Звонок из тени.
Ава не сразу поверила глазам, когда на экране высветилось «Папа».
Она застыла, всматриваясь в телефон, пока сердце глухо билось где-то в горле.
За всё время, что она жила здесь, он не позвонил ни разу.
Она уже начала думать, что он просто забыл её.
Но вот он.
Звонит сам.
Ава провела языком по сухим губам и осторожно нажала на кнопку ответа.
— Алло...?
— Доченька! — раздался в трубке его голос, тёплый, счастливый, полный какой-то такой радости, что у неё тут же защипало глаза.
Ава прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся всхлип.
Боже...
Сколько лет она не слышала в его голосе этого?
Сколько раз она хотела набрать его номер, но останавливала себя, боясь услышать холодное, отстранённое «я занят»?
А теперь...
— Папа... — голос дрогнул, и она зажмурилась, силясь взять себя в руки.
— Как ты там, милая? Как ты, моя девочка?
Она попыталась ответить, но ком в горле стал слишком большим.
Отец звонил сам.
Звонил, потому что скучал.
Звонил, потому что помнит о ней.
И этого было достаточно, чтобы весь мир на секунду перестал быть таким холодным.
— Как ты, моя тёмненькая? — голос отца был низким, спокойным, почти ласковым.
Ава глубоко вдохнула, пытаясь не задрожать.
Когда в последний раз она слышала его голос? Он почти исчез из её жизни после отъезда. Ни звонков, ни сообщений. Иногда ей казалось, что он просто стёр её из памяти.
Но вот теперь он сам набрал её номер.
— Я в порядке, пап, — выдохнула она.
На секунду воцарилась тишина.
Только сердце Авы глухо билось в груди, отзываясь глухой тоской.
Она и Даниил всегда были другими. Единственные, кто унаследовал материнские тёмные волосы. Остальные — Святослав, Милорад, Ярдан — были светлыми. Белокурые, холодные, вылитые отец.
А вот Тристан...
Ни туда, ни сюда.
Русые волосы, словно впитавшие в себя две крови — светлую и тёмную, не смешавшиеся, а переплетающиеся в хаотичном порядке.
— Как ты, моя девочка? — повторил отец, и в его голосе было что-то... настоящее.
Ава не сразу ответила.
Она скучала.
Но перед ней стоял не просто отец.
Перед ней стоял Иоанн Богданов.
Человек, чьё имя произносили шёпотом.
***
Пятый сын в семье мафии.
Тот, кто не должен был стать наследником.
Но жизнь распорядилась иначе.
Он родился в огромной семье: семь братьев, одна сестра.
И в этом мире не было места слабости.
С самых ранних лет их учили жить по законам силы. Не прощать, не жалеть, не уступать.
Но никто не думал, что его сердце станет камнем так рано.
В шесть лет его похитили. Итальянцы. Они хотели сломать его отца. Запугать. Выбить страх через ребёнка.
Они избивали его. Лишали еды, воды. Держали в сыром подвале. Но он не плакал. Не умолял. Не боялся. Ему было шесть лет.
И когда в очередной раз его бросили на пол, дожидаясь, что он начнёт просить пощады, он только хрипло рассмеялся.
— Убейте меня, — сказал он.
Тишина. Итальянцы растерялись.
Он сбежал той же ночью. Сам.
Когда он вернулся домой, отец встретил его объятиями. Словно ничего не произошло. Словно он не знал правды. Но что-то внутри уже сломалось.
Семь лет. Десять.
Оно продолжало гнить изнутри. А потом случилась авиакатастрофа. Три старших брата разбились насмерть. И в тот момент он почувствовал что-то странное.
Ничего.
Абсолютную, ледяную пустоту.
Потом ещё одна смерть — брата убили в перестрелке. Но ему было плевать. К тому моменту он уже перестал чувствовать что-либо вообще.
Семья? Власть? Друзья? Бессмысленно. Он хотел другого. Крови. Власти над болью. Он начал пытать животных. Сначала ради любопытства. Потом ради удовольствия. Но животные быстро наскучили.
К двадцати трём он потерял интерес ко всему. Женщины. Деньги. Боль. Вот три вещи, которые его развлекали. Но только третье приносило настоящее удовольствие. И тогда он перешёл на людей.
Светозар, его старший брат и новый глава мафии, понял, что брат становится проблемой.
Опасной.
Непредсказуемой.
Такой, что могла разрушить всю семью. Его нельзя было просто убрать. Но и оставлять без контроля — тоже нельзя. Поэтому он отправил его в ФСБ.
Там, где его темные желания стали официальной работой. Преследовать. Ловить. Пытать. Уничтожать. Теперь он делал то же самое, но под государственной защитой. Теперь ему даже не приходилось скрываться. Теперь у него была идеальная работа.
— Достали, помирать. Я за них всю работу делать должен? — отец склонился над полом, вытирая окровавленные руки об мятую рубашку связанного перед ним американца.
Человек еле дышал. Посол США.
Перешёл дорогу не тем людям.
А главное — не той стране.
Иоанн Богданов даже не выглядел раздражённым. Скорее уставшим. Он знал, что рано или поздно это случится. Светозара нашли мертвым. Просто валяющимся на грязной московской улице.
Без всякой театральности.
Без предупреждений.
Просто ещё одно разлагающееся тело в грязи. Но отец лишь хмыкнул. Тот, кто жил в мире крови и предательства, не мог умереть иначе.
После него встал Волхв.
Ещё один брат. Ему было абсолютно плевать на мафию. Он не хотел власти, не хотел крови, но деваться было некуда. Отец моего отца, мог бы забрать власть себе, но устав мафии был против. Зато он мог отдать её другому сыну. Так он и сделал. Добрыня стал новым главой мафии России.
А отец?Ему это было нужно. Отец же только плечами пожал. Он и без того стоял выше всех них. В тот момент он уже поднялся.
Многие считали, что мафия — это преступность, теневая сторона общества, враг закона. Но не в России. Здесь всё было иначе. Здесь мафия была государством в государстве, не просто частью системы — её фундаментом. Без Богдановых не принимались решения, без их согласия не заключались крупные сделки, без их воли не начинались войны.
Они не прятались в подвалах и не скрывались от правосудия. Они и были этим правосудием. Их люди работали в структурах власти, держали под контролем суды, контролировали армию и разведку. Они не боялись камер, не убегали от прессы, не скрывали своих лиц.
Для большинства мафия была теневым миром, но для России — официальной силой, действующей на благо страны. Они разрабатывали оружие, финансировали секретные операции, устраняли угрозы, которые не могли решить дипломаты. Их работа не афишировалась, но без неё страна рухнула бы в хаос.
Иоанн Богданов знал это лучше всех. Он никогда не стремился к власти, но власть сама шла к нему. Он был частью этой системы, был её ядром. И каждый, кто пытался это изменить, исчезал.
Он стал руководителем ФСБ Российской Федерации. Теперь он был тем, кто отдавал приказы. Кровь и пытки были теперь его законной привилегией. И теперь он должен был присутствовать на всех операциях. Будь то роды или массовый митинг.
Тот день был обычным. Ещё одно задание. Больница.
Информация была простая: готовится теракт. ФСБ должны были перехватить угрозу. Но отцу было неинтересно. Он шёл не за тем, чтобы помочь. Он искал новую жертву. Нового объекта для игры. Но планы прервались. Всё пошло не так. Совсем не так.
Операция не предвещала ничего сложного. Обычная больница, сведения о готовящемся теракте, отработанная схема задержания. Отец даже не особо вникал в детали — приказ был прост: перехватить угрозу, зачистить территорию, предотвратить панику. Но он был там не ради защиты граждан и не ради благой миссии. Он шёл за другим.
Пока оперативники занимались подготовкой, он скользил взглядом по коридорам, проходя мимо палат и реанимационных боксов. Ему неинтересны были террористы. В этом здании находились десятки людей, которых можно было сломать, изучить, проверить их предел. Всегда можно было найти того, кто заслуживал наказания или просто был не в том месте, не в то время.
Но в тот момент что-то изменилось. Он заметил её.
Обычная медсестра, с усталым лицом и быстрыми движениями. Не из тех, кто привлекал внимание, но что-то в ней зацепило. Может быть, взгляд — цепкий, внимательный, без страха. Или манера держаться — собранная, выверенная. Она не дрожала под его взглядом, не отворачивалась, как делали многие. Это раздражало. Или, напротив, вызывало интерес.
А через минуту прогремел первый взрыв.
Всё произошло слишком быстро. Взрыв разорвал воздух, ослепив вспышкой, оглушив звоном в ушах. Осколки стекла разлетелись по коридору, крики смешались с грохотом падающих конструкций. Оперативная группа рванулась вперёд — кто-то падал, кто-то уже стрелял в смутные тени, появившиеся за облаком пыли.
Отец должен был действовать по инструкции: прикрыться, отдать команду, заняться ликвидацией угрозы. Но он этого не сделал.
Он увидел, как она падает.
Она пыталась выбраться из-под рухнувшего шкафа, зажимая рану на руке. Кровь медленно стекала по запястью, капая на белый халат. Иоанн не знал, что именно заставило его броситься к ней. Он даже не успел подумать. Просто шагнул, схватил её за талию и потащил в укрытие.
Псих Богданов, спас девушку.
Она была изумительна. Весь её облик казался чем-то диким и в то же время завораживающим. Смуглая кожа, будто пропитанная солнцем южных степей. Глаза — чистый, глубокий синий, как небо перед грозой. Ярко выраженные черты лица, тёмные прямые волосы, красиво очерченные губы. И этот нос — гордый, идеально вписывающийся в её лицо, придающий образу нотку аристократичности.
Она тяжело дышала, приходя в себя, а он всё ещё держал её за руку, чувствуя, как горячая кровь пульсирует под пальцами.
— Жива? — холодно бросил он, хмурясь.
Она кивнула, всё ещё не в силах говорить.
Оперативники уже штурмовали здание, стрельба постепенно стихала, но он не двигался. Просто смотрел на неё, пытаясь понять: какого чёрта он только что сделал?
После того случая в больнице Иоанн не думал, что когда-нибудь снова увидит Адриану. Но судьба распорядилась иначе. Они сталкивались случайно — то на допросах, где она оказывалась свидетелем, то в коридорах ФСБ, когда её привлекали как эксперта-медика. Она всегда была спокойной, сдержанной, но с каким-то внутренним огнём. Она не боялась его, а может, просто не показывала страха.
Они начали общаться. Сперва коротко, на грани служебного этикета. Потом чуть больше — он задавал вопросы, она отвечала, иногда с лёгкой усмешкой, иногда отводя взгляд. Он наблюдал за ней, изучал её привычки, жесты, выражение лица. Внутри было странное ощущение. Не похоже на привычный азарт, не похоже на ту хищную жажду, что он испытывал к другим женщинам. Это было... иначе.
— Почему ты не смотришь на меня так, как другие? — однажды спросил он её, когда они остались вдвоём после допроса.
— Как именно? — Адриана подняла бровь.
— С ужасом. С отвращением. С мольбой не приближаться.
Она задумалась, потом пожала плечами:
— Ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно. Но если бы было действительно всё равно, ты бы не задавал этот вопрос.
Ему не понравилось, что она его поняла.
Когда умер Добрыня, мафия замерла в ожидании. Все боялись, что власть перейдёт к «психу Богданову». Они знали его репутацию. Знали, что он мог сделать с человеком. Он не был политиком, не был дипломатом, не был миротворцем. Он был хищником.
Но, к всеобщему удивлению, с ним мафия расцвела.
Он наладил контакты с другими кланами, выстроил систему поставок оружия, провернул сделки, от которых выигрывала не только мафия, но и страна. Его жестокость была избирательной — он не устраивал хаос ради хаоса. Он правил с холодным расчётом, без ненужных всплесков эмоций.
И при этом он не ушёл из ФСБ. Теперь он совмещал всё. Руководил мафией. Присутствовал на спецоперациях. Вёл переговоры. Зачищал неудобных людей.
Адриана стала его женой не сразу. Она сопротивлялась, ускользала, не принимала очевидного. Он не делал предложений. Не покупал цветы. Он просто приходил. Был рядом. Заставлял её привыкать к своему присутствию.
— Ты вообще умеешь ухаживать за женщинами? — как-то раз спросила она с усмешкой.
— Я умею делать так, чтобы женщина принадлежала мне.
— Это не одно и то же.
Он не ответил. Но в итоге она всё равно оказалась его.
Она стала матерью шестерых детей. Святослав, Тристан, Милоард, Ярдан, Ава, Даниил. Смешение крови. Она — наполовину бразильянка, но полностью русская по духу. Их дети взяли и его жесткость, и её мягкость.
Однажды, когда они сидели в кабинете, и малыши шумели в другой комнате, он усмехнулся:
— Я не планировал быть отцом.
— Я тоже не планировала выходить за психа, — спокойно ответила Адриана, наливая себе чай.
Он посмотрел на неё, прищурился.
— Жалеешь?
Она поставила чашку, взглянула прямо в его глаза и, улыбнувшись, сказала:
— Ни капли.
Длинная история, но папа всегда рассказывал её с какой-то неожиданной теплотой. Его голос, обычно хладнокровный и расчётливый, менялся, когда он говорил о матери, о семье, о детях. В эти моменты он не был ни главой мафии, ни руководителем ФСБ, ни тем, кого называли «психом Богдановым». В эти моменты он был просто отцом.
Ава сидела, прижимая телефон к уху, слушая его низкий голос. Он был таким родным, и в то же время таким далёким.
— Ава, — в его тоне прозвучала лёгкая усмешка, — Даниил звонил мне... Сказал, ты хочешь в Россию?
Она резко выпрямилась.
— Пап... — она стиснула зубы, не зная, как продолжить.
— Что? Это неправда?
Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось скрытое напряжение. Как будто он уже знал ответ, но хотел услышать его от неё.
— Нет, — выдохнула она. — Это правда.
На другом конце провода повисло молчание. Она услышала, как он вздохнул, медленно, задумчиво.
— Ты уверена?
Она закрыла глаза.
— Да.
— Я что-то придумаю, — его голос звучал твёрдо, без колебаний. — Но одна ты не поедешь. Итальянская мафия что-то замышляет, мне не нравится их настрой. Я найду того, кто поедет с тобой.
Ава вскочила с места, едва не уронив телефон.
— Спасибо, пап! Спасибо! — эмоции захлестнули её, в голосе звучала искренняя радость.
— Не радуйся раньше времени, темненькая, — сухо бросил отец. — Я не знаю, когда и как это сделаю. И не факт, что тебе понравится тот, кто поедет с тобой.
Ава закатила глаза.
— Главное, чтобы я оказалась дома...
— Именно.
Отец помолчал, и в тишине Ава почувствовала, как что-то внутри него колеблется. Секунду спустя он заговорил уже мягче, почти устало:
— Ты хоть держи меня в курсе. А то от тебя ни слуху, ни духу.
Она сжала телефон сильнее, вдруг ощутив вину.
— Я не хотела отвлекать тебя...
— Перестань, Ава, — резко оборвал он. — Ты моя дочь. Ты можешь звонить мне, когда угодно.
— Как там мама? — тихо спросила Ава, опускаясь обратно на кресло.
Отец выдохнул, на мгновение замолчал.
— Как всегда. Устроила переполох из-за новой охраны. Говорит, что её раздражает, когда за ней ходят по пятам. — В голосе сквозила усталость, но и тёплая нотка тоже проскользнула.
Ава улыбнулась. Ну конечно. Мама всегда была против чрезмерной безопасности, считая, что и без того справится.
— И что ты сделал?
— Переставил охрану так, чтобы она их не замечала. Думает, что отменила всё к чёрту, — усмехнулся отец. — А они всё равно следят.
Ава хмыкнула, представляя, как Адриана гордо ходит по особняку, уверенная, что победила в этой вечной игре с Богдановым.
— Ещё недавно ругалась на Ярдана, что он редко бывает дома, — продолжил отец. — Как будто сама не знает, какой у нас график.
— Ну, пап, ты же знаешь маму. Она хочет, чтобы все мы сидели под её крылом.
— В этом вся она.
Ава ощутила тёплое чувство в груди. Как же ей не хватало этих разговоров...
Отец долго молчал, давая ей возможность ответить. В этом молчании сквозила не только терпеливость, но и лёгкое напряжение. Он знал, что если Ава не отвечает сразу, значит, есть что-то, что она скрывает.
— Как учёба? — наконец спросил он, немного смягчив голос.
— Отлично, вроде бы... — Ава поёрзала на месте, хотя знала, что отец её не видит.
— Корейская мафия? Хисын? Юлиан?
Она вздрогнула. Вот уж кого-кого, а его внимания к этим деталям не ожидала.
— Юлиан... хороший, — ответила быстро, почти слишком.
— А...? — Отец намеренно выдержал паузу.
Ава сжала губы.
— Хисын? — уточнил он.
Она глубоко вдохнула.
Ава сжала телефон, подбирая слова. Что сказать? Как объяснить?
— Не знаю, что сказать, — наконец выдохнула она.
Отец фыркнул, но не стал давить. Он знал её слишком хорошо, чтобы заставлять говорить насильно.
—Не знаешь, значит, есть что сказать, но не хочешь, — усмехнулся отец, но в голосе не было ни осуждения, ни раздражения.
Ава закусила губу. Конечно, он всё понял. Отец всегда понимал.
— Он не изменился? — спросил он, после короткой паузы.
Ава чуть не рассмеялась. Изменился? Хисын стал ещё хуже, ещё наглее, ещё холоднее.
— Нет, — тихо ответила она.
— И ты всё равно возле него, — больше констатация, чем вопрос.
Она закрыла глаза.
— Я не выбирала, — прошептала.
Отец усмехнулся.
— Никто из нас не выбирает. Но ты всегда можешь решить, как себя вести.
Ава тяжело вздохнула.
— Пап... Я просто хочу домой.
— Я знаю, моя темненькая. Я что-нибудь придумаю.
Эти слова были единственным, что сейчас её успокаивало.