Два командира

Дисклеймер: в главе присутствуют жестокие моменты. Автор не несет цели кого-либо оскорбить и тем более ничего не пропагандирует.

Учите и любите историю :)

___________________________

- Госпожа гауптман!

Ты оторвала голову от карты и посмотрела в сторону двери. В проёме стоял солдат с испуганными глазами и сложенными по швам руками.

- Что? - спросила ты.

- Русские были замечены на северо-востоке от леса. Отряд из двадцати человек, с ними четыре танка.

- Как? - рявкнула ты. - Вчера там стояли части Кляйна, их уже нет?

- Так точно, госпожа гауптман, - ответил солдат, прикрыв на секунду глаза. - Те части снялись сегодня ночью и ушли дальше на восток. Русские обошли их и движутся по направлению к складам. Среди солдат паника.

- Пресечь всякую панику! - громко сказала ты, обходя стол. - Как давно они пересекли нашу линию?

- Десять минут назад.

Толкнув солдата в плечо, ты вышла из дома. Солдат пошёл за тобой.

- Подкрепления нет? Только четыре танка и кучка солдат?

- Так точно, - ответил солдат.

К вам подбежал паренёк. Остановившись прямо перед тобой, он резво щёлкнул каблуками и громко сказал, не обращая внимание на испуганные глаза солдата:

- Госпожа гауптман! Русские прорвали нашу линию в двух местах и движутся на склады! С левого фланга прорвалось два танка, с правого - тоже два.

- Как в двух? - удивилась ты. - Вы что делали всё это время?!

- Извините за дерзость, госпожа гауптман, но вы сами изволили не посылать разведчиков накануне! - громко вскричал молодой солдат, смотря куда-то за твою спину.

- Под трибунал пойдёшь! - крикнула ты, толкая парня и оборачиваясь к солдату, стоявшему за твоей спиной: - Поднимай всех!

- Так точно, госпожа гауптман!

***

Солнце красным шаром закатывалось за горизонт, спрятавшись за дым от пожарища. Село горело и один из складов тоже, но внезапный прорыв русских был ликвидирован.
Ты ходила по улицам, оценивала ущерб и боялась подходить к складам. Тёплый южный ветер доносил до тебя запах горевшего хлеба. Склад с продовольствием частично сгорел, а вот с горючим... Ты принюхалась. Нет, в воздухе не пахнет бензином, значит, до него русские не добрались. Ты облегчённо выдохнула и кликнула своего адъютанта. Через несколько минут к тебе подбежал тот самый солдат с испуганными глазами.

- Леманн, доложи, - коротко сказала ты, поворачиваясь к нему спиной.

- Склад с продовольствием частично сгорел, с горючим... - начал Леманн.

- Знаю, дальше, - перебила ты.

- Убитыми - десять человек, ранеными - пятнадцать.

- Танки, мне нужны танки, - процедила ты сквозь зубы, хотя сама знала ответ.

- Три машины не подлежат ремонту, четыре - можно восстановить, - испуганно сказал Леманн.

- Итого, сколько было и сколько осталось? - спросила ты, сжав заведённые за спину руки, что заметил Леманн.

- Было пятнадцать машин, - медленно начал тот, - четыре - временно выведены из строя, в том числе два Pz. IV. Три машины потеряны безвозвратно. Итого, в настоящее время рота располагает восемью машинами на ходу. Одиннадцать машин всего, учитывая те, которые находятся в ремонте.

- Скверно, Фриц? - ты обернулась, назвав адъютанта по имени, отчего того всего передёрнуло: называние его по имени означало твой неизмеримый гнев.

- Так точно, госпожа гауптман, - наконец согласился он, ожидая криков.

Но ты молчала, пронзая своего адъютанта взглядом. Фриц смотрел на твои ноги, опустив голову, как ребёнок, который искренне не понимает, чем он провинился перед взрослым.

- Приготовь бумаги, я буду писать рапорт, - тихо сказала ты.

Фриц испуганно глянул на тебя, но, столкнувшись с твоими ярко-голубыми глазами, щёлкнул каблуком, сказал: «Есть!» и ушёл.
Ты же выловила из толпы солдат того парнишку, который накануне боя упрекнул тебя разведчиками, и, отойдя с ним от домов, замахнулась на него рукой, отчего парнишка, весь сжавшись, присел и закрыл лицо руками.
Твоя рука повисла в воздухе. Ещё секунда и ты бы ударила непутёвого солдата по лицу, но передумала, вспомнив, что избиение подчинённого может повлечь за собой последствия.

- Донос напишу! - рявкнула ты, тряся рукой в воздухе. - В штрафную роту пойдёшь, если не под трибунал! Понял?!

Паренёк отчаянно закивал головой, продолжая закрывать лицо руками. Ты опустила руку и, развернувшись, ушла от него, сама не понимая своего импульса напугать этого солдата.
Парень же продолжал закрывать лицо руками, а когда понял, что перед ним никого нет, на трясущихся ногах вернулся к своим сослуживцам. Те сочувственно смотрели на него, и парень, не выдержав их жалости, готов был расплакаться.

Его звали Вилли. Ему исполнилось девятнадцать лет в минувшем июле, служил он связистом в твоей роте, хотя мечтал стать лётчиком или, на крайний случай, моряком, но не прошёл, пришлось идти в пехоту. Вилли рассчитывал на легкую службу, которую обещали ему на сборах, поэтому так наивно рассказывал тебе всё - и удачи, и неудачи - и искренне удивлялся, когда, указав на какую-нибудь твою оплошность, получал от тебя выговор и очередную угрозу трибуналом. Он думал, что в армии справедливости больше, чем на гражданке, что иерархия видна только в званиях, что на самом деле генерал (в нашем случаем гауптман) любит всех одинаково и с радостью принимает критику от своих подчиненных. Но Вилли попал к тебе - гауптману Адлер, к человеку, который очень ревностно относится к воинской дисциплине и который, почувствовав власть, не побрезгует использовать её.

Из всех своих солдат и танкистов ты признавала только своего адъютанта - Фрица Леманна, который прошёл с тобой от Греции до Востока. Тебе льстило, что Леманн, этот матёрый солдат, выше тебя на голову и старше лет так на пять, побаивается тебя, и всячески пыталась понять, кроется ли за этим страхом уважение, которое обычно бывает в таких случаях.
Но помимо страха Леманна тебе льстили и покорные лица твоих солдат. А чтобы узнать, уважают ли они тебя, ты заглядывала им в глаза во время построений, но те, не выдержав и минуты, отводили взгляд либо тебе за спину, либо на твой подбородок. И, не добившись истины, ты для себя решила - они боятся и уважают тебя, а это главное.

Но вернемся к Вилли, который стоял, окруженный своими сослуживцами, и не знал, что делать. Если он начнёт жаловаться, то он, Вилли непременно это знал, расплачется, а если будет молчать, то другие пристанут к нему с расспросами, и тогда он всё равно заплачет.

- Ну а что ты хотел, Вилли? - спросил кто-то. Вилли обернулся и увидел стоящего за забором ефрейтора, держащего в зубах сигарету. - Армия - не гражданка, здесь в разы хуже.

- Но ведь госпожа гауптман (солдаты всегда добавляли к твоему званию «госпожа». Было ли то от страха того, что ты ходишь где-то рядом, или от привычки - солдаты сами не знали, но привыкли к этому) действительно допустила ошибку. Накануне приходил майор, который требовал произвести разведку, а госпожа...

- Тц! - цыкнул на него подошедший ефрейтор. Вилли испуганно осёкся и замолчал. - Знаю, что не твоя вина, - шёпотом продолжал ефрейтор, - но перед госпожой гауптман лучше молча во всём соглашаться, себе дороже будет.

И ефрейтор, сплюнув густую слюну сквозь зубы, развернулся, но тут же опять повернулся к Вилли и с улыбкой добавил:

- А трибунала ты не бойся. Мне только что повстречался адъютант госпожи гауптман, который сказал, что она передумала писать донос на тебя. Поэтому живи.

Вилли нервно хохотнул, утёр рукавом нос и улыбнулся. Солдаты, стоявшие рядом, тоже улыбались, хлопали Вилли по плечу и поздравляли его со вторым днём рождения, которых у парня с момента начала службы в твоей роте набралась целая уйма.

***

Ты действительно передумала писать донос на Вилли, потому что в тот самый момент, когда ты достала бумагу, тебе позвонили. Небольшой чёрный телефон разрывался от звонка, отчего ты, замерев с перьевой ручкой в руке, недоумённо уставилась на телефон.
Боязливо подняв трубку, силясь унять дрожь в пальцах и в голосе, ты сказала:

- Гауптман Адлер, 5-я рота.

- Гауптман Адлер! - послышался радостный голос, показавшийся тебе знакомым. - Это гауптман Гартунг, 6-я рота.

«Клаус! - мысленно обрадовалась ты. Приятное чувство счастья разлилось в твоём теле, ноги почти подкосились, но ты смогла удержаться. - Боже, Клаус, какими судьбами? Как ты здесь оказался? И ведь совсем рядом со мной!».
Все мысли, пронёсшиеся в голове за эти несколько секунд, тебе хотелось высказать Клаусу, но ты молчала, изо всех сил сдерживая себя.
По ту сторону трубки тоже молчали. Должно быть, Клаус ожидал, что ты начнёшь расспрашивать его, но парень ошибся.
Молчание длилось от силы секунд десять, но оно было настолько неловким, что ты на расстоянии почувствовала, как загорелись кончики ушей Клауса.
Ты махнула рукой Леманну, стоявшему у двери, и тот вышел, оставив тебя одну.

- Гауптман Адлер, - заговорил Клаус. - 6-я рота будет.

«Не говори, что будет! Не говори, где будет! Не говори!» - мысленно молила ты парня, боясь, что разговор могут перехватить русские.

- Поняла, - резко сказала ты, не вытерпев.

Клаус понял тебя и назвал цифру, которым было отмечено поле на карте. Оно находилось за лесом, на востоке. К этому самому полю тянулось шоссе, по которому этой ночью 5-я и 6-я роты должны будут соединиться и двинуться дальше на восток, где потом примкнут к остальным частям батальона, от которого отстали. На краю поля, почти у самой лесополосы, раскинулось небольшое село Рожевка, в котором кое-как и умещался 2-й батальон - батальон, в состав которого и входили 5-я и 6-я роты.

«Встретимся скоро, по пути и поговорим», - подумала ты и, положив трубку, предварительно попрощавшись с Клаусом, села на место.
Радостная весть о близком нахождении Клауса значительно подняла тебе настроение, поэтому, взглянув на пустой лист бумаги, на котором должен был быть написан донос на Вилли, ты улыбнулась и убрала его обратно в ящик, оставив до лучших времён.

- Я не видела его ещё с Австрии! - тихо говорила ты, покачиваясь на стуле. - Эх, как он, наверное, изменился с тех пор! И ведь тоже гауптман, подумать только! Я-то думала, что по службе он обгонит меня, ан нет! Вровень с ним идём!

Ты завела руки за голову и прикрыла глаза.

- Э-эх! - протянула ты, выгибаясь. - Скоро опять загремят выстрелы, загрохочут тяжёлые гусеницы и опять запахнет порохом! Скоро мне выпадет шанс в полной мере проявить себя в бою и прославиться. Европа по сравнению с Россией - шелуха от семечки...

Ты осеклась.

- Шелуха от семечки? - переспросила ты себя. - Что за бред? В Европе мы воевали с людьми, а здесь, - ты выглянула в окно.

Вечерние сумерки лежали на земле, но вся улица горела огнями фар: солдаты были готовы покинуть село и стояли при всём параде, дожидаясь от тебя приказа выдвигаться. На часах было только восемь вечера, а выходить надо в полночь.

- Леманн! - ты открыла окно и крикнула своего адъютанта, который сидел во дворе. - Леманн! Скажи, чтобы глушили моторы и прекращали светить фарами. Мы выдвигаемся в полночь.

- Так точно, - ответил Леманн и вышел со двора.

Ты осталась стоять у раскрытого окна.

- Не-ет, эти русские - зверьё, поэтому мне и страшно с ними воевать, - размышляла ты. - Зверьё не пощадит, у него нет норм морали, нет человеческих качеств... Но зверьё безобразно тупое! - воскликнула ты. - Со зверьём воевать легче, потому что его проще обхитрить, чем человека! Россия не сдалась за месяц, как Франция, только потому, что она огромна! И мы напали на неё потому, что земли этого зверья - наши земли! Зверьё не умеет ими управлять, они им не нужны.

Ты полной грудью вдохнула душный воздух лета, пропитанный бензином и дымом. Пожары потушены, оставшееся продовольствие из склада было вытащено и теперь тебе предстояло только дождаться назначенного часа.
Это время покоя, отпущенного тебе свыше, ты провела на завалинке, разглядывая над собой небо, сплошь усыпанное звёздами.

***

- Клаус, дорогой! Как я рада тебя видеть!

Ты шла мимо движущийся колонны техники, раскинув руки в стороны для объятий, к молодому парнишке в старом запачканном танковом комбинезоне. Клаус сидел в командирской башенке своего танка, неподвижно стоящешо на обочине, и смущённо улыбался тебе, а когда ты подошла совсем близко, он спрыгнул на землю и был заключён в твои крепкие объятия.

- Сколько лет, сколько зим, - первая начала ты, когда Клаус отстранился от тебя. - Ну, рассказывай, как твои дела?

- Жив-здоров, как видишь, - отвечал парень. - На прошлой неделе гауптмана дали, теперь ротой командую. В начале этой кампании прошлого командира контузило сильно, а на днях, как мне сказали, он скончался.

Твоя улыбка на миг исчезла.

- Не порть радость первой встречи такими хмурыми новостями, - сказала ты, пытаясь отшутиться, но Клаус уловил в твоих словах серьёзный тон. - Мне жаль твоего командира. В начале такого великого дела взять - и умереть!

Клаус неопределённо пожал плечами:

- Признаться честно, некоторым кажется, что ему в какой-то степени даже повезло умереть так рано, - парень взглянул на тебя и встретился с твоим взглядом - тем самым взглядом, от которого у него появлялись мурашки на спине. Клаус поспешно уточнил: - Я хотел сказать, что эта кампания для нашей роты началась не так легко, как Французская или Греческая. С первых недель мы понесли большие потери и к тому же отстали от батальона.

- Просто вам достался неудачный участок наступления, - сказала ты. - У меня вот с людьми всё в порядке. Накануне, правда, несколько русских мерзавцев попытались атаковать село, где располагалась моя рота, но эту атаку я быстро ликвидировала.

Клаус испуганно покосился на тебя, услышав про прорыв русских, и сказал:

- Я слышал про это. Майор уже осведомлён. Не знаю, вызовет он тебя или нет из-за этого, но я бы на твоём месте подготовился.

Ты тяжело вздохнула и посмотрела в сторону головы колонны, где были твои танки.

- Что-то какая-то не радостная у нас с тобой встреча получается, - сказала ты, снова посмотрев на Клауса и складывая руки на груди.

- Место для разговора неудачное, - Клаус опять пожал плечами (это было его любимым движение ещё со времён училища).

- Да, в этом ты прав, - согласилась ты. - Ладно, я пойду к своей машине. Ты замыкаешь колонну?

- Нет. У меня неполадки с двигателем, - Клаус махнул рукой за свой танк, где ты увидела копошащиеся фигуры его экипажа. - Я займу своё место как только неполадки будут устранены. Надеюсь, мы сможем встретиться в Рожевке и поговорить по душам.

Ты кивнула, развернулась и зашагала в сторону своей машины, которая стояла на обочине и дожидалась тебя вместе с твоим экипажем.

***

- Ну, рассказывай, - ты сидела за столом перед Клаусом и хитро-сощуренными глазами следила за его передвижениями по маленькой комнатке. Парень обустраивал помещение для своих связистов, которые должны были тут некоторое время размещаться.

Из-за разрушенной стены, которая была за твоей спиной, в комнате было прохладно, но зато отчетливо-ясно слышались звуки сверчков и разговоры стоявших на улице караульных.

- Расскажу я тебе мало, - сказал Клаус, наконец усаживаясь перед тобой. - Я по большей части в резервах был. На передовой редко когда бывал.

Ты удивилась, дугой изогнула свою бровь:

- А как же ты тогда в гауптманы попал?

- Т/и, - начал Клаус. - Звание проще получить, будучи при штабе, а не на передовой. На передовой ты получишь награду, а не чин.

- На передовой можно получить и чин, и славу, и награду, - заметила ты, водя тонким пальцем по столу. - Или ты боишься умереть?

- А ты не боишься? - уголки губ Клауса поднялись вверх, создавая добродушную ухмылку. - Все боятся смерти, только вот не все показывают это в открытую, потому что стесняются. Только глупый человек будет утверждать, что он не боится умереть.

- В этом я с тобой соглашусь, Клаус, - ты нарочно выделила его имя в конце. - Выходит, что слава тебе не нужна?

- Зачем она мне? - посмеялся Клаус. - У меня нет в планах выйти замуж за какого-нибудь достопочтенного офицера.

Парень подмигнул тебе, отчего ты вся вспыхнула и покраснела, как маленькая девочка. Клаус по-доброму рассмеялся и ласково спросил:

- Что, всё ещё мечтаешь о нём?

Ты опустила голову и, скрывая улыбку, начала говорить:

- Ладно, так и быть, расскажу и о себе.

Клаус, подбадривая, закивал головой. Ты же начала свой рассказ:

- С тех пор, как меня отправили из Австрии в Польшу, я поняла, что находиться на фронте, прямо на первой линии, страшно, но невероятно почётно. Так легче, понимаешь? Если ты постоянно мелькаешь перед командиром не с папкой в руках, а с рацией, и не в душном кабинете, а на голом поле, изрытом воронками, то так в разы проще выбиться из рядового командира танка в командира взвода, а потом и роты. В декабре 1939 года я была отправлена в офицерское училище, проучилась там несколько месяцев, а потом вернулась на передовую. Тогда была Франция, на которую я, кстати, успела попасть, потом Греция, потом отпуск и теперь я здесь. В принципе, моя биография особо не отличается от биографии почти любого другого солдата. Да и тебе это не особо интересно, так?

- Так, - согласился Клаус. - Но я вижу, что со времен училища ты особо не изменилась. Выглядишь только старше, но старым принципам не изменяешь.

- Я до сих пор думаю, что у менять есть шанс обратить на себя внимание фюрера, - вздохнула ты, кладя голову на руку. - Ты не знаешь, там про меня говорят?

- С чего ты решила, что я знаю, о чём там говорят? - удивился Клаус.

- Ну, ты же при штабах обитал, - ответила ты.

- У меня не такие важные штабы, не генеральские, - сказал Клаус. - В моём окружении про тебя не знают. А в каком-нибудь штабе, может быть, дух твой и летает где-нибудь.

Ты тяжело и горестно вздохнула.

- Но с твоим завидным упорством ты добьешься того, чего хочешь, - поспешил утешить тебя Клаус. - Уж я-то точно в тебе не сомневаюсь.

- Я знаю, - ответила ты и обернулась на шум со спины.

В темноте вишнёвого сада виднелась чья-то фигура, шагавшая к тебе.

- Леманн, ты? - спросила ты, узнавая по шагам своего адъютанта.

- Да, госпожа гауптман, - послышалось в ответ.

- Что случилось, Фриц?

Твой дружелюбный тон напряг адъютанта, но, когда мужчина подошел ближе, он увидел Клауса, сидящего с тобой за одним столом, и всё понял.

- Господин майор желает вас видеть, госпожа гауптман, - отрапортовал Леманн, приложив пальцы к козырьку.

Со стороны Клауса послышался тяжёлый вздох. Ты закусила губу и упёрла взгляд на носки своих сапог. Леманн продолжал стоять, не отнимая руки от фуражки.

- А он в хорошем расположении? - спросила ты.

- Не могу знать, госпожа гауптман. Он передал это через своего адъютанта.

- Майор всегда занят, - задумчиво сказал Клаус. - Он почти никогда не покидает помещения, только во время боя.

- Ну, - вздохнула ты, поднимаясь, - начальство требует - начальство получит. Пошли, Фриц. Вольно.

Леманн отнял руку от фуражки, пропустил тебя и зашагал аккурат в три шага от тебя. Клаус же остался сидеть в комнате с разрушенной стеной. Он ещё долго вглядывался во тьму ночного вишнёвого сада, но нарастающее гудение в ногах вынудило его лечь спать.

***

- Адлер! - кричал старый майор, тряся в воздухе жирным пальцем и поминутно угрожая им тебе. - На кой чёрт вы оставили разведчиков в селе, если я дал вам ясный приказ выслать их в лес?! Из-за вас, Адлер, мы лишились тридцати процентов запасов продовольствия! Объясните мне причину своего непослушания!

Ты стояла бледная, как мел, в свете тусклой лампы и не знала, что отвечать разгневанному майору.

- Господин майор, мои разведчики были не в состоянии выйти, - пробормотала ты. - Я забочусь о своих подчинённых.

Услышав последнюю фразу, Леманн, стоявший за дверью комнаты, кое-как подавил в себе желание улыбнуться.

- И в итоге вы променяли отдых разведчиков на полусожжённое село для отстающих немецких частей? - взревел майор, ударяя кулаком по столу.

- Прошлая разведка, произведённая днём ранее, - тихо начала ты, - докладывала, что русских нет на протяжении четырёх километров. Перед моим селом стояло ещё одно, которое было так же подвержено атаке со стороны русских партизан.

- А я кому приказ отдавал? - горячился майор. - Вам или Кляйну?!

- Мне, - ответила ты, боясь поднять на майора глаза. С ужасом ты ожидала вердикта от своего командира, но мужчина медлил.

Он, тяжело дыша, сел за стол и молчал. Его мясистые ноздри широко и с шумом раздувались, серые глаза бегали по карте, лежавшей перед ним.

- Бабы они и в Африке бабы, - услышала ты. - За что мне такое наказание?

- Разрешите, господин майор, - сказала ты и, получив разрешение, продолжила: - Гауптман Кляйн находится так же под вашим командованием. Его село стояло перед моим и к русским он, соответственно, был ближе...

Майор перебил тебя:

- Я знаю, что вы хотите оправдаться, Адлер, и скинуть всю вину на Кляйна.

- Я не хочу оправдываться, господин майор. Я искренне не понимаю вашего гнева на меня. Я признаю, что за мной есть вина в неподчинение приказу вышестоящего командира, но я не могла его выполнить в силу измотаности своих солдат.

Майор поднял на тебя свои серые большие глаза с нависшими над ними чёрными бровями. Его глаза были спокойны, они больше не горели той страшной яростью, напугавшей тебя. Приступ гнева отпустил его, и теперь настроение мужчины стало медленно улучшаться.

- Я знаю, Адлер, что вы никогда не подводили своих прошлых командиров, и уверен, что казус, случившийся со мной - нелепое недоразумение, а не факт того, что вы ставите себя выше других.

- Ни в коем случае, господин майор, - ты слегка наклонил голову, пряча от мужчины глаза.

- Ваш патриотизм похвален, но он не должен переходить в фанатизм. Берегите солдат, потому что новых сделать не так-то просто, - майор противно улыбнулся своей шутке, оскалив в улыбке свои пожелтевшие от постоянного курения зубы. Посидев так с минуту, майор вдруг заговорил: - Ваша задача на ближайшее время следующая: отбить у русских два села, находящиеся к северо-востоку, и удерживать их до тех пор, пока мы не получим приказ двигаться дальше. Понятно? В четыре часа начнётся артподготовка, продлится ровно до пяти. Вы и гауптман Гартунг первыми войдёте в село, у вас пока что больше всего танков. Займёте первое село - укрепитесь в нём и немедленно начинайте двигаться ко второму.

- Так точно, господин майор! - сказала ты.

- Вольно, идите, - мужчина махнул тебе рукой.

Когда ты вышла во двор, майор, сложив руки в замочек, задумчиво, будто сам с собой разговаривая, произнёс: « Какая она болтливая, просто ужас. Мюллер сказывал, что она такой не была. Скверная девчонка».

- Леманн, ты идёшь? - ты обернулась, ища за собой адъютанта.

Фриц немного отстал, уставший за прошедшие сутки, которые он, не спавший, провёл на ногах. Мужчина мученически взглянул на тебя, умоляя об отдыхе, но ты, получив новый приказ, желала подготовиться к нему прямо сейчас.

- Распорядись, чтобы в четыре часа все начали подготовку. В пять мы выдвинемся на село Калиновка. Может, даже раньше.

Леманн в последний раз взглянул на тебя своими уставшими синими глазами, как бы говоря: «Помилуйте, ради бога! Солдаты не спали сутки, они только что с марша, а вы их, голодных и уставших, гоните в бой!». Но ты не видела этого взгляда, и Леманн, откозыряв и сказав привычное: «Яволь!», ушёл.
Ты же прошла по улице и завернула к своей хате, где спал Клаус. Обойдя дом со стороны сада и завернув за угол, ты с кем-то столкнулась.

***

Штефан Штельмахер - кучерявый брюнет с серыми, невероятно светлыми глазами, был человеком хитрым и, как казалось на первый взгляд, абсолютно бесчестным. Когда ты только появилась в училище, Штельмахер первый стал подтрунивать над тобой, пока его внимание на себя не отвлекла буйная и громкая Штакельберг. Этот поступок Штакельберг стал одним из тех, который ты занесла в свой особый чёрный список, ведь эта зеленоглазая выскочка помешала тебе лучше познакомиться с Штельмахером: он стал вертеться вокруг Штакельберг в первые недели учёбы, пока она не окружила себя более приятными людьми - Бергером и Зиндерманом. Тогда Штельмахер стал терроризировать своими шутками всех подряд, а на тебя он больше не обращал внимания.
Штельмахера все сторонились. Его боялись, боялись больше, чем уважали. Он не был слишком высоким (его рост составлял 175 сантиметров), не был крупным и не мог похвастаться силой. На занятиях по рукопашному бою он всегда проигрывал и оказывался прижатым к земле. Люди сторонились его по другой причине. Сама внешность Штельмахера заставляла других уступать ему дорогу. По своей мимике, по тонким красным губам и сверкающим глазам Штельмахер походил на шакала. Всем своим существом Штельмахер был неискренним: он притворно смеялся, притворно улыбался, притворно сочувствовал. Он умел подделывать мимику своего лица, отчего нельзя было угадать его настоящее настроение. Иногда ты, думая о курсантах в первые училищные дни, пыталась представить себе Штельмахера в образе честного человека. Твой мозг пришёл к выводу, что если Штельмахер перестанет притворяться, то он станет ещё страшнее, потому что тогда его бледное лицо станет похоже на лицо смерти - холодное и бесчувственное. И этот лик смерти, который скрывался за маской шакала, выдавали только серые глаза. Потому что глаза, как говорила Штакельберг, никогда не врут.
Но Штельмахер не был злым человеком. Он был хитрым, но не злобным. Он никогда не обижал других курсантов просто так, напротив, старался помогать им, где мог. Те, конечно, кивали ему, но всё равно продолжали вести себя осторожно с ним. Безвредную натуру Штельмахера ты разглядела только тогда, когда уже выпустилась из училища и была от Штельмахера в нескольких сот километрах. И только на этом расстоянии ты стала вспоминать его хорошую сторону. Сейчас, на линии фронта, ты опять вспомнила про Штельмахера и думала о том, что он был бы тебе полезен теперь. Он мог бы выступать твоим компаньоном: он мозговитый и умеет отпугивать от себя людей, расчищая тем самым дорогу к своей цели. Если бы он был сейчас с тобой, то расчищал бы дорогу и тебе.

Человек, с которым ты столкнулась за углом, был Штефан Штельмахер. Он ничуть не изменился со времён училища. Такой же худой, вытянутый и с серыми глазами. Единственное, что в нём изменилось - шевелюра. В училище Штельмахер не особо следил за висками, отчего они были чуть длиннее положенного, но теперь они и затылок были тщательно выбриты, а чёрные кудряшки стали как будто бы меньше: они были приплюснуты и коротки.
От неожиданности ты вскрикнула, отошла на два шага назад, закрывая рот ладонью. Штельмахер же улыбнулся, его красные губы вытянулись в тонкую линию, а глаза заблестели.

- Госпожа гауптман, - обратился к тебе Штельмахер, смотря на твои погоны. - Прошу прощения, что напугал. Вы в порядке?

- Господин обер-лейтенант... - заикнулась ты, вглядываясь в знакомую фигуру. - Впредь будте аккуратней, когда ходите по селу в темноте.

Штельмахер улыбнулся и шагнул в полоску света, желая, по всей видимости, чтобы ты его узнала.

- Госпожа гауптман, - снова заговорил он. - Обер-лейтенант Штельмахер по приказанию майора прибыл в вашу роту.

- Штельмахер? - удивилась ты вслух, проговаривая знакомую фамилию. На секунду ты вспомнила список военнослужащих, которые переводились в твою роту в качестве пополнения, и слова «Штефан Штельмахер», на которых ты остановилась на несколько секунд. - Штельмахер!

Сказав это, ты подошла к Штефану, который козырнул и вытянулся по стойке «смирно». Поняв свою оплошность, ты исправилась:

- Вольно.

Штефан опустил руку. Ты же, оглянувшись и убедившись, что поблизости никого нет, подошла к Штефану чуть ли не вплотную и развела руки в стороны.

- Как тесен мир! Какими судьбами вас занесло в мою роту?

- Госпожа гауптман, я находился в запасе, но минувшим вечером получил от майора назначение в вашу роту, - ответил Штефан, пытаясь сохранить в себе солдатскую выдержку перед командиром. Ты видела, как тяжело ему было противостоять своей неспокойной натуре.

- Да это понятно всё, - отмахнулась ты. - Я имею в виду, какими судьбами вас занесло сюда, в это богом забытое село?

- Не могу знать, госпожа гауптман, - Штефан чуть пожал плечами.

Видя скованность парня, ты дотронулась до его рукава и сказала:

- Бросьте держаться, пойдёмте в дом. Там мне всё расскажете.

***

Ты привела Штефана в дом с разбомблённой стеной, в ту самую комнату, в которой сидела с Клаусом час тому назад и рассказывала о своей жизни. Теперь настал черёд Штефана рассказать о себе.
На удивление Штефан вёл себя сдержанно, но вот его глаза непрестанно бегали по всей комнате и были единственным доказательством его внутренней подвижности и возбуждения. Чтобы хоть как-то разговорить Штефана, ты на время разрешила ему обращаться к тебе на «ты» на правах старого училищного знакомого.

- Что я могу тебе рассказать? - губы Штефана расплылись в улыбке, вокруг губ показались мимические морщинки: Штельмахер входил в свою роль. - После училища отправили на границу с Польшей. В 39-ом перешёл эту границу. Там ранили, тут контузили. Потом наградили крестом, когда Францию прошли. Уж больно я там отличился под Парижем. Потом отпуск дали, а в апреле этого года попал в Грецию. Потом меня особо не трогали, отправили в запас. И вот недавно получил распоряжение в твою роту, Адлер.

На слове «Адлер» глаза Штефана ядовито блеснули.

- А ты сама как? - спросил парень. - Вижу, многого добилась. В разы больше, чем я.

- Ну, не в разы, начнём с этого, - ты хохотнула. - Ты от меня не слишком отстал, всего лишь на одно звание.

- Тем не менее этот разрыв в «одно звание» даёт тебе право командовать мной, - заметил Штефан. - и другими.

- Вами командую не я, а майор. Я так, лишь поясняю его приказы для вас.

- Но майора мы видим в разы реже, чем тебя, - сказал Штефан и неожиданно перевёл тему разговора: - Что-то мы отвлеклись. Расскажи про себя.

- Да моя история от твоей не очень отличается, - начала ты, - Польша, Франция, Греция... Офицерское училище и отпуск. Я сама, если честно, удивлена своему быстрому продвижению вверх в армии.

- Талантливому человеку всё легко даётся, - Штефан показал в улыбке свои зубы.

В тусклом лунном свете, который пробивался сквозь редкие ночные облака, блеснули два клыка. Перед тобой сидел шакал с говорящими всю правду глазами, но ты не смотрела в них. Ты смотрела на бледное лицо Штефана, которое сейчас казалось тебе достаточно правдивым. С большим удовольствием ты приняла от Штефана комплимент и продолжала рассказывать про себя...

- Ну, вот так вот, - ты закончила свой рассказ и потянулась. На востоке уже теплился рассвет. Время близилось к четырём часам. - Ты же знаешь, нам скоро вступать в бой?

- Отбить два села, - ответил Штефан, - и удерживать их до наступления русских.

- Откуда знаешь? - ты сощурилась.

- Я просто предположил. Эти два села - ближайшие населённые пункты. Дальше будет только Киев.

- Не хочешь ко мне в адъютанты? - ты улыбнулась, пытаясь повторить улыбку Штефана.

- Господин Леманн неплохо справляется со своей должностью. Он будет полезней, чем я.

Ты промолчала, задумываясь. Да, Штефан прав: в должности твоего адъютанта он не принесёт тебе особой пользы. Лучше будет держать его возле себя в качестве командира, нежели мальчика на побегушках.
Ты медленно кивнула, соглашаясь тем самым со словами Штефана. Тот тоже слегка кивнул, и вы оба замолчали.

Идти спать было бессмысленно, до начала подготовки оставалось меньше часа. Да и ты особо не чувствовала усталости, несмотря на то, что не спала почти сутки. Штефан тоже, казалось, не был утомлён, к тому же он не уходил.
Ты откинулась на спинку стула и задумчиво сказала, как бы говоря сама с собой:

- Вот как судьба нас свела. За один день я встретила сразу двух бывших курсантов - своих старых товарищей.

Штефан, угадав твои мысли, подхватил:

- Гартунг тоже здесь, я знаю. Помню его со времён училища. Он не слишком изменился.

- Он поумнел, - перебила ты. - И посмелел. Хотя эта детская робость всё равно осталась в нём.

- Солдаты любят его, - произнёс Штефан и упёрся подбородком в руку. - Но они не видят в нём настоящего командира, только друга.

Ты закрыла глаза и улыбнулась.

- Как думаешь, а во мне солдаты видят командира?

- Больше, чем в майоре, - прошептал Штефан так, чтобы ты услышала.

Такие слова польстили тебе. Ты хотела вывести Штефана на ещё один комплимент, но за спиной, опять со стороны сада, послышались шаги. Это шёл Леманн, твой верный и уставший адъютант.

- Госпожа гауптман, - сказал он и вытянулся. - Приготовления начались.

- Хорошо, - сказала ты, немного раздосадованная появлением Леманна. - Принеси мне таз с водой и мой мешок. Он где-то в доме, посмотри на лавках.

Леманн что-то тихо ответил и ушёл, шурша мокрой травой под стоптанными сапогами.
Восток уже разливался красным заревом, поднимались жёлтые полосы на небе. С улицы доносились звуки моторов и крики солдат. Утро наступило незаметно и тихо. Штефан сидел, замерев в одной позе. В свете зари стали видны вены на его коже, он будто просвечивался насквозь солнечным светом, походя на привидение. Его голова была опущена, глаза смотрели прямо перед собой. Ты не стеснялась разглядывать его. Внутри ты была счастлива, что Штефан попал под твоё командование.

За годы войны у тебя начало вырабатываться шестое чувство, направленное на поиски толковых солдат и командиров. Неведомая сила, находившаяся где-то в груди, тянула тебя к людям вроде Штефана. Твоя интуиция безошибочно помогала тебе искать боевых товарищей, с помощью которых твоя военная карьера стремительно росла. В каждом солдате ты искала одну-две черты характера, которые потом использовала в своих целях. Среди твоих подчинённых не было бесполезных, они сами собой отсеивались, морально не выдерживая твоего командования: они либо погибали в бою, либо отправлялись в госпиталь, из которого их потом определяли в другие части.
Вот, например, в Леманне тебе нравилась его исполнительность, выносливость, дисциплина, беспрекословная покорность. В Штефане ты сразу разглядела хитрость, гибкость ума, остроумие, смекалку и некоторую жесткость, что тебе особенно симпатизировало, ведь, как тебе говорили в офицерском училище: «Жестокие командиры добиваются больше, чем гуманные». Главное, как ты думала, не дать жестокости Штефана превзойти твою жестокость. Ты будешь держать парня в узде, ведь ты умнее и лучше его во многих аспектах. В Клаусе тебе нравилась ответственность, а в остальных солдатах - их исполнительность.
Всех этих вышеперечисленных качеств тебе хватало с головой, а с появлением Штефана твоя коллекция была окончательно собрана. Штефан - последний пазл, теперь в твоих руках непобедимая танковая рота, которая в будущем, как ты сама на это очень надеялась, станет батальоном или даже полком. Сейчас главное для тебя - дальше безошибочно подбирать солдат и командиров и ликвидировать всякие бреши, которые могли бы помешать тебе добраться до заветной вершины.

Со спины опять послышался шорох травы и плеск воды в медном тазе. Это вернулся Леманн. На плечах его был твой мешок, в руках - таз с водой. Адъютант отнёс всё это в соседнюю комнату и вышел, ты же встала из-за стола и прошла в ту комнату, чтобы умыться и привести себя в порядок. Штефан же продолжал сидеть, сложив руки на груди и смотря на край стола.
До артподготовки оставались считанные минуты.

***

Тяжёлое буханье пушек, стоявших за Рожевкой, свист снарядов и гулкие разрывы где-то за рассветным туманом будоражили твоё сердце. Горячая кровь приливала к лицу, к рукам и ногам, наполняя тело новой силой. Ты снова оказалась в любимой и уже привычной среде, где доминирует твоя сторона. Горькая обида вчерашнего дня захлебнулась в этом утреннем адреналине и осела где-то глубоко внутри.
Ты сидела в командирской башенке своего танка, положа руки на сердце, пытаясь утихомирить его неистовый стук, от которого тебе временами становилось немного больно в груди. Рядом, высунувшись из своего люка, сидел Герман - заряжающий. Он тупо смотрел на восток, где над густой травой уже рассеивался утренний туман, а в воздух огромными столбами поднимался чёрный дым. В четырёх километрах от Рожевки полыхало село Калиновка. Вы с Германом видели сквозь густой дым языки пламени горевших домов.

- И сколько ждать? - зевая, спросил Герман и посмотрел на тебя своими круглыми бычьими глазами, посаженными далеко друг от друга.

- Ещё полчаса, - коротко бросила ты. - Терпи, натаскаешься ещё снарядов.

- Уж больно давно не тягал, госпожа, - протянул Герман и ещё раз зевнул, широко открыв рот и показывая свои крупные зубы. - Отвык.

- Ну раз отвык, так и вали из моего экипажа, - резко сказала ты и бросила на заряжающего быстрый взгляд. Герман поёжился, чмокнул пухлыми губами и замолчал.

Ты же, омрачённая тупостью своего заряжающего, стала осматриваться вокруг, быстро проверяя готовность своих солдат.
Рядом с правыми гусеницами твоего танка прикуривала небольшая группка солдат из 6-ой роты. С левой стороны стояли твои, и среди них ты заметила бледного Вилли, который судорожно прижимал к груди катушку с проводом. Ты зло усмехнулась и посмотрела назад, где стоял, гудя моторами и выбрасывая в воздух дым, десяток танков. Но это были не все, так как улица поворачивала, и за домами стояло ещё несколько танков. Вокруг них шевелились кучки солдат. И, только когда ты не увидела среди всей этой пыли танк Клауса, ты спохватилась - ты стоишь самой первой на выходе из села Майского!
Ты кликнула своего мехвода, сказала ему, чтобы тот отводил танк в сторону: командир роты не должен возглавлять атаку и стоять в первой линии. Вести всех за собой должен будет Штельмахер. Его танк находился аккурат за твоим и, когда ты отъехала в сторону, он занял твоё место. Солдаты с удивлением смотрели на эту перестановку, некоторые, явно не из твоей роты, посмеивались, пихали соседей в плечо. Твои же солдаты испуганно косились на них, качали головами. Но ты не видела этого.
Отогнав танк к плетню, который тут же был задавлен, ты снова выглядывала на востоке языки пламени горевших домов и вслушивалась в гром артиллерии, которая через время начала стихать.
Твоё сердце подпрыгнуло несколько раз и успокоилось сразу же, как только ты взяла рацию и привычным твёрдым голосом сказала: «Танки вперёд!».
И сладкое чувство, которое ты не испытывала на протяжении вот уже нескольких дней, вновь нахлынуло на тебя при виде этой могучей стальной колонны, которая, поднимая клубы пыли, двинулась вперёд. В пыли утопали и тёмные фигуры быстро идущих солдат. Выйдя на голое пустынное пространство поля, они переходили на бег, а сами танки, разрушая свою колонну, вытягивались в несколько рядов, охватывая собой широту поля.
Над Калиновкой ещё поднимался густой дым пожарища, когда до твоего слуха донеслись первые снарядные выстрелы. Ты глубоко вдохнула и нырнула вовнутрь танка, со скрипом закрывая за собой люк.

***

Этот бой не отличался от десятка других боёв, проведённых тобой с начала Восточной кампании. Но сама война на Востоке разительно отличалась от войны на Западе, где ваши танковые клинья редко когда встречали такое остервенелое сопротивление. Роскошные виноградные поля Франции запомнились тебе толпами пленных и беженцев, шедших с заставшим на их лицах смирением. За считанные недели вы добрались до Парижа, который был сдан французами без боя. И после той короткой войны по улицам вражеской столицы реками разливалось вино, и ходили немецкие солдаты с француженками под ручку. Всё было как в сказке, где война описана безымянным автором как лёгкий поход, приносящий славу и награды.
Отличалась Восточная кампания и от тёплой, солнечной Греции, которую вы взяли за три недели.
Здесь же, на просторах СССР, вы утопали в бесконечных равнинах. В начале июля вы уже подошли к Киеву, пытались форсировать Ирпень, но контрудары советских войск помешали вам. Город не удалось взять с ходу и вы остановились. В конце июля, как ты знала из фронтовых газет, наступление было возобновлено, а сейчас, в начале августа, ваши войска уже находятся на подступах к Киеву. Именно, что находятся - дальше их не пускают. Город держится уже месяц.
Ваш батальон бросили на Киевское направление, чтобы ликвидировать остатки русского сопротивления и выйти к остальным немецким частям. Сегодня был взят посёлок Калиновка, завтра будет взято соседнее село, ты забыла, как оно называется. А дальше - огромный не сдающийся город. В ясную погоду, если взобраться на какую-нибудь возвышенность, можно увидеть подрагивающие очертания Киева на горизонте. Иногда ты слышала гул немецких бомбардировщиков, летевших к Киеву, и вой тяжёлой артиллерии, обстреливающий пригороды, и тогда твоё сердце успокаивалось, а в голову лезли мысли о том, что этот затор под Киевом - лишь неудачное стечение обстоятельств, ибо русские, это необразованное зверьё, просто не могут так хорошо воевать. Эти мысли тебя утешали перед грядущей битвой за Киев, которая уже шла полным ходом, обходя ваш 2-й батальон стороной.

Ты свесила ноги с брони танка и смотрела на небольшую колонну пленных советских солдат, выстроенную вдоль плетня. Майор в сопровождении других офицеров медленно прохаживался перед ними, заломив руки за спину. Изредка он поглядывал на тебя, и тогда на его морщинистом лице появлялась странная ухмылка. Ты гадала, что же она значила: удовлетворённость твоим успешным командованием или те мерзкие, похабные мысли? Ты не видела глаз майора, поэтому и не могла определить его настроение.
«Ну и чёрт с ним! - плюнула ты. - Скоро этот старый хрящ уедет обратно в свою Рожевку и оставит меня в покое».
Ты ещё несколько секунд проследила за майором, а потом стала разглядывать пленных - ещё одно твоё утешение перед битвой за Киев.
Пленные советские солдаты стояли в одних рубахах, гимнастёрки с них стащили твои солдаты, изнывающие от жары в своих кителях из шерятной ткани. Грязные потные лица пленных отличались друг от друга чертами: были и чернявые гарные хлопцы с волнистыми чубами, были и белёсые голубоглазые парнишки, испуганно озиравшиемя по сторонам, а рядом с ними стояли мужики с небритой щетиной и густыми бровями, нависшими над тёмными уставшими глазами, в которые заливался солёный пот - это были лица простых крестьян, призванных на войну. Встречались в колонне и явные интеллигенты или простые работяги из города. Порой среди пленных ты могла различить кадровых военных, так как в основном это были командиры взводов или рот, которых сразу же уводили на допросы, в то время как рядовых солдат оставляли на улицах и решали, что с ними делать - расстреливать тут же или гнать в лагерь для военнопленных. В этой же колонне пленных кадровых военных не было. Ты видела, как адъютант майора до его прихода быстренько отобрал из колонны двух человек и передал их какому-то офицеру, который потом повёл их в дом на отшибе для допроса.

- Госпожа гауптман, - знакомый вкрадчивый голос отвлёк тебя от рассматривания советских солдат.

Ты повернула голову и увидела Штефана, всего измазанного в машинном масле.

- Чего вам, обер-лейтант? - равнодушно спросила ты и чуть подвинулась, приглашая тем самым Штельмахера на броню своего танка.

Парень ловко запрыгнул на корпус машины и уселся рядом с тобой.

- Здо́рово вы их поколотили, - начал Штефан, махнув рукой в сторону русских.

- На этот раз маловато, - ничуть не смутившись, ты сощурила глаз и, быстро посчитав «улов», сказала: - пятнадцать всего. Убитых больше.

- Я слышал, что вы двух красных командиров взяли, - не унимался Штефан. - Майор вас хвалит, говорит, что доволен результатом.

Твои губы расползлись в самодовольной улыбке, но ты по-прежнему не смотрела в сторону Штельмахера.

- Да, было дело, - наконец ответила ты. - Их забрали на допрос. - Ты некоторое время помолчала, а потом, повернувшись к Штефану, заговорила: - Я не знаю, что делать с этими пленными. Когда майор уедет, мои агитаторы попробуют переманить кого-нибудь из них на нашу сторону, но я, если честно, не очень-то и хочу этого. Я не доверяю этим тупорылым крестьянам и сомневаюсь в том, что они будут нам полезны.

Штельмахер слушал тебя, наклонив голову. Ты продолжала, смотря ему за спину:

- Лагеря для военнопленных переполнены, к тому же командование вроде как закрывает глаза на расстрелы.

- Вы хотите их расстрелять, госпожа гауптман? - прямо спросил Штельмахер, глядя тебе в глаза.

- Да.

- Подержите их у себя, - предложил Штефан, - окопы рыть или... ну, не знаю, для чего они ещё могут быть полезны?

- Окопы будут рыть другие, - отнекивалась ты. - А этих пленных ещё и содержать надо, следить за ними надо, чтобы не буянили.

- Их не особо-то и содержат, - Штефан скривил губы и посмотрел в сторону советских солдат, которые неловко мялись на улице. Майора никогда не было видно.

Неожиданная пропажа майора заставила вас обоих замолчать и начать судорожно искать его полную фигуру глазами. Но ты услышала стук дверцы автомобиля и заведённый мотор, а через несколько секунд к вам уже подходил адъютант майора - высокий желтолицый человек с впалыми уставшими глазами. Вы с Штельмахером спрыгнули на примятую траву и вытянулись перед подошедшим к вам адъютантом. Тот молча поздоровался с вами кивком головы и объявил, обращаясь к тебе:

- Госпожа гупатман, майор доволен вашей сегодняшней атакой. Он сказал, что все пленные, за исключением двух захваченных комиссаров, переходят к вам в распоряжение.

Адъютант развернулся, прошёл несколько шагов и обернулся, смерив тебя своими впавшими глазами. Он ещё помялся несколько секунд, думая, говорить или нет, но в конце концов обратно развернулся и большими шагами направился к автомобилю майора.
Штефан молчал, как и ты, а потом спросил:

- Ну?

Прежде чем ответить, ты посмотрела на пленных, перед которыми уже прыгали агитаторы. Советские солдаты отчужденно смотрели на бесновавшихся перед ними немецких солдат, пытаясь разобрать в их поломанном русском хоть какие-то слова.

- Жаль, что рядом с нами нет роты пропаганды, - вздохнула ты. - Да и листовок к нам давно не завозили, - ты повернулась к Штефану. - Вы Клауса не видели?

- У его танка слетела гусеница, на мину наехал, госпожа гауптман, - ответил Штефан. - Ремонтирует на заднем дворе того дома.

Штефан указал рукой куда-то в сторону. Ты раздосадованно вздохнула, ещё раз посмотрела на своих горе-агитаторов и хотела уже идти к ним, но тебя остановил глухой, охрипший голос твоего мехвода, который всё это время возился с мотором танка.

- Госпожа гауптман, и нам бы не помешало подлатать нашу семёрку! - меховод положил на лист брони свою большую мозолистую ладонь и взглядом указал на посеревший номер танка.

- А ты сам не справишься? - недовольно спросила ты, забывая про пленных.

- Тяжеловато будет, - признался старый механик и почесал в затылке. - Уж сколько вожусь, всё никак не могу сладить с мотором.

- Вы такие развязные речи бросьте, - процедила ты, - не с подругой разговариваете, господин Бусс.

Бусс растерянно оглянулся и отступил от тебя на шаг, не понимая, что такого плохого было в его словах.
Штефан, заложив руки за спину, всё это время молча смотрел на разворачивавшуюся перед ним сцену и тихо посмеивался.

- Я один не слажу с нашей семёркой-то, - хрипел мехвод, бегая глазами по твоим пыльным сапогам.

- А остальной экипаж где? - спросила ты, и Бусс вдруг зажмурился, понимая, что подставляет товарищей.

- Так они уморились за бой, - ответил мехвод.

- Не по-товарищески оставлять починку машины на одного только механика, - заметил Штельмахер, отвлекая твоё внимание на себя. - Подберите себе, госпожа гауптман, новый экипаж, подружней.

- Да куда там, - махнула рукой ты. - Уже который месяц не могу нормальный себе собрать. Того контузит, тому ключицу сломает, тот пропадёт невесть куда. Уж прям проклятье какое-то!

Ты улыбнулась, Штельмахер тоже.

- Новобранцы ещё не скоро придут, придётся жить с теми, кто есть, - закончила ты и опять строго обратилась к Буссу: - Экипаж собери и мотор почини.

- Так точно, госпожа гауптман! - обрадовавшись, сказал Бусс, осчастливленный тем, что Штельмахер смягчил твой гнев. Через минуту он уже бегал по Калиновке, разыскивая твой экипаж.

***

- Пленных расстрелять, - сказала ты, поднимая на Леманна глаза, и, предугадывая его слова, уточнила: - Всех.

Леманн плотно сжал губы, покорно опустив глаза, и сказал: «Есть!». Выйдя на улицу, ослеплённый закатным солнцем, мужчина встретил Вилли, который нёс на плече катушку с проводом. Увидев твоего адъютанта, паренёк остановился, стал бегать глазами по сторонам, пытаясь найти себе занятие, но не успел - Леманн подошёл к нему и сухо сказал:

- Зови расстрельную команду. И сам винтовку возьми. Госпожа гауптман распорядилась, чтобы ты тоже стрелял.

Вилли, не глядя на лицо Леманна, всё понял. Неуверенными шагами, будто пытаясь оттянуть неизбежное, он посеменил к рядом стоящему разрушенному дому, чья крыша держалась только на двух параллельных друг другу деревянных стенах.
Через несколько минут на окраине Калиновки были выстроены пленные. Всё то время после утреннего боя они пробыли здесь, выкапывая для себя огромный ров.
Расстрельная команда встала перед ними полукругом и лениво переговаривалась между собой, пока Штефан вместе с Леманном выстраивали часть пленных в ряд. Другая же часть стояла у разбросанной поленницы, и советские солдаты, мрачно озираясь на своих охранников, нервно перешёптывались между собой.
Ты смотрела на этот процесс из окна дома, в котором разместилась на эту ночь с Клаусом и с ещё несколькими командирами. Идти на казнь тебе не хотелось, зная по прошлому опыту, что среди пленных могут встречаться те, кто не побрезгует назвать тебя «шлюхой» или «гнидой» (эти слова ты прекрасно знала и на русском) перед смертью. Впрочем, таким смерть доставалась не сразу: разозлённая оскорблениями, ты фурией налетала на несчастного и, свалив его на землю, колошматила ногами, намереваясь ударить того в голову или в пах. Потом, если пленный ещё смел выплёвывать изо рта сгустки крови, перемешанной со слюнями, ты натравливала на него ротных собак и уходила, омрачённая, с места казни.
Вот и сейчас ты довольствовалась только видом из окна. Подперев голову рукой, положенной на грудь, ты стояла у подоконника и ждала, когда Леманн и Штельмахер отойдут и дадут команду.
Вот они отошли. Расстрельная команда приготовилась, только один запоздал, неловко вскинув винтовку наизготовку. Ты вся напряглась в ожидании, стала бегать глазами по пленным и заметила одного - рыжего, небольшого ростом крепкого парня, у которого под желтовато-бледной кожей играли желваки. На шее и висках его были видны синие жилки, он жевал губами, будто хотел что сказать, но не мог. Этот пленный на несколько секунд привлёк твоё внимание, но потом раздалась громкая команда Леманна, и до твоего слуха донеслись винтовочные выстрелы. Тот рыжий парень вскинул руки и что-то громко крикнул. Он последним упал в ров, держа руки над головой.
Потом ты услышала глухой вскрик со стороны остальной части пленных, повернула туда голову и увидела, как один из пленных - мужичок с крестьянским лицом - набросился на охранника, вгрызаясь тому в шею. Заухали выстрели и послышались крики на немецком. Несколько солдат, среди которых был и Штефан, подбежало к тому мужику и стали остервенело бить его прикладами по голове, пока тот, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, окончательно не перестал шевелиться.
Короткий конфуз смутил всех, в том числе и тебя. Леманн быстрыми рванными движениями расставил оставшихся пленных у рва и так же быстро дал команду стрелять. Один из пленных не упал, а продолжил стоять, зажмурившись, и сжимая, по всей видимости, руки за спиной. Кто-то из расстрельной команды не выстрелил.
Короткий негодующий окрик Леманна и ты увидела того солдата, который стоял напротив живого пленного. Это был Вилли. Дрожащий с ног до головы парень кое-как держал потяжелевшую в руках винтовку и что-то говорил Леманну. Твой адъютант не долго церемонился с ним. Фриц подвёл Вилли к пленному и, встав сзади парнишки и обхватив винтовку руками, сделал выстрел руками бледного Вилли. Пленный упал в ров, как мясо падает деревянный пол.
Вилли, освобождённый от цепкой хватки Леманна, упал на колени, уронив руки на землю.
Он не поднялся даже тогда, когда все уже разошлись. Ты несколько раз подходила к окну и видела сидящего перед рвом Вилли. Уже спустились на землю первые сумерки, уже скоро должна была заработать ваша артиллерия по соседнему селу, а парень всё сидел, переменив только позу. Когда эта картина тебе надоела, ты задвинула дырявую шторку и прошла в горницу, где ютились все новые временные жильцы этого дома.

- О, госпожа гауптман! - радостно поприветствовал тебя Штефан, слегка поднимаясь со своего места. - Давно не видел вас!

Ты, не в силах сдерживаться, улыбнулась ему широкой улыбкой и подозвала к себе мрачного Леманна.

- Что с тем пацаном? -спросила ты, подразумевая Вилли.

- Отказался стрелять, госпожа гауптман, - сухо ответил Фриц. - Первый раз стрелял. Да и то, когда пустили первую партию, нечаянно уложил одного, с перепугу. Во вторую уже не смог целиться, пришлось самому его учить стрелять.

- Я видела, - отозвалась ты, и Леманн поднял на тебя глаза. - Всё видела. Ты правильно себя повёл. Этих недочеловеков нечего жалеть. Пусть учится.

- Может, перевести его в танкисты? - неуверенно предложил Леманн.

- Зачем?

- Молодой слишком. С такой впечатлительностью он быстро свихнётся из-за регулярных расстрелов, которые вы возложили на плечи связистов.

- Пускай, - просто ответила ты. - На войне такие сопли вредны. Так сказать, естественный отбор.

- Жалко парнишку, - настаивал Леманн.

- Смотри, чтобы тебе потом русских не стало жалко, - заметила ты. - А то место адъютанта завидное, желающих много.

Леманн замолчал, понимая твой намёк. В разговор вдруг вмешался только что вернувшийся Клаус. Он был весь измазан маслом и грязью, со лба ручьями тёк пот, который парень ежесекундно вытирал запыленным рукавом своего комбинезона.

- А чего там твой сидит? - прерывисто спросил Клаус и качнул головой в сторону Вилли.

- Совесть мучает, - отшутилась ты. - Сидит и сидит, чего тебе от него надо?

- Волки ведь загрызут, - улыбнулся Клаус, - лес рядом... А, кстати, ты куда пленных дела? Мне позарез нужна сейчас рабочая сила.

Штефан, евший в это время из котелка, прыснул, так что жидкая каша полилась у него чуть ли не из носа. Леманн недоуменно кинул быстрый взгляд на Клауса, а ты округлила глаза.

- Что? - не понял Клаус. - Я что-то не то спросил?

- Их расстреляли сегодня вечером, - сказала ты.

- Зачем?! - чуть ли не крикнул Клаус, обхватывая взмокшие от пота волосы.

- За ненадобностью, - вмешался Штефан. - Какой от них прок, когда мы каждый день наступаем? Они могут и убежать при любом удобном случае.

Клаус казался подавленным.

- Что, прям всех расстреляли? - спросил он, проходя из горницы в комнату, чья разваленная стена вела на задний двор с колодцем.

- Кроме двух комиссаров, - смеясь, ответил Штефан. - Но майор их вряд ли отдаст тебе в работнички.

- Не смешно, - приглушённо донеслось из комнаты и Штефан опять рассмеялся.

- А ты правда не слышал звуки выстрелов? - поинтересовалась ты, выглядывая в дверной проём.

- Я думал, что у вас учения. Стрельбище, - ответил Клаус уже стоя у колодца. До горницы доносилось его фырканье и звук плескавшейся в металлическом ведре воды.

Вдруг над вашими головами что-то засвистело, заухало и с рёвом разорвалось где-то впереди. От неожиданности вы все разом присели на пол, но, прислушавшись, ты первая рассмеялась.

- Так это наши бьют. Вечерний артобстрел, так сказать.

- И то верно, - согласился Штефан, тоже посмеиваясь. - У русских тяжёлой артиллерии нет.

- Они окружены, - добавила ты.

- Абсолютно.

И вы оба разразились громким хохотом.

***

Вилли слышал, как пролетали, светясь в сумерках, снаряды. Краем глаза он видел разрывы на востоке и слышал редкие ответные выстрелы со стороны русских.
Скрестив ноги, он смотрел на темнеющий впереди себя ров, с которого начинало нести сладковатым трупным запахом, и заново прокручивал перед собой события минувшего расстрела. Он знал, что не стрелял ни в первый, ни во второй раз, потому что просто не в силах убить живое существо, пусть другие и говорят, что это существо не достойно жизни.
Вилли вспоминал то зажмуренные глаза солдата, которого Леманн убил его руками (но это же не Вилли убил, так? Он как мог сопротивлялся громадной фигуре Леманна, парень пытался вырваться из его хватки, но не смог), то вскинутые вверх руки того рыжего парня, на чьём бледном лице пропали перед расстрелом все веснушки. Вилли не знал, кого жалеть и что думать, мысли роем крутились в его голове, и он не мог в них разобраться.
«Но я должен быть благодарен Леманну за то, что он закрыл глаза на моё неповиновение. Будь на месте Леманна кто-нибудь другой, меня бы расстреляли вместе с другими», - вдруг отчаянно подумал Вилли и ужаснулся этой мысли. Он стоял в шаге от смерти, а Леманн спас его, закрыв от других солдат своей крупной фигурой. «Наверное, ему крепко досталось от госпожи гауптман, - продолжал думать Вилли. - Выгораживал меня перед ней, выдумывал что-нибудь».
Но даже после этого минутного утешения Вилли опять возвращался к невинно убитым пленным. Не понимая, зачем их убили, Вилли судорожно вырисовывал пальцем на песке всякие геометрические фигуры, тщетно пытаясь переключить своё внимание на них.

Уже когда всё вокруг одинокого Вилли непривычно затихло и потемнело, когда сзади перестал доноситься шорох солдат, на смену которому пришли теперь храп и сонное бормотание, когда из леса стали доноситься соловьиные трели, Вилли был готов подняться и уйти в дом, где размещались его товарищи. Но вороватый шорох, который издавал кто-то или что-то из рва, спугнули парня. Вилли, встав на четвереньки, прислушался. Тихо. Он осторожно подполз к самому краю обрыва, и тут снова послышался шорох. Вилли пригнулся к земле, лёг плашмя и, вглядевшись в мёртвую черноту рва, увидел, как что-то белое шевелится среди трупов, от которых в знойный воздух поднимался гнилой запах мертвечины. Вилли, подавляя в себе тошноту, быстро закрыл нос рукой.
Среди трупов мелькнула рыжая шевелюра того веснушчатого русского солдата, который, стараясь не шуметь, пытался выбраться наверх. Комья сухой земли сыпались у него из-под босых ног, Вилли слышал его хриплое, прерывистое дыханье. Когда же русский наконец вылез из рва и стал осматриваться вокруг, он увидел на другой стороне рва Вилли.
В тусклом лунном свете мелькнули испуганные глаза пленного, лицо искривила гримаса ужаса и безвыходности. Русский поднял покрытые рыжими волосами крепкие руки и что-то залепетал на ломанном немецком:

- Сдаюсь, сдаюсь, не убивай.

- Я нье буту тибья убивайт, - на плохом русском отозвался Вилли шёпотом.

Русский недоверчиво посмотрел на немца и, неуверенно опустив руки, стал аккуратно отползать в сторону леса.

- Ти можешь бьежать, - снова заговорил Вилли, маша руками в сторону чернеющего леса. - Я никому не рассказайт про тибя.

- Спасибо, - отозвалось из темноты. - Спасибо тебе большое, псина ты немецкая. Век тебя не забуду.

Вилли не совсем понял слова про немецкую псину, подумав, что у русских это словосочетание означает крайнюю степень благодарности, и улыбнулся. Обрадованный таким исходом событий, Вилли напоследок спросил:

- А как тибя звайт?

- Кубанский казак я, - отозвалась темнота, и через несколько секунд шелест травы стал стихать: пленный убежал в лес, оставив молодого немецкого солдата в недоумении и со смешанными чувствами на сердце.

Возвращался Вилли в село с приподнятым настроением, обрадованный тому, что спас жизнь невинному человеку. Со спокойной душой он лёг спать рядом со своими товарищами, и во сне ему снился этот загадочный рыжий кубанский казак, назвавший его, Вилли Брехта, ласковым словом.

***

Вторая атака началась ещё до рассвета. На этот раз ты решила не церемониться с построением и подготовкой, рассчитывая на работу вчерашней вечерней артиллерии.
С ходу атаковав хутор, как кавалерия атакует пехоту врага, ты в пух и в прах разнесла половину села. Танки давили всё, не разбирая ничего. Валились плетни и стены, падали сараи, и с хрустом ломались деревья. Тут и там мелькали яркие огоньки пушечных выстрелов, после которых что-нибудь вспыхивало: дом, стог сена или вражеская позиция.
Бой был жарким. Вы с трудом теснили русских к центру села, где стояла старая церковь. За её выбеленными стенами укрывались советские солдаты, из её узких окон русские пулемётчики поливали свинцовым огнём твоих солдат. Церковь была главным препятствием для дальнейшего продвижения немцев на восточную сторону хутора, поэтому, после нескольких неудачных атак, ты запросила пару Юнкерсов - артиллерия не брала крепкие кирпичные стены старой церкви.
К полудню бой затих. Ты отводила свои танки подальше от церкви и вместе с тем окружала её со всех сторон. На окраинах села были задавлены последние очаги сопротивления русских. Немцы иногда постреливали из пулемётов по окнам церкви, за что сразу же получали яростный ответ. На минуту всё затихло.
Над селом плыл летний зной, в голубом небе застыли огромные кучевые облака. Тишина длилась ровно минуту. Потом с запада послышалось жужжание, перерастающее в гул, а затем в рёв. Это летели «улыбающиеся» Юнкерсы. С будоражащим воем они пикировали на село. Со свистом летели вниз, к белой церкви, сброшенные ими бомбы. Вся небольшая сельская площадь заволоклась серым дымом, а потом ты услышала долгожданный грохот - рухнули каменные стены церкви. По всему селу разнёсся леденящий кровь звон упавшего колокола, похоронившего под собой оставшихся советских солдат.
Когда дым расселся, ты увидела груду камней, кирпичей и штукатурки. Кое-где алели пятна крови, торчали человеческие конечности: советские солдаты оказались погребены под завалами церкви и под большим колоколом.
Юнкерсы сделали ещё несколько кругов над селом и улетели восвояси. На прощанье ты и ещё несколько солдат помахали им руками.

- Госпожа гауптман, - знакомый голос адъютанта оторвал твой взгляд от неба. - В домах гражданские.

- Что? - не поняла ты.

- В домах и в погребах гражданские, - исправился Леманн. - И в амбаре на юго-востоке тоже есть несколько местных жителей.

- Почему они не ушли? - спросила ты так, будто Леманн был обязан знать ответ на этот вопрос.

- Не могу знать, госпожа гауптман. Отказались, наверное, от эвакуации.

- Эти свиньи даже не могут нормально спасти своих же соотечественников, - пробурчала ты себе под нос.

- Что прикажите с ними делать, госпожа гауптман? - напирал Леманн, весь выбеленный пылью от штукатурки.

- Выгнать из домов и погребов, а на их место заселить солдат, - ответила ты. - Пусть поживут на улице, сейчас лето, не замёрзнут.

Ты слышала, как Леманн вздохнул, прежде чем сказать привычное «Яволь» и уйти.

***

Вечером того же дня ты собрала командиров и солдат в самом большом доме села - доме сельского старосты, некогда зажиточного крестьянина. Ты быстро скользила взглядом по лицам солдат и танкистов и видела одно и то же выражение - усталость и смертельную измождённость. Но когда в комнату занесли жаренное мясо местной уцелевшей птицы и припасы жителей, потухшие глаза солдат загорелись живым диким огнём. Все готовы были ринуться на тарелки с едой, но ты держала их, выжидая момента. Подождав, ты начала:

- Дорогие мои солдаты! Вы славно потрудились за прошедшие недели и заслужили прекрасный отдых и вкусную еду! С началом этой войны никто из вас не был дома, и вы наверняка соскучились по домашнему уюту и женской ласке! Сегодня удача на нашей стороне и нам на пути попалось это замечательное село с едой и с местным населением! Отдыхайте, бравые воины, и пусть вас никогда не будет грызть совесть за то, что вы будете творить на Востоке! С этого дня вы - свободны от всякой морали!

Ты хотела сказать что-то ещё, но всеобщий вопль радости не дал тебе и рта раскрыть. Изголодавшиеся по всему солдаты сначала набросились на еду, запах которой дурманил их пустые желудки, потом налегли на шнапс, а уже через час ты сидела в опустевшей комнате и смотрела на перевёрнутые сверх на голову вещи.

Ты слышала, как с улицы доносились бабий вой и тонкий детский плач: солдаты набрасывались на то, по чему изголодались больше всего на свете - на женщин.
Рядом с тобой был только Штефан - один из немногих, кто умел держать себя в руках. Ему-то ты и решила объясниться, на что парень реагировал абсолютно спокойно и нисколько не осуждал тебя.

- Я всё ещё помню эти похабные шуточки с училища, - говорила ты, смотря из окна на улицу, где, ничуть не стесняясь, один из твоих танкистов наседал на худую девчушку без юбки, с задранной над грудями рубашкой. Она царапала насильнику лицо, пыталась кричать и отбиваться ногами, но танкист от этого заводился ещё больше.

- Как их забыть, - вторил тебе Штефан, запрокинув одну ногу на другую.

- Это обидно и страшно, - ответила ты, не поворачиваясь. - Думаешь, я забыла то, как один из курсантов, подкараулив возле душа, заволок меня обратно? Я насилу тогда отбилась, кричала, била его... - ты поджала задрожавшую нижнюю губу. - А я ведь тогда в одном полотенце была. Он и увидел всё, а потом до конца учёбы продолжал приставать ко мне. Так ещё и угрожал, мол, расскажешь кому, так меня и изнасилует со своими дружками и придушит где-нибудь за казармой.

- Училищное начальство не позволило бы, - неосторожно сказал Штефан и покосился на тебя.

- Да ты многого не знаешь, Штефан! - вспылила ты, задёргивая шторку. - Не один он таким умным был! Кто-то хихикал, кто-то шлёпал и щипал. И все, как один, угрожали.

- По тебе и не видно было, что тебе угрожали, - тонкая бровь Штельмахера скользнула вверх. - Ты всегда умела держаться. И вот такую страшную тайну ты хранила в секрете много лет. Не каждая девушка так сможет. К тому же это насилие не спугнуло тебя, и ты сейчас далека от того положения загнанной бесправной овечки. Теперь ты сама насилуешь. Только косвенно.

- Нет, ты не понял, - вздохнула ты. - Я пытаюсь защитить себя от них.

- От солдат? - в спокойном голосе Штефана прозвучало удивление.

- Да.

Вы замолчали. Ты присела на лавку рядом со Штефаном и, попросив у него сигарету, закурила.

- Я-то знаю, что мужики до секса всегда голодны, даже в мирное время, а в войну так и подавно. На весь батальон я одна женщина. Даже майор не брезгует масляно смотреть на меня, что аж противно становится. А ведь он из интеллигентов, - ты посмотрела на Штефана. Тот молчал. - И что тогда говорить про простых солдат, выходцев из среднего или даже бедного слоя общества? Так ещё и деревенские есть, там вообще у них рамок нет. Вот поэтому я такие вакханалии впредь и буду разрешать, чтобы пар выпустили и не трогали меня.

- Вы эгоистка.

Ты промолчала, пропустив слова Штельмахера мимо ушей. Сизый дым окутал вас двоих, застилая глаза.

- Нет, я не эгоистка, - наконец сказала ты.

Штельмахер, успевший за это время понять, что он сказал, пытался исправиться:

- Я в хорошем смысле, госпожа гауптман. На войне эгоизм спасает человеку жизнь, это все знают. Но вам, мой любезный командир, эгоизм нужен для другого. Вы спасаете себе девичью честь за счет чести других женщин, которые...

- Не имеют права ходить по этой земле, - закончила ты и попыталась улыбнуться.

Внутри тебя всё переворачивалось. Этот вечер душевных терзаний и признаний двояко действовал на тебя. Где-то в закромах своего сердца был осадок от увиденного в окне изнасилования. Внутри твоей груди маленьким комочком сжималась жалость к другой девушке, на месте которой могла оказаться и ты. Но льстивые слова Штельмахера о том, что ты делаешь всё правильно, топтали этот комочек, размазывая его внутри тебя. Мозг пытался заглушить мысли сердца, убеждая тебя в том, что ничего постыдного в твоих действиях нет.

-+ К тому же вы проявили заботу о своих солдатах, - как гром среди ясного неба прозвучали слова Штельмахера над твоим ухом.

На твоём раскрасневшемся лице появилась счастливая улыбка, глаза загорелись неподдельной любовью к этому курчавому брюнету с серыми глазами, к этому человеку, который был единственным во всём мире, кто понимал тебя и искренне жалел. И Штефан прекрасно осознавал своё значение для тебя. Парень натянул улыбку на свои тонкие красные губы и аккуратно положил свою руку тебе на плечо. Ты не противилась его движениям, да и сам Штефан остановился.

- Война - ужасное время, - шёпотом заговорил он. - Для девушек она ещё тяжелей. Поэтому я восхищаюсь вами, госпожа гауптман, искренне восхищаюсь вашему сильному характеру, вашему своеволию и твёрдости. Для меня честь служить под вашим началом. Всё, чего я добьюсь, не будет стоить и вашего ногтя, ибо вы - настоящий идеал человеческого харатера.

Сладкий вкрадчивый голос Штефана убаюкивал тебя в сизом табачном дыбу. От его слов тебе становилось спокойней, все страхи грядущей битвы за Киев и её последствия для вашего батальона отходили на второй план.

Ты почти задремала, когда в дверном проёме появился Леманн. Твой адъютант недоверчиво глянул на Штефана, но, встретившись с его серыми, прищуренными от дыма глазами, всё понял. Леманн чуть заметно кивнул ему и только потом объявил:

- Госпожа гауптман, вас вызывают в штаб. Майор просил вашего присутствия в Рожевке.

Ты раздосадованно хлопнула себя по ноге, нехотя оторвалась от лавки и молча, никому ничего не говоря, вышла во двор, где тебя уже ждал мотоцикл с коляской, так любезно подготовленной для тебя Леманном.

- Ты ей чем-то насолил? - посмеиваясь, спросил Штефан и подошёл в Леманну.

Оба прошли на задний двор, где уселись на завалинке. Где-то на краю села глухо брехал пёс, прерываемый редкими женскими вскриками.

- Ты уже спустил пар? - продолжал Штефан, запрокидывая кудрявую голову, чтобы проследить за падающей звездой.

- Нет, - глухо ответил Фриц. - И не собираюсь.

- Это правильно, - удовлетворенно сказал Штефан. - Нельзя изменять своим благоверным.

- Моя благоверная изменила мне ещё до войны.

- О как, - плечи Штельмахера дёрнулись вверх. - И ты больше не женился?

- Не успел, - коротко ответил Леманн. - Есть у меня в Кёнигсберге одна на примете, иногда мне письма шлёт. Собой хорошенькая, ничего не скажешь, но дура, круглая дура.

- Чего там в письмах? - Штефан положил руки на колени, по-прежнему не смотря на грузного Леманна.

- Отрывки из любовных романов выписывает, начинает свои письма то с «Дорогой мой цыпа», то с «Премилый мой утёнок». А ещё она жалуется на плохую еду и одежду, просит присылать посылки отсюда. Я ей один раз прислал пуховой платок с маленьким пятнышком крови, так она мне гневное письмо прислала, дескать, дуб ты, зачем мне испачканную вещь везёшь? Ей, видите ли, совсем новое нужно.

Штефан хохотнул после слов о «премилом утёнке». Леманн, не обращая внимания на его смешки, серьёзно продолжал:

- А как я ей новое пришлю, если нового нет? В посылках всё уже использованное и грязное. Пятна крови поти на каждой вещи есть, не буду же я ей платья с огромными красными пятнами слать. Она и так обижается из-за платка и всё время грозится уйти к какому-то Эдуарду, мол, он-то ей всё новенькое шлёт. А этот Эдуард, пропади он пропадом, во Франции служит.

- Да-а-а, - многозначительно протянул Штефан и вытянул ноги. - Бабы народ непонятный. Для них война что-то далёкое и героическое, они знают о ней только из газет.

Леманн утвердительно кивнул головой, соглашаясь с мыслями Штефана.

- Сегодня Адлер зашла слишком далеко, - вдруг сказал Штефан и посмотрел на Леманна. - Эта черта, которую она сегодня переступила, дав разрешение на насилие и грабёж всего, чего только можно, была последней на пути к её полному краху как человека.

- Думаешь, госпожу гауптман скоро сменят? - в голосе Фрица прозвучала слабая надежда.

- Нет, - отмахнулся Штефан. - Я знаю, командование её слишком любит. И солдаты, которые получили сегодня полную безнаказанность благодаря Адлер, не будут бунтовать против неё.

- Но госпожа гауптман так жестока, - простонал Леманн. - Ни в одной роте нет такого кровожадного командира, как она. Уж поверь, Штефан, я это знаю.

- А я знаю, что негодующий ропот против Адлер с этого вечера прекратился в роте. Адлер, она мне сама об этом сказала в доме, специально дала им волю, чтобы обезопасить себя.

Вместо ответа Леманн глухо простонал, закрыв лицо грязными ладонями.

- А тебе какое дело до госпожи гауптман? - вдруг спросил мужчина и строго посмотрел на Штефана.

- Мне нет до неё никакого дела, - пожал плечами Штефан, и Леманн вдруг заметил, как парень накидывает на себя роль, в которой обычно представал перед тобой. - Меня Адлер не трогает. Мне тебя просто жаль, Фриц. Я вижу, как она тебя гоняет до мыльной пены, и поэтому решил открыть её козырь против всей роты.

- Я этот козырь и до тебя знал, - вдруг обозлился Леманн. - Я знаю, какая она жестокая, знаю и без тебя!

- Но ты не знал, что теперь вся рота будет эту жестокость проглатывать, - Штефан поднял руки и пожал плечами. - Я только хочу сказать тебе, что с этого дня наша рота и власть Адлер окончательно сформировались. Мы теперь стали дружной семьёй, из которой никто не в праве добровольно уйти. Один за всех и все за Адлер!

- Один за всех и все за Адлер, - повторил Леманн и уронил голову на руки.

Да, Штельмахер прав. Теперь 5-я рота окончательно сформировалась: ты заручилась поддержкой со стороны солдат, и теперь никто не в праве думать иначе, чем ты. Все, как ты того хотела, будут неустанно работать во благо твоей цели, которую ты лелеяла ещё с апреля 1936 года. И Леманн только сейчас осознал, что и он теперь стал маленькой шестерёнкой в твоем механизме, что теперь и его руками будет твориться то безнаказанное зло (коего он упрямо не хотел замечать до последнего), которое гитлеровские войска всей своей массой несли на чужие земли.
Фриц не хотел так воевать...

***

Ты вернулась от майора глубокой ночью, когда на всём фронте наступило короткое затишье. На горизонте догорал пылающий от вечерней бомбардировки пригород, черту которого уже сегодня должен пересечь батальон. А завтра, если обещания майора по поводу пополнения окажутся правдивыми, вы уже будете входить в окраины Киева.
Непреодолимый страх дрожью пробивал твои колени, и даже руки, положенные на них, не могли унять эти нервные колебания. Рядом сидел Клаус. Он скучающе смотрел в окно автомобиля (так любезно предоставленного вам майором), считая на небе звёзды.
Вы не говорили с Клаусом с того момента, как ты объявила своим солдатам о полном своеволии среди местного населения. Клаус, узнав про это, отшатнулся от тебя и весь вечер, который вы провели в командном пункте батальона, он искоса бросал на тебя пугливые недоумевающие взгляды. Ты ловила их, но, как только начинала смотреть парню в глаза, он тут же отворачивался. Для него 11 августа стало днём твоего предательства вашей святой, как в это искренне верил Клаус, клятвы: оставаться человеком.
Ты прекрасно помнила ту клятву и так же хорошо помнила те обстоятельства, в которых вы её давали.

Это было в поезде, сразу после того, как вы покинули станцию, с которой разъезжались бывшие курсанты танкового училища. Поезд, огибая Берлин, вёз вас в небольшую деревушку в его пригороде и, чтобы скоротать время, вы с Клаусом стали обсуждать надвигающуюся войну.

- Война непременно будет, я это знаю, - быстро говорила ты.

- Но я всё ещё надеюсь, что мы не будем так далеко заходить, - неуверенно отвечал Клаус.

- Далеко зашли только Англия, Франция и евреи, - немедленно парировала ты. - Война неизбежна и к ней надо готовиться.

Клаус побеждено вздохнул, молча соглашаясь с тобой. Спорить при всех явных фактах не было смысла.

- Тогда давай поклянёмся друг другу, что, если начнётся война, мы будем настоящими солдатами, - начал Клаус после минутного молчания. - Мы будем свято блюсти солдатскую честь.

Под солдатской честью Клаус подразумевал не только верность Отечеству и уважение к службе, но и, прежде всего, гуманность и милосердие к побеждённым. Для тебя же солдатская честь заключалась только в верности Германии и боевому знамени и немного в духе товарищества, с которым у тебя сложились не самые хорошие отношения ещё в училище - у тебя просто не было там товарищей.
Не раздумывая, ты согласилась.

- И пусть тот из нас, кто нарушит клятву первым, будет отвергнут другим без раздумий, - серьёзно сказал Клаус.

Клятва была подтверждена словами: «Клянусь своей честью» и вашим долгим и крепким рукопожатием.

И вот ты нарушила клятву, и Клаус, верный своим словам, отверг тебя. Отверг резко, без лишних церемоний, надеясь на твою хорошую память.

- Славяне - не люди, - глухо сказала ты, смотря на свои дрожащие колени. - Тебе нечего их жалеть.

В ответ молчание. Клаус даже не посмотрел в твою сторону.

- Зато мой авторитет в глазах солдат поднялся значительно выше, - ты попробовала подобраться к Клаусу с другой стороны, намекая на своё бедное положение девушки в армии.

- Ты поменьше этого мерзавца слушай, - чужим голосом сказал Клаус.

- Ты про Штельмахара? - в ответ молчание. - Штельмахер очень умный человек. Он на хорошем счету у своих прошлых командиров да и майор его хвалит.

Тупое молчание со стороны бывшего друга стало выводить тебя. Ты зло бросила:

- Вот такого человека, как Штефан, мне и не хватало в училище! От тебя я так и не дождалась той поддержки, о которой просила. А ведь ты обещал своему отцу, когда меня принимали в училище, что будешь заботиться обо мне! И где же теперь твоя обещанная забота? А? - ты замолчала, шумно вбирая в легкие воздух, а потом, сама себя не контролируя, начала говорить: - Ты сам оставил меня тем курсантам. Ты ведь помнишь тот день, да? Помнишь тот январский мороз и пустую казарму? Помнишь ту серую тряпку на моей голове и мои спущенные по щиколотку штаны, ту серую расстегнутую рубашку? Помнишь их самодовольные мерзкие рожи и звук застёгивающихся ширинок, когда они выходили? Ты это всё прекрасно помнишь, мой дорогой Клаус! Прекрасно!

Ты наседала на Клауса, вжавшегося в угол, и, сама того не замечая, начала безудержно рыдать. Водитель, вжавшись в своё сидение, боялся глянуть на вас и лишь вжимал педаль газа до упора.

- И где ты тогда был?! Где, скажи мне!? - рыдая, спрашивала ты и утирала руками крупные слёзы.

В груди нестерпимо жгло, терзалось бешено колотящееся сердце, а тело при одном только воспоминании о том январском дне, непроизвольно стало воссоздавать ту ужасную боль внизу живота, в груди и в связанных руках.
Но твой приступ закончился так же неожиданно, как и начался. Успокоившись, ты забилась в свой угол у окна, так и не дождавшись реакции Клауса.

- Приехали! - сухо сказал водитель, кивая головой на пустую улицу села.

Вы с Клаусом молча вышли из машины и разошлись в противоположные стороны. Он пошёл на правую часть улицы, ты - на левую. У вас обоих стояли слёзы в глазах и мучительно дрожало всё тело.

***

Ваше наступление на Киев началось 12 августа. К вечеру этого дня вы уже с боем пробивались по городским улицам на окраине.
Танки, по большей части предназначенные для ведения боевых действий на открытых пространствах, плохо показывали себя в уличных боях. Ваш батальон нёс большие потери в технике, и все командиры танковых экипажей были на взводе. За первые несколько дней уже случилось несколько конфликтов внутри рот, входивших во 2-й батальон, один раз дело дошло до драки, когда один из твоих взводных потребовал от своих экипажей прорыв на улице, которая была сплошь завалена обломками разрушенных зданий.

- По этой улице мы ударим в тыл русским! - криком доказывал взводный, наступая на трёх командоров танков.

- По ней нельзя проехать, мы застрянем! - отвечали ему командиры, кучкуясь и вместе наседая на взводного.

- Там никого нет, - теряясь, уже тише говорил взводный.

- Если нет, так идите туда первым! - зло бросали командиры и расходились.

И такие мелкие споры, которые заканчивались либо отступлением взводного, либо прорывом по заваленной улице, случались каждый день. Часто к тебе приходили взводные и ругали свои экипажи, требуя от тебя решения этой проблемы. Но ты всегда невозмутимо отвечала: «От командования есть приказ - взять Киев. А как мы будем его брать - это уже не важно». А иногда, если к жалкому виду взводного у тебя промелькала жалость, ты снисходительно добавляла: «Если они совсем отобьются от рук, то припугните их мной. Я разберусь с ними, если нужно». И взводный, немного приободрённый твоим покровительством, уходил, а через день конфликт в его взводе утихал - танкисты боялись твоего гнева.
В уличных боях ты не участвовала, предпочитая сидеть в небольшом штабе своей роты, организованном на цокольном этаже какой-то квартиры. Дни ты проводила за картами Киева, не отходя от рации, из которой поминутно доносились голоса твоих подчинённых, сообщающих о продвижении.

- Нет, ну в городе танкам совершенно нечего делать, - злилась ты, записывая в блокнот новую потерю. - Этими ловушками и засадами напичкан каждый угол, каждое окно! Пустили бы нас в обход, тогда бы всё замечательно было. Бессмысленные потери! - восклицала ты и злилась ещё больше.

Но вас и так бросали в обход Киева, не давая вашему батальону двигаться к центру города. Вы шли по окраинам столицы Советской Украины, огибая её с запада на восток, продвигаясь, как и другие немецкие части, дальше, вглубь СССР. Киев брался в кольцо, некоторые советские армии уже находились под угрозой окружения. Ты же этого пока не замечала, ругая командование за то, что оно вынудило вас терпеть большие потери на этих узких окраинных улицах большого города.

С Клаусом ты больше не пересекалась с той ночи. Изредка ты видела его, когда он сидел в командирской башенке своего танка перед боем или после, уставшего и измождённого. Иногда он выстраивал своих танкистов и лично отдавал им распоряжения, а не как это делала ты, общаясь со своей ротой через Леманна. Ты слышала, как Клаус хвалил отличившихся и обещал представить их к награде, и видела, с каким благоговением смотрят на Клауса его солдаты. 6-я рота, несмотря на тяжёлые потери батальона, оставалась по-прежнему спокойной и дружелюбной, в отличие от твоей 5-й роты.
Солдаты 4-й роты, которая находилась под командованиям гауптмана Кляйна и в которой постоянно находился майор, сторонились твою роту и предпочитали больше солдат Гартунга. За эти дни битвы за Киев 5-я рота стала почти что изгоем батальона - майор почти не навещал вас, отдавая тебе сухие приказы и посылая твои танки дальше на юго-восток. Но тебя и твоих солдат это особо не тяготило. Напротив, героизм и смелость твоих танкистов перед лицом напичканных ловушками и засад улиц восхищали другие роты, которые шли с вами плечом к плечу. Твоя 5-я рота получила свою первую славу именно в боях за Киев.
Но вернёмся к Клаусу. Он не получил боевой славы, но солдаты любили его за человечность и понимание. В редкие ночные часы, когда бои ненадолго затихали, Клаус собирал свои экипажи в каком-нибудь подвале и говорил с ними, говорил обо всём на свете, начиная с новостей из Германием и заканчивая обсуждением Гомеровской Илиады. Ты знала это благодаря некоторым своим солдатам, которые любили ходить в тихие минуты по подвалам и подслушивать чужие разговоры.

- Ну и пусть обсуждают, - говорила ты одну и ту же фразу после того, как выслушивала рассказы о Клаусе.

- Интеллигентов в первую очередь бьют, - поддакивал сидящий рядом с тобой Штефан и скалил в улыбке свои маленькие острые шакальи зубы.

- Они долго не живут, - усмехалась ты и отпускала солдат, а за ними уходил и Штефан, тоже желавший поживиться чужими разговорами.

И, оставшись одной, ты доставала из кармана кителя мятую фотокарточку и подолгу рассматривала её, будто видела впервые. На фотографии ты сидела рядом с Клаусом, вы оба улыбались, он - весело и жизнерадостно, ты - слегка надменно, выгнув тонкие дуги бровей.
Несколько дней подряд ты разглядывала эту мятую фотографию, а к концу августа, когда немецкое кольцо окружения должно было вот-вот сомкнуться, разорвала её в мелкие клочья и долго втаптывала её в пол, давя и размазывая каблуками своих сапог. Нет, ты не могла забыть ту обиду январского дня, когда Клаус не помог тебе.
Ты не считала себя виноватой в этом конфликте. Условия клятвы надо было уточнять, это во-первых. А во-вторых, славяне, евреи и в целом большевики не считаются за людей. Сам фюрер не раз говорил, что их нужно уничтожать без всяких зазрений совести. Это уже проблемы Клауса, что он променял подругу на свои принципы. К тому же он так и не извинился за тот январский день, а просто притворился, что ничего не было.
«Не нужны мне такие друзья», - думала ты, топча единственную фотографию, на которую согласился Клаус: он наотрез отказывался фотографироваться, аргументируя это тем, что «камера его не любит».

***

31 августа Клаус погиб. Через пятнадцать дней после его смерти восточнее Киева сомкнулись немецкие танковые клинья, а ещё через четыре дня советские войска покинули город. Киев пал - путь на восток был открыт.
У тебя были смешанные чувства от этих событий. С одной стороны, тебя отпустило то навязчивое чувство чего-то неминуемого, что должно было случиться во время битвы за Киев, но с другой, смерть Клауса, хоть ты и разорвала с ним всякие отношения, отпечаталась глубоко внутри тебя. Что-то неощутимое, но тяжёлое скребло твоё сердце по огненно-красным вечерам, когда ты, выходя из палатки, видела на западе огромный горящий шар заходящего за Киев солнца. Со степей дули ветры, донося до тебя запах полыни и ковыля, а на северо-востоке, где полосой темнел лес, слабо вырисовывались деревянные кресты немецкого кладбища. Там и был похоронен Клаус.
Каждый день вы отдалялись от этого кладбища, а оно всё стояло у тебя перед глазами, когда ты смотрела на северо-восток. Стоял перед тобой и сгоревший заживо Клаус со скрученными в агонии руками и клоками уцелевших волос. Когда его хоронили, замотав в найденную где-то простынь, ветер откинул край почерневшей ткани, и ты нечаянно увидела почерневшее, выеденное огнём лицо Клауса с открытым ртом, из которого виднелись пожелтевшие зубы.

- Им всем досталось, - вздыхал тогда возле тебя танкист из 6-ой роты. - Его заряжающему оторвало руку и бедный Адам был вынужден терпеть эту боль несколько минут, пока танк ещё был в бою.

- А как... - ты не успела договорить, танкист тебя перебил:

- Известное дело как. Попал снаряд в танк, заряжающего задело. Потом из-за угла ещё выстрелили и попали прям в бочину. Радисту голову снесло, а остальные выбраться из огня не смогли - люк заело.

Танкист как-то странно вздохнул, будто всхлипнул, и ушёл. Ты же осталась стоять у свежей могилы, где плечом к плечу лежал экипаж Клауса.

***

Но всему плохому, как и хорошему, свойственно забываться. Зализав свои раны, 2-й батальон двигался дальше на восток вместе со всей группой армии «Юг». 6-я рота долго ещё поминала своего командира, но новый гауптман - резвый и словоохотливый человечек двадцати восьми лет, пришедший в батальон в конце сентября - быстро перетянул внимание и любовь роты на себя. О Клаусе стали вспоминать реже да и солдат, которые знали его командование, вышибало в осенних боях. 6-я рота менялась на глазах каждую неделю, сбрасывая свой старый состав словно кожу, из-под которой появлялась новая - молодая и блестящая.
Твоя 5-я рота оставалась такой же: тот же командир, те же взгляды и привычные разговоры, никаких будоражащих новостей, кроме вестей из газет. Ты забыла о Клаусе, потому что перестала видеть его обуглившийся труп по ночам и потому что Киев теперь был далеко. Впереди маячили Москва и неминуемая слава.

___________________________

13258 слов