Под одним небом Вердена.

К концу июля тысяча девятьсот восемнадцатого года обстановка в Верденском распределительном лагере сделалась невыносимо натянутой. Пока на Западном фронте кайзеровские дивизии терпели сокрушительное поражение на Марне, а среди немецких офицеров штаба росла скрытая, лихорадочная паника, в глубине питомника разыгрывалась своя тайная и безмолвная психологическая дуэль. На протяжении следующих двух недель Радана, не проронив ни единого лишнего звука, но используя первобытный, безошибочный язык запахов, интонаций и страшной окопной правды, методично расшатывала вымуштрованную броню Хильды и Бруно. Если бы не уцелевшая на самом дне сожженной души Хильды малая, бережно хранимая сестринская доброта, Ротмистр Веймара присекла бы эти опасные попытки в зародыше одним грозным рыком. Но Хильда позволяла ей говорить. Наш Генерал-Майор показывала им не абстрактные вражеские флаги или человеческие карты, а принесенные с лагерного плаца окровавленные обрывки разорванных униформ, насквозь пахнущие чужой и их собственной болью. Эти грязные куски сукна были намертво пропитаны липким, удушливым страхом простых солдат - таких же несчастных, подневольных существ, какими были они сами. Радана ежедневно демонстрировала им горькие запахи брошенных на произвол судьбы щенков, сожженных дотла мирных деревень и, главное, отчаянные, сочащиеся смертью ноты, исходящие от раненых немецких пехотинцев, которых отступающий Рейхсхеер в панике оставлял умирать в придорожных канавах . Она без утайки говорила им о своих колоссальных потерях, о разорванных в клочья семьях и о гибели Коли Кравчука. И эта её святая, оголенная искренность, этот густой шлейф невыплаканной боли, смешанный с запахом безграничной, жертвенной любви к своей стае и Анри, медленно, но верно проникал сквозь толстые наслоения веймарской муштры. Сначала, как и следовало ожидать, были лишь яростное отрицание. Хильда в бешенстве скалила клыки, демонстративно отворачивала свою угольно-черную голову к кустам, но её чуткие ноздри упрямо, лихорадочно втягивали принесенный воздух, жадно впитывая правду. Бруно часами хранил гробовое молчание. Его глаза, затуманенные старыми ожогами, оставались внешне непроницаемыми, но огромный, покрытый шрамами от экспериментов нос улавливал каждый тончайший оттенок, каждый скрытый нюанс этой фронтовой катастрофы.
Поздним вечером двадцать девятого, когда дневной шум лагеря наконец немного стих, Радана улучила короткие минуты относительной свободы. Она бесшумно выследила Хильду и Бруно по запаху дорогой кожи. Альфа-тандем Рейха расположился в глубокой тени, в стороне от тускло горевшего костра конвоиров. Оба пса были смертельно уставшими после затянувшегося патрулирования, но оставались предельно бдительными. Радана приблизилась к ним медленно, демонстративно убирая из движений любую агрессию, хотя внутри неё по-прежнему всё клокотало и выгорало от боли за отряд.
—Послушайте меня, - тихо начала она на общесобачьем, и её голос прозвучал чуть ниже обычного лагерного рыка. - Вы... вы действительно свято верите, что немцы... что эти люди по-настоящему ценят вас? Искренне любят? Верите, что вы им нужны как живые существа, а не как казенное имущество?Хильда лениво приподняла свою угольно-черную голову со скрещенных лап, и её янтарно-голубой глаз хищно сузился:
—Оберст Розенберг ценит меня. Он лично хвалит меня после каждого рейда, я физически чувствую его проводниковое одобрение. Я приношу его батальону огромную практическую пользу.
Наш Генерал-Майор горько, страшно усмехнулась, и этот глухой горловой звук был до краев полон вековой окопной боли:
—Пользу... О да, про эту вашу «пользу» я слишком много раз видела сюжеты на поле боя. Если немецких штурмовых собак ранило осколком... неважно, насколько сильно, понимаешь? Пускай даже совсем легко, просто ранило...прусские солдаты без колебаний добивали их выстрелом в затылок. Сразу же, прямо в воронках. Чтобы потом в тылу не возиться со слабыми и покалеченными. Чтобы трусливо не тратить драгоценное время, медикаменты и дефицитные лагерные ресурсы на то существо, которое больше не способно бежать в атаку и рвать человеческий глотки. Неужели вы сами, за четыре года службы, никогда этого не видели?
Массивный Бруно, до этого момента неподвижно молчавший в темноте, мощно, со свистом выдохнул сквозь зубы:
—Это... это вынужденные жертвы, Радана. Священные жертвы во имя окончательной, триумфальной победы Великой Германии!
Радана лишь устало покачала головой, и её глубокое отчаяние окончательно перетекло в едкую, выжигающую душу горечь:
—Вы действительно так слепо уверены в своей абсолютной незаменимости? В том, что Гауптман Шварц пощадил бы твою шкуру, если бы завтра в окопе тебе оторвало лапу?
Черная Хильда мгновенно ощетинилась, шерсть на её загривке встала дыбом, а хвост замер в воздухе:
—Ты... ты просто трусливо пытаешься навязать нам свои глупые русские ценности! - яростно зарычала она, обнажая клыки. - Мелешь своим языком всё, что только взбредет в твою голову!
И в этот самый миг что-то окончательно сломалось внутри Раданы. Она перестала наступать, перестала угрожающе рычать и бессильно опустила янтарный взгляд в землю, а её широкие плечи под перебинтованной лопаткой понуро поникли. Страшные слова вырвались изголодавшегося по правде вожака с такой сокрушительной, оголенной искренностью, что от них в темноте повеяло могильным холодом реальности:
—Я клянусь своей кровью, что не лгу вам, - её голос теперь превратился в тихий, едва различимый шепот, полностью лишенный прежней яростной агрессии. - Мне на этой проклятой войне больше нечего терять. У меня не осталось никаких ценностей, которые я могла бы вам навязать, кроме этой голой, сочащейся гноем правды. Поймите же вы наконец...если бы завтра серьезно ранило тебя, Дина, или тебя, Полкан...вас бы точно так же хладнокровно бросили подыхать в грязи. Или добили штыком у дороги. Да, вы оба  - прекрасные, феноменальные воины. Вы умные, сильные, вы  немецкая элита, в этом нет никаких сомнений. Но для этих офицеров в штабе...вы не соратники. Вы - обычный расходный инструмент. Идеальное, но заменяемое оружие. Замена на ваше место найдется всегда, в питомниках таких, как мы, тысячи.
Воцарилась глухая, звенящая тишина, прерываемая лишь редким, сухим треском затухающего костра конвоиров. Хильда и Бруно, еще мгновение назад казавшиеся абсолютно непоколебимыми в своей убежденности, теперь угрюмо молчали. Их взгляды, до этого полные вызова и спеси, блуждали где-то вдалеке, в тусклом, мертвенно-желтом свете ночного лагерного плаца. Слова Раданы, сказанные без привычной ярости, но с такой пронзительной, оголенной искренностью, заронили в их выжженные души нечто, что они долгие годы упрямо от себя отгоняли. Нечто холодное, липкое и пугающе неприятное. Они глубоко задумались. В янтарно-голубых глазах Хильды впервые мелькнула зловещая тень сомнения - чувства, до этой ночи ей совершенно незнакомого. Массивный зонарно-серый Бруно шумно фыркнул, словно силой пытался отмахнуться от этих режущих душу откровений:
—Дело вовсе не в нациях, Радана! Дело в самой войне! В той первобытной жестокости, которую она рождает в каждом существе! - прерывисто, с болезненными запинками пророкотал овчар, и шрам от скальпеля на его боку нервно дернулся. - Чем, по-твоему, русские люди отличаются от немцев? И те, и другие - двуногие. А люди всегда поступают одинаково подло, такова их казенная природа. Насмерть бьют того, кто ослабел.
Радана резко подняла голову, и её янтарные глаза вспыхнули праведным огнем вожака:
—Ты чудовищно ошибаешься! - хлестко оборвала она его. -  Люди тоже бывают совершенно разные. Вы ведь оба своими глазами видели среди нашего пленного отряда пуделя?
Хильда мгновенно вспомнила тот первый полдень на плацу, когда она сразу же выделила этого «французского коврика» среди штурмовиков и хладнокровно заявила, что такую бесполезную обузу нужно ликвидировать в первую очередь.
—Так вот, уважаемый Ротмистр, - Радана в упор посмотрела на сестру. - Один наш легионер приволок этого несчастного пса на позиции под Верденом на собственных руках. Еле живого, без сознания, истекающего кровью после гаубичного обстрела депо. Пудель был абсолютно, стопроцентно бесполезен для окопной войны. Обычный изнеженный домашний песик, который по глупости своей приблудился к передовой. Он притащил его в лазарет к Неве. Без какой-либо тактической цели. Без выгоды. Просто потому, что в его человеческой груди была живая, чистая совесть, и ему стало невыносимо жаль оставлять собаку умирать в грязи. И у всей нашей роты Легиона Чести - точно такая же совесть. Они воюют ради защиты тех, кого любят, а не ради парадов и мясных обрезков в штабе!
—И ради чего же... ради чего пудель в итоге остался с вами?   - наконец спросила Хильда, и её гортанный тон прозвучал почти насмешливо, хотя ледяной голубой глаз больше не выражал прежней спеси. - Просто чтобы мешаться под лапами настоящим военным на марше? Или, как бы это правильнее выразиться на вашем языке... чтобы служить кудрявым украшением для отряда?
Радана вновь опустила взгляд в землю, но в её негромком голосе теперь отчетливо зазвенела скрытая, благородная гордость вожака:
—Нет, Дина. Он сам, добровольно захотел сражаться лапа к лапе вместе с нами. Даже после полного развала Империи дома, когда наши регулярные войска официально отозвали с Западного фронта, а легионеры рисковали быть расстрелянными большевиками на родине... дух Легиона Чести не сломили. И француз осознанно решил разделить нашу судьбу и тоже стать настоящим военным связным. Признаться, сама я поначалу его люто невзлюбила,  - Рада вздохнула с необычной, пугающей её саму откровенностью. - Но чуть позже я поняла страшную правду: вся моя злость была вызвана глухой, горькой завистью, которую я неосознанно испытывала к нему на самом дне своей осиротевшей души. Меня до судорог раздражала вековая несправедливость этого мира. Бесило, что такие, как он, рождаются у богатых герцогов в Париже и всю жизнь проживают изнеженными любимчиками, окруженные всевозможной роскошью, пока такие, как я, с самого щенячества страдают, голодают и умирают в грязи. Но лишь со временем, пройдя через общие испытания и пообщавшись с ним наедине, я наконец-то успокоилась. Жюльен-Анри оказался удивительным. Чистым, преданным и бесконечно добрым. Он единственный, кто сумел заглянуть под мою броню, понял мою боль и стал для меня...самым дорогим существом на этой земле.
Радана подняла глаза, и её прямой, проницательный янтарный взгляд буквально прошил обеих немецких овчарок насквозь. Веймарские овчарки ошеломленно посмотрели друг на друга, и в их разноцветных глазах без слов читалось одно-единственное, невысказанное, пугающее их самих открытие:
«Неужели... неужели на этой проклятой войне действительно возможно такое?»
Когда глубокая прифронтовая ночь окончательно опустилась на немецкий распределительный лагерь, солдаты, закончив вечерний обход постов, либо спали в блиндажах, либо тихо переговаривались у затухающих костров. Радана заметила, как Хильда устроилась на ночлег под навесом трофейного грузовика, в стороне от основной группы сытых немецких овчарок. Её мощный вороной силуэт был едва различим в блеклом лунном свете, пробивавшемся сквозь дым канонады. Наш Генерал-Майор поняла: сейчас, в этой тишине, или никогда. Она бесшумно подошла к ней, стараясь быть максимально незаметной для часовых, и деликатно опустилась рядом на сырую землю. Посмотрев в сторону спящего неподалеку Бруно, Рада нарушила молчание тихим, горловым шепотом:
—Знаешь... мне до смерти интересно. А как вы с Бруно вообще познакомились?
Хильда, словно давно ожидавшая этого вопроса, глубоко, со свистом вздохнула.
—Я обучалась в элитном питомнике Hundeschule Weimar, там нас учили всему, что требуется идеальному штурмовому оружию Рейха, - тихо заговорила она на общесобачьем, устремив взгляд в пустоту плаца. - А вот Бруно...Его привезли со спецтранспортом из Берлинской ветеринарной высшей школы. Люди науки... они годами проводили над ним жестокие, изуверские психологические эксперименты.
Черная овчарка нахмурилась, и её брыли судорожно дернулись, подбирая понятные образы:
—Бруно щенком заставляли часами проходить через замкнутые металлические лабиринты, по полу которых пропускали разряды электрического тока, чтобы понять, насколько быстро собачий разум учится избегать боли. Его неделями лишали еды и воды, заставляя выполнять бессмысленные, пустые задачи ради корки хлеба. Приходилось слушать одни и те же оглушительные, сводящие с ума звуки сирен, которые люди затем связывали со вспышками боли или голода, намеренно доводя до страшных нервных срывов,
Радана внутри содрогнулась, и её янтарные глаза расширились от ошеломляющего, дикого шока. Только теперь, сквозь слова сестры, до неё наконец-то дошел истинный, жуткий смысл тех конвульсий и провалов памяти, которые она замечала у партнера сестры. Она поняла, что шрамы на его лапах и боках были вовсе не следами славных окопных сражений или укусов чужих вожаков - то были рубцы от стальных лабораторных креплений и термических ожогов.
—Бруно еще подростком понял главную истину этой земли, - Хильда повернула к ней свой разноцветный взгляд. - Единственный способ перестать быть беззащитной марионеткой в руках вивисекторов, единственный способ не быть вечным объектом для чужих опытов - это стать сокрушительно сильным. Таким страшным и мощным, чтобы ни один двуногий больше не смел причинить тебе боль. Наши пути пересеклись в августе тысяча девятьсот пятнадцатого года в одном из крупнейших учебных лагерей снабжения, куда свозили выживших собак со всей Германии.
На морде черной овчарки снова промелькнула тень далекого тепла.
—Мы познакомились на плацу. Бруно, прошедший сквозь сито жесточайшего отбора, чтобы вырваться из Берлина хотя бы на фронт, был сосредоточен, мрачен и неумолим. Я к тому моменту тоже завершила курсы Веймара. Но самое удивительное случилось ночью у решетки. Я узнала...узнала, что он тоже родом из Российской империи, как и мы с тобой, Радана. Нам удалось мгновенно найти общий язык на нашем старом наречии. Он тайно рассказал мне, что родился в глухой, тихой деревеньке в Гродненской губернии, и звали его когда-то простым Полкан.
Новая волна шока накрыла Радану с головой.
—Нам тогда еще даже двух лет от роду не исполнилось,  - Хильда уложила голову на лапы. - Юные, амбициозные, в самом расцвете сил... И вот, когда Эберхард Розенберг лично приехал в лагерь, чтобы отобрать лучших псов для своего личного штурмового батальона, он сразу обратил внимание на мою стать. И я... я упрямо, вопреки уставу, указала ему носом на сидевшего в углу Бруно. Оберст был умным человеком, он всё понял без слов и забрал нас двоих в одну упряжь. Так мы и попали сюда, на передовую.
Страшные слова, сказанные в звенящей, удушливой тишине наступающей лотарингской ночи, ударили Радану с силой реального физического удара. Ей больше совершенно нечего было возразить. Её первоначальное, железобетонное убеждение в том, будто старшая сестра просто трусливо поддалась лживой, пафосной пропаганде, в одночасье рассыпалось в прах. В черепной коробке русского Генерал-Майора бешено проносились жуткие, осязаемые образы: конвульсивные мучения Полкана в берлинской лаборатории под током, белый шрам от солдатского приклада на лопатке Хильды и их общее, яростное стремление выжить посреди этой мировой катастрофы любой ценой. Радана, до этой секунды полная праведного гнева, суровых обвинений и окопной спеси, вдруг почувствовала, как всю её израненную сущность переполняет глухое, пронзительное и безграничное сострадание. Она молча смотрела на Хильду - на её покрытую шрамами морду, на разноцветные глаза, в которых навсегда застыла вековая, выжигающая душу усталость, - и отчетливо понимала, что эта собака пережила нечто, что навсегда, бесповоротно изменило её глубинную природу. Это было вовсе не добровольное смирение с жестокой идеологией, а отчаянная, ежеминутная борьба за существование, которая в итоге и привела сестру к такому страшному выбору.
Наш Генерал-Майор медленно закрыла глаза, и в её сознании одна за другой принялись оживать яркие, залитые теплым весенним солнцем картины, которые, как она искренне думала, навсегда выжгло пороховым дымом. Её подлинной родиной был Аккерманский уезд Бессарабской губернии. Перед её внутренним взором раскинулись бескрайние изумрудные холмы и плодородные цветущие долины, расположенные на самой южной границе Российской империи с Австро-Венгрией и Румынией. В её детских воспоминаниях пограничные столбы казались крошечными, безобидными игрушками на фоне бескрайнего, пронзительно-синего неба. Родители, Слава и Байкал, несли верную службу на патрулировании этих рубежей. Их феноменальное чутьё и первобытная сила оставались бесценны для пограничного офицера, в чьем просторном, всегда пахнущем сухим деревом и свежеиспеченным домашним хлебом доме они счастливо жили. В цветущем апреле тысяча девятьсот четырнадцатого года солнце над Бессарабией было ослепительно ярким, а воздух на заставе  - до головокружения пропитан густым ароматом степных трав. Именно тогда на свет появился второй, долгожданный помет . Дина тогда была еще совсем маленькой, но уже удивительно серьезной, внимательной и счастливой до невозможности старшей сестрой. Теперь, став взрослой и израненной Раданой, она живо, во всех красках представила, как Дина  - единственная и безумно любимая дочь до этого момента 1 с восторженным лаем кружила вокруг плетеной корзины, в которой копошились крошечные, слепые и беспомощные новорожденные щенки. Черная малышка часами сидела рядом с матерью у подстилки, бережно и деликатно подталкивая своим бархатным носом самых смелых, отчаянных малышей, которые упрямо пытались выползти наружу. Дина росла невероятно терпеливой, доброй: она безропотно позволяла младшим карабкаться по своей спине, забавно играть с её пушистым хвостом и даже нежно покусывать уши. В минуты покоя она тихонько, утробно рычала им ласковые собачьи колыбельные, усердно вылизывала кудлатые макушки, когда Слава отходила к поилке, и в её глазах горела такая чистая, непритворная и святая радость, что Рада физически чувствовала её тепло даже сейчас. Их безмятежная, сказочная довоенная жизнь казалась безупречной, а бревенчатый дом офицера оставался для щенков целой вселенной - безопасным местом, где всегда пахло уютом, где их ждала полная миска вкусной каши, а руки человека были ласковы, нежны и пахли любовью. Родители являли собой истинное воплощение нерушимой силы и верности. Каждое утро они уходили на патрулирование пограничной полосы, а вечером неизменно возвращались на веранду, чтобы разделить семейный ужин и увлеченно поиграть со своим выводком. Подросшая Дина была их главной семейной гордостью, уже вовсю проявляя свой острый, аналитический ум и врожденную рассудительность. А они - Рада, Белла, Мухтар и Каспер, как их ласково крестил в своем походном журнале молдованин,  - оставались чистой, невинной и безграничной радостью, центром их маленькой, надежно укрытой от геополитических бурь вселенной.
Но двадцать восьмого июля того же четырнадцатого года всё их сказочное бессрочное счастье в один миг оборвалось.Утренний воздух заставы вдруг наполнился незнакомыми, резкими и пугающими запахами - едкой гари, раскаленного металла и липкого предчувствия большой беды. Виорел Мунтяну, обычно такой собранный и спокойный, лихорадочно метался по комнатам особняка. Его голос был страшно напряжен, а движения - порывисты и быстры. Сквозь полуоткрытые двери кабинета до чутких ушей псов доносились резкие человеческие слова о «мобилизации», о «грядущей войне» и «неизбежном враге». В тот же душный день их маленькая вселенная раскололась вдребезги. Ласковые руки хозяина, которые еще вчера бережно трепали их за ушами, теперь в спешке грубо толкали собак в тесные, пахнущие ржавым железом походные ящики. Слава и Байкал, беспрекословно привыкшие к любым армейским приказам, покорно подчинились двуногому вожаку, но их янтарные глаза были до краев полны горького непонимания. Дина, уже достаточно подросшая, чтобы на инстинктивном уровне чувствовать весь ужас этих перемен, отчаянно пыталась успокоить испуганно скулящих в темноте щенков, плотно прижимаясь к ним своим теплым вороным корпусом в удушливой тесноте короба. Радана сквозь годы Вердена отчетливо помнила, как они тряслись всем выводком на соломе, пока блеклый, тонкий свет за крошечным квадратным окном мчащегося товарного вагона медленно угасал, безжалостно унося их всё дальше и дальше от родных холмов Аккерманского уезда. Ей, совсем еще несмышленой крохе, тогда почему-то было невыносимо, до глухого скулежа жаль их плачущего на перроне хозяина-офицера. Военный эшелон доставил их на Юго-Западный, Дунайский фронт - в безумный прифронтовой мир, который являлся полной, чудовищной противоположностью их бессарабскому пасторальному прошлому. Здесь царил непрекращающийся, давящий на барабанные перепонки грохот тяжелых орудий, удушливый запах серного пороха, сырой крови и разлагающихся тел, отчаянные предсмертные крики людей и лязг гусеничного железа. Обучение прибывших собак на Дунае было жестким, сухим и абсолютно безжалостным. Взрослых, уже опытных и сильных овчарок кинологи почти сразу швырнули в самое пекло позиционной бойни. Родители раз за разом бесследно исчезали в клубах удушливого дыма и огне артиллерийских сражений, возвращаясь в лагерь изможденными, израненными осколками, но всегда - с гордым, незыблемым чувством выполненного собачьего долга перед своей ротой. Двуногие инструкторы терпеливо ждали, пока кудлатые щенки немного подрастут, а их неокрепшие тела наберут нужную мускулатуру для этой кровавой мировой мясорубки. Солдаты исправно кормили их кашей, учили жестким фронтовым командам и методично готовили к тому же самому страшному штурмовому пути, который ежедневно проходили их родители. И ведь никто, ни одно живое существо в том полевом лагере Карпат тогда даже близко не ведало, какая катастрофа разразится ровно через один короткий месяц. Никто не знал, что отважных родителей в одночасье не станет на этой земле, а Дину, Беллу, Мухтара и Каспера австрийские штыки навсегда разлучат, развеяв их чистокровные пути по разным углам воюющего континента и оставив маленькую Раду один на один с этим невыносимым, выжигающим душу грузом фронтовых воспоминаний и горького сиротства.
Этот пронзительный наплыв общих карпатских воспоминаний окончательно смягчил закостеневшую, казавшуюся монолитной душу Хильды. Впервые за долгие годы Ротмистр позволила себе роскошь быть уязвимой и слабой перед чужим взглядом. Радана физически, всем своим существом чувствовала, как ледяная стена между ними рушится, осыпаясь мертвым гранитом. Чтобы окончательно сорвать плотину муштры, Радана придвинулась вплотную к её черному уху. Напрягая остатки памяти, она судорожно отыскала на самом дне сознания далекие, гортанные звуки, которые они в детстве ежедневно слышали от своего первого хозяина-пограничника.
—Нопте бунэ.. - едва слышно, с мягким южным акцентом прошептала Радана старое молдавское пожелание доброй ночи. - Те юбеск, сэструца...
От этих забытых, святых звуков родного дома Хильда буквально обомлела. Её идеальная караульная стойка мгновенно обмякла, янтарно-голубые глаза расширились от немого шока, а из раскрытой пасти вырвался тяжелый, прерывистый вздох. Она медленно отвернулась от Рады, устремив мечтательный, затуманенный взгляд куда-то далеко в кромешную тьму за пределы колючего периметра лагеря:
—Ты знаешь... - тихо, почти шепотом заговорила Хильда, и её голос впервые зазвучал как голос её сестры. - Я ведь очень часто, каждую свободную минуту в дозоре представляю... наше будущее. Моё и Бруно. После того, как эта проклятая бойня наконец-то завершится и мы победим. Розенберг...он лично обещал мне в штабе, что мы  честно заслужили свой вечный покой, Я отчетливо вижу нас... в его далеком, роскошном загородном доме под Берлином. В огромном, залитом солнцем саду. Не на железной цепи, и не в сырых казенных казармах питомник. Мы будем просто жить. Нормально. Будем спокойно есть досыта из чистой миски, лениво гулять по мягкой траве... - Она резко повернулась к Раде, и в её леденящем небесно-голубом глазу сейчас горела такая чистая, наивная и по-детски слепая надежда, что у младшей сестры перехватило дыхание. - Ведь я тоже... я ведь не только казенный штурмовой Ротмистр, я простая, живая собака, Радана, - Дина умоляюще ткнулась носом в её чепрачное плечо. - Я тоже до смерти хочу наконец победить в этой проклятой войне, сбросить этот ошейник и просто начать жить нормально. Понимаешь? Самой спокойной, тихой жизнью. Именно поэтому я каждый день максимально, до седьмого пота вкладываюсь в дрессировку и патрули 1 ради скорейшего достижения победы нашей страны и её союзников. Чтобы этот ад кончился.
В этот пронзительный миг, когда Радана увидела эту наивную, почти детскую мечту в разноцветных глазах Хильды, её иссушенное войной сердце до краев наполнилось совершенно иным, незнакомым чувством. Прежняя удушливая ярость и многолетняя обида ушли без следа, оставив место глубокой, щемящей и искренней заботе. Она слишком долго, каждую секунду своего сиротства на фронте мечтала вновь обрести кровных родственников, вернуть настоящую семью. И теперь, видя, как отчаянно Хильда и Бруно жаждут этого простого «нормального» будущего, Радана с леденящим ужасом осознавала: она была обязана переубедить их. И не ради своей тактической выгоды, а ради спасения их собственных шкур. Несбыточные слова о призрачном мирном будущем тяжело повисли в сыром воздухе, густо смешиваясь с гнетущей плотностью ночной тишины. Бруно долго молчал, но Радана отчетливо видела, как его затуманенные глаза лихорадочно блуждали по затихшему лагерному плацу.
—Все наши первоначальные имперские цели и стратегические амбиции... - Бруно тоже внезапно решил высказаться, и его хриплый, рваный голос прозвучал удивительно тяжело. - Передел карты Европы, тотальный контроль над ресурсами союзников, абсолютное морское господство, расширение колониальных владений в Африке... Всё это прямо сейчас становится абсолютно невыполнимым из-за текущего паршивого положения дел на Марне. А ведь уйма сил была потрачена впустую! Я отлично помню штабные разговоры людей: судя по картам, мы должны были еще три года назад намертво захватить Эльзас-Лотарингрию, держать под казенным контролем Бельгию и Нидерланды. А в сухой действительности? В действительности нашему Оберсту теперь приходится из последних сил копить резервы, просто чтобы способствовать сохранению старых германских территорий и хоть как-то снизить сумму будущих репараций...
Зонарно-серый овчар тяжело переступил массивными, покрытыми рубцами лапами и горько фыркнул:
—Знаешь, Радана, откуда нам в самом начале шестнадцатого года пришлось добираться до этих позиций? С Балканского фронта! Более тысячи километров пешего марша по лютому холоду и обледенелым дорогам ради этого чертова Вердена. Офицеры каждый день твердили в мегафоны, что этот участок стратегически важен, мол, прорвем оборону и с ходу откроем прямой путь на Париж. А в итоге? А в итоге мы застряли здесь тогда, как глупые мухи в липкой смоле. Позиционная, бесконечная, медленная война на истощение шкур - и ни-ка-ко-го здравого смысла.
Радане было до физической тошноты неприятно слышать, как под этим казенным словом «мы» Бруно по-прежнему подразумевает себя и её сестру вместе с фрицами. От этого циничного рассказа в её собственной голове бурным калейдоскопом навеяли тяжелые воспоминания о том, как их собственный родной русский полк в начале семнадцатого года точно так же сорвали с Юго-Западного фронта и спешно бросили сюда, под Верден, в качестве пушечного мяса для подкрепления французских дивизий...Нахлынувшие эмоции полностью вскрыли панцирь Бруно, и он всё-таки высказал сестре всю правду об их реальном, обреченном положении. В глубине его истерзанной психологическими опытами души оставалась лишь одна, последняя призрачная надежда  - надежда на то, что на иных немецких фронтах, на востоке или в океане, дела у кайзеровской армии идут хоть немного лучше. Хильда, заметив, как далеко зашел её партнер в своих откровениях перед пленной, внезапно бросила на него один резкий, предостерегающий взгляд. Её леденящий небесно-голубой глаз словно пытался без слов сказать Полкану:
«Замолчи. Ей совершенно не обязательно было знать о наших штабных страхах...»
Радана мгновенно воспользовалась этой секундной заминкой в их обороне. Она сделала шаг вперед, и её голос прозвучал удивительно спокойно, полностью лишенный прежнего упрека - в нем осталась лишь горькая, непреклонная констатация фактов:
—Вы действительно верите, что после всего, что вы перенесли в окопах, вас просто возьмут и поселят на мягких коврах в роскошном берлинском доме? Что Эберхард в случае победы Центральных держав станет возиться с двумя старыми, покалеченными боевыми псами, когда у него под рукой появятся сотни новых, молодых, не сломленных войной щенков? Нет. На самом дне своей души вы оба прекрасно знаете ответ. Вы просто годами подвергали себя слепому самовнушению, чтобы не сойти сойти с ума от этой бойни.Овчарка сделала тяжелую паузу, осознанно давая им возможность прочувствовать и осмыслить собственные страхи, которые они так долго и мучительно подавляли внутри.А что, если я скажу вам, что есть совершенно другой путь? Не путь покорного смирения перед прусским хлыстом и не путь вечного ожидания барской милости, а путь, где вы будете по-настоящему нужны.
Бруно медленно поднял свою крупную волчью голову, и его пронзительный взгляд, затуманенный берлинскими ожогами, уставился на Радану:
—Какой еще путь, Рада? Ты... ты предлагаешь нам трусливо бежать? Дезертировать и бежать от всего, что мы знали?
—Не бежать, а драться, - отчеканила Радана, и её голос наполнился тихой, звенящей уверенностью истинного Генерал-Майора. - Драться за тех, кого эти палачи угнетают. За тех наших братьев, кто сейчас не в силах сам постоять за себя. У меня уже есть четкий, выверенный план. План по полному освобождению людей и собак, которых они держат здесь, в грязном карантине. Это не просто глупый побег поджавших хвост одиночек. Это будет сокрушительный удар по всей их кинологической системе. И мне дозарез нужна ваша помощь.
вчарка тяжело вздохнула, и её янтарные глаза подернулись горькой, взрослой дымкой:
—Я не стану лгать вам и обещать легкую жизнь. Нам самим сейчас несладко. Из-за большевиков мы, возможно, вообще никогда больше не сможем вернуться на наши зеленые холмы.  Но я клянусь вам своей кровью: у русских собак и людей совершенно иная мораль. Мы никогда не бросаем своих ветеранов. Даже если мы все останемся калеками, даже если нам придется делить один черствый сухарь на десятерых под чужим небом - мы разделим его честно, как семья.
Хильда растерянно взглянула на Бруно, а затем перевела ошеломленный взор на Раду. Её великая, выстраданная мечта о сытом покое в доме вдруг показалась ей пугающе хрупкой, ненадежной и лживой. Слова Раданы о том, что старых собак на исходе службы цинично «бросят» или «добьют» за ненадобностью, эхом отзывались в её ушах, ломая прусскую веру. Да, Дина отчаянно мечтала о мире, но какой ценой? Быть использованной до последнего вздоха, а затем выброшенной в ров, как отработанный казенный материал? Удивительная история белого пуделя Жюльена-Анри, которого русские легионеры вытащили из воронки и выходили просто из чистого человеческого милосердия и совести, а не ради тактической пользы, медленно, но бесповоротно меняла её взгляд на мир.
Бруно, с его вечной жаждой тотального контроля и яростным нежеланием оставаться бездушным объектом для чужих опытов, увидел в тихих словах Раданы свой единственный подлинный шанс. Не просто оставаться казенным «солдатом» на поводке у Шварца, а стать воином за что-то гораздо большее, чем слепая, голодная победа Кайзера.
—Это... это смертельно опасно, - глухо прохрипел Бруно, и его вечно прищуренный от ожога глаз хищно сверкнул, но в голосе больше не осталось прежней ледяной отстраненности. - Очень опасно, Радана. Розенберг за неподчинение пустит нас на ремни.
—Вся наша фронтовая жизнь - это сплошная опасность, - отчеканила Радана, жестко шевельнув оборванным ухом. - Но здесь у вас двоих есть реальный шанс. Шанс на истинный покой после этой бойни. На настоящую, преданную семью. Сразу после освобождения лагеря я лично поговорю со своими ветеранами. Я клянусь своей шкурой, что Хвостатый легион примет вас. Моя рота... они совершенно другие, Полкан. Они примут тебя и мою кровную сестру в свою стаю как родных. И вы наконец-то получите то, чего так отчаянно жаждете: покой, абсолютную безопасность и принадлежность к своему дому. Не по барской милости Оберста, а по праву воинов. За то, что вы вместе со мной повернули клыки против палачей.
Хильда тяжело, со свистом выдохнула сквозь зубы. Её разноцветные глаза на секунду закрылись, а затем открылись снова, налитые гранитной решимостью. На одной чаше весов лежало сомнительное, лживое обещание роскошной жизни в Берлине, которое, как она теперь отчетливо понимала, никогда не сбудется. На другой - колоссальный смертельный риск, но с четким тактическим планом, возможность драться за подлинное освобождение и железное обещание семьи. Обещание, которое Радана, её собственная выжившая младшая сестра, давала ей здесь и сейчас.
—Хорошо, - коротко, как удар штыка, бросила Хильда, и её хвост монолитно замер. - Мы с тобой, Радана. Но твой план побега должен быть... тактически безупречным.
Бруно весомо кивнул, и его массивное зонарно-серое тело напряглось, готовое к действию. Но после того, как эти элитные штурмовики произнесли свои первые слова согласия, в воздухе повисла душная, свинцовая тяжесть. Бруно, всегда такой непоколебимый и грозный, хмуро опустил свою голову к самой земле. В его сознании, очищенном от веймарской пропаганды, наконец-то начала укладываться страшная, неподъемная изнанка их четырехлетней службы.
—Мы... мы ведь годами безжалостно убивали их, - глухо, с трудом ворочая челюстями, прорычал зачерненный овчар.  - Тех людей и псов, которые могли бы быть... нашими соотечественниками. У меня не укладывается в голове  то, что я упрямо не хотел замечать ради миски с мясом.
«Да, осознали вы эту простую истину, конечно, довольно поздно...» - хмуро  подумала Радана, сплюнув кровь в грязь, но вслух не произнесла ни слова. Она понимала, что сейчас не время для попреков.
Хильда, обычно подчеркнуто сдержанная и холодная, молча, плотно прижалась своим вороным боком к широкому плечу Бруно, без слов разделяя с партнером эту внезапно наваливную тяжесть прозрения. Её уши понуро опустились.
—Мы были их послушным, безупречным оружием, — тихо, со скрытым хрипом подвела она страшную черту. - Дрессированным оружием против...своих же. Может мне.. мне стервецово тошно за каждый свой штурмовой рывок, за каждый смертельный укус на передовой Вердена. Они сидели в густой тени под навесом грузовика, понурые, угрюмые и притихшие. Вся их былая лагерная уверенность, спесь и надменность альфа-тандема Рейха в один час сменились горьким, тяжелым осознанием колоссальной ошибки. Веймарские Ротмистры впервые увидели перед собой не просто пленного врага, а страшное отражение собственных заблуждений и невольных, но ужасных фронтовых поступков.
Радана молча смотрела на притихших штабных вожаков, и в её янтарных глазах больше не осталось прежней выжигающей ярости. Она слишком отчетливо видела их глухую боль и это выстраданное, искреннее раскаяние.
—Да, - тихо, но поразительно весомо произнесла Радана, и в её низком голосе прозвучало не казенное осуждение трибунала, а глубокое фронтовое понимание. - Ваши прошлые поступки под этим флагом были ужасны. Но до этой ночи вы были тактически слепы. Вас заставили поверить в ложь.
Овчарка сделала короткую паузу, давая своим словам проникнуть в самую глубь их пробудившегося сознания.
—Но сейчас... Сейчас вы наконец-то видите этот мир без прикрас. Сейчас вы добровольно выбрали совершенно другой путь, повернув клыки против палачей. И именно это решение  - самое главное в вашей жизни. У вас двоих прямо сейчас появилась великая возможность. Единственная возможность полностью искупить своей кровью всё то, что вы натворили на этой войне. Вы можете направить всю свою силу на наше общее, правое дело. И это...только это станет подлинным искуплением перед небом.
Слова Генерал-Майора окончательно запечатали их тайный ночной союз.