времени… гораздо больше, чем вы можете себе представить. – Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. – Потому что мне не двадцать четыре и не тридцать. Мне… значительно больше. Гораздо больше.

Он поднял руку, и в ладони, казалось, сгустился воздух. Небольшой шар мягкого, золотистого света замерб над его кожей, излучая тепло и древнюю, дикую силу. Банчан ахнул. Хёнджин почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это было не технологией. Это была магия. Чистая, неоспоримая.

— Кумихо, – прошептал Хёнджин, вспомнив старые легенды. Девятихвостая лиса. Дух, живущий тысячу лет, питающийся энергией жизни, способный принимать человеческий облик.

Сынмин (если это имя было настоящим) слабо улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. Была мудрость бесконечности и грусть вечного странника.

— Девятихвостый, если быть точным, – поправил он. Шар света погас, растворившись. – Хотя хвостов сейчас все девять, не беспокойся. Я давно… перешел на более изысканную диету. И не питаюсь душами невинных. Обычно. – Он посмотрел на дверь палаты. – Его боль… его потеря… его ярость… они такие знакомые. Такие… человеческие. И такие хрупкие перед лицом вечности. Я видел, как рушились империи. Как умирали языки. Как исчезали целые народы. Видел миллионы таких Феликсов, сломленных войной, предательством, временем. – Голос его дрогнул. – И слишком многих не смог спасти. Потому что вмешиваться – значит нарушать ход реки времени. Это опасно. Это может обрушить все. Но иногда… – он сжал кулак, – иногда река сама выносит к твоим ногам того, кто должен был утонуть. И проигнорировать это… все равно что предать самого себя. И ту жизнь, что я так долго цепляю.

Он подошел к двери, положил ладонь на холодный металл, как будто чувствуя слабый пульс жизни за ней.

— Он выжил вопреки всему. Сквозь пулю, время и безумие этого мира. В этом есть воля. Сила. Или проклятие. Я еще не знаю. Но пока он дышит… я дам ему шанс. Шанс понять. Шанс найти свой якорь в этом море времени. Потому что бросить его сейчас… – Сынмин обернулся, и его глаза снова встретились с Хёнджином. Теперь в них не было ни ярости, ни холодного расчета. Была только древняя, нечеловеческая печаль и странная солидарность. – …значит стать таким же предателем, как тот Чанбин. А я слишком долго жил, чтобы предавать тех, кого река времени выбросила к моим ногам. Даже если это снова закончится болью.

Хёнджин молчал. Цинизм, его броня, трещал по швам. Перед ним стояло нечто древнее, могущественное и… невероятно одинокое. Существо, для которого Феликс был лишь мимолетной искрой в вечном пламени его существования, но искрой, за которую оно почему-то цеплялось.

— И наш Чанбин? – спросил Хёнджин тихо. – Тот, из 2025? Он связан с этим? С предателем?

Тень пробежала по лицу Сынмина-Кумихо.

— Кровь… она помнит, – произнес он загадочно. – Имена имеют вес. Проклятия, особенно проклятия предательства, могут эхом отдаваться через поколения. Я чувствую… связь. Тонкую, как паутина, но прочную. Между Феликсом, тем Чанбином-предателем… и нашим Чанбином. Что это – рок, карма или активное зло – я пока не знаю. Но пока Феликс здесь, а трещина во времени зияет… наш Чанбин может быть невольным магнитом для беды. Или ее источником. Я должен выяснить. Быстро.

Внезапно из палаты Феликса донесся приглушенный, но дикий крик – крик чистейшего ужаса и боли, не физической, а душевной. Потом грохот – что-то упало.

Все трое бросились к двери. Сынмин распахнул ее первым.

Феликс сидел на кровати, сбросив одеяло, его глаза были безумными, полными невыразимого кошмара. Он смотрел не на них, а в пустой угол комнаты, тыча туда дрожащим пальцем. Мониторы бешено пищали.

— Он! – выкрикнул Феликс, голос сорванный, хриплый. – Он здесь! Чанбин! Он стоит там! Смотрит! С усмешкой! В крови… вся в крови! Джисоновой крови! – Он забился, пытаясь отодвинуться от невидимой угрозы, дернул капельницу. На руке выступила алая струйка.

Банчан бросился удерживать его. Хёнджин оглядел угол. Пустота. Но воздух… воздух был ледяным и пахнул медью и пылью давно прошедших сражений.

Сынмин замер на пороге. Его глаза, теперь явно светящиеся слабым золотистым светом, были прикованы к пустому углу. Его губы сжались в тонкую ниточку.

— Не он, – прошептал Кумихо, его голос звучал как шипение. – Отголосок. Эхо его злодеяния. Его вины. Оно… притянулось. К боли Феликса. К трещине. И оно реально. Достаточно реально, чтобы убить… страхом.

Он поднял руку, пальцы сложились в странный, древний жест. Золотистый свет сгустился вокруг его ладони, нацеливаясь на пустой угол.

— Уходи, – прошипел Сынмин, и в его голосе зазвучала сила веков. – Ты уже сделал свое черное дело. Твое время прошло. Здесь тебе не место. Уходи в небытие, где тебе и положено быть!

Воздух в углу заколебался. Прозрачная, кроваво-дымчатая тень на мгновение обрела смутные очертания человека в рваной японской форме с лицом, искаженным злобой, – лицом Чанбина-предателя. Послышался едва уловимый, леденящий душу шепот – проклятие на старом корейском. Потом тень дрогнула, будто встретив невидимую преграду света от руки Сынмина, и рассыпалась, как пепел, исчезнув. Ледяной сквозняк стих. Запах крови и пыли растворился в стерильном воздухе.

Феликс обмяк в руках Банчана, рыдая беззвучно, сотрясаясь всем телом. Кошмар был реален. Даже здесь, в будущем, призрак предателя нашел его.

Сынмин опустил руку. Он выглядел… постаревшим. На мгновение. Древняя сила отступила, оставив после себя усталость.

— Видишь, Хёнджин? – он повернулся, его светящиеся глаза поймали взгляд гонщика. – Это только начало. Трещина притягивает тьму из прошлого. И наш Чанбин… – его взгляд стал тяжелым, – он следующий в очереди. Потому что кровь предателя зовет свою жертву. Через время. Через поколения. Я найду его. И мы должны быть готовы. Ко всему. Потому что следующее "эхо" может быть сильнее. Или… – он посмотрел на Феликса, которого Банчан укладывал обратно, успокаивая, – …оно может прийти не за Феликсом. Оно может прийти ЗА НАШИМ Чанбином. И закончить то, что началось в 1941 году. Уже здесь. В нашем времени.