7 глава.
Время тянулись невыносимо, словно каждое мгновение было отмерено вечностью в этом плену. Для отряда русских собак дни сливались в серую, безрадостную череду. Их держали на территории, примыкающей к основному периметру немецкого лагеря, но достаточно далеко, чтобы голоса людей и лай чужих собак доносились лишь приглушенно. Кормили их скудно, ровно столько, чтобы не умереть с голоду: похлебка, иногда с костями, иногда просто жидкий отвар. Это было не то питание, что они привыкли получать от своих людей, которые всегда заботились о силе и выносливости своих четвероногих солдат.
Жюльен реагировал на всё наиболее чувствительно, ему хотелось хотя бы немного поговорить с Радой что бы всё прояснилось, но та даже не подходила к вальеру. Он видел Радану, но лишь издалека, лишь тень ее, мелькающую среди немецких овчарок, и это только усугубляло его агонию. Он слышал смех немцев, их резкие команды, и каждый раз, когда Радана отвечала на них послушным подчинением, в груди Анри что-то рвалось.
«Она не могла так поступить», – шептал Жюльен себе, прижимаясь к холодной земле. Его собратья, такие как Гранит и Сталь, понимали его боль, но их собственная вера в Генерал-Майора была непоколебима, закаленная годами испытаний. Они знали, что Радана – это не просто собака, она – мысль, воля, стратегия. Заря тихо скулила, прижимаясь к прутьям своего вольера, Нева мечтала о возвращении привычного мира, а Смерч и Витязь лишь мрачно наблюдали за происходящим, их звериное чутье подсказывало, что не все так просто, как кажется.
Тем временем, в самом сердце немецкого лагеря, всё было по-другому.
Ещё тогда, в день их прибытия, Хильда, с напускной гордостью и едва скрываемым торжеством, привела сестру к Гауптману Шварцу – суровому, педантичному офицеру, отвечавшему за кинологическую службу Рейхсхеера. Радана подошла к офицеру, ее спина была прямой, а взгляд — пуст и покорен. Она не позволила себе ни единого лишнего движения, ни единого звука. Когда Гауптман Шульц, изучив ее мощную стать и развитую мускулатуру, протянул руку для поглаживания, Радана опустилась на землю, демонстрируя полную, почти унизительную покорность. Она позволила ему осмотреть свои лапы, пасть, зубы, каждый мускул. В ее позе не было ни тени прежней гордости, ни искорки той хитрости, что всегда горела в ее глазах. Она была образцом идеально выдрессированной служебной собаки, словно ее годами готовили именно к этому моменту, а не к борьбе за выживание в хаосе Гражданской и первой мировой войны.
Шульц, привыкший к дисциплине и порядку, был впечатлен. Он видел в ней не дикое животное с фронта, а потенциально ценный ресурс.
—Diese Hündin... ist diszipliniert,– произнес он, одобряюще кивая Хильде.
То, что он сказал далее, означало "идеальная порода. Отлично сложена. И очень умна, судя по всему. Мы примем ее."
Так началась новая жизнь Раданы. Ее поместили в просторный, чистый вольер, где уже жили другие немецкие овчарки Рейхсхеера. Еда здесь была совсем другой – не жидкая похлебка, а мясные обрезки, плотные сухие корма, специально разработанные для служебных собак. Дисциплина была абсолютной. Каждый день начинался с построения, строгих команд, упражнений на выносливость и послушание. Немецкие собаки были тренированы с поразительной точностью, их движения были отточены, а повиновение – беспрекословным.
Рада, к удивлению Хильды и других немецких псов, с легкостью влилась в этот режим. Она выполняла все команды безупречно, даже с рвением, превосходящим других. Вечно раздраженные hunde Второго Рейха не хотели что бы овчарка русской армии жила с ними бок о бок, и с радостью порвали бы её на куски. Они, как хозяева этого пространства, смотрели на нее с нескрываемым неприятием. Их взгляды были полны холодного любопытства и презрения к чужачке, прибывшей из неизвестного, варварского востока. Они держались на расстоянии, изредка позволяя себе короткие, предупреждающие рычания, но никогда не приближались вплотную. Причина их сдержанности была проста и имела имя – Хильда.
Та была не просто одной из них. Ее статус был неоспорим, ведь, как оказалось, ее человеком был не кто иной, как сам Оберст Розенберг, главнокомандующий этого батальона, самый важный и влиятельный человек в лагере. Любая собака, посмевшая проявить неуважение к новой союзнице, рисковала навлечь на себя гнев не только сестры, но и могущественного Оберста.
В отличие от русского отряда, где царила глубокая, боевая дружба, спаянная огнем и кровью, здесь, в немецком вольере, царила иная система. Это была не дружба, а строгая, безжалостная иерархия. Каждый пес знал свое место, определенное силой, послушанием и близостью к хозяину. Никто не делился последним куском, никто не утешал скулящего товарища. Здесь ценились лишь эффективность и беспрекословное подчинение.
На вершине этой пирамиды восседали Хильда, которая, с присущей ей надменностью, называла себя Ротмистром, и ее неизменный партнер – величественный, угольно-черный немецкий овчарка по кличке Бруно, который гордо именовал себя Гауптманом. Бруно был воплощением немецкой дисциплины и силы, его движения были отточены, а взгляд – холоден и проницателен. Он держался с таким же превосходством, как и Хильда, и вместе они образовывали непоколебимый тандем, правящий вольерным сообществом. Их авторитет не оспаривался, и никто из немецких собак не смел нарушать установленный ими порядок.
Радана была послушна, аккуратна, и никогда не проявляла агрессии, даже когда молодняк пытался утвердить свое превосходство. Она не участвовала в их играх, не разделяла их радости от новой кости, не скулила от скуки. Она была отчужденной, почти безучастной, но при этом безукоризненно исполнительной.
Это столь разительно отличалось от ее жизни с русскими товарищами. Там, среди Зари, Гранита, Смерча и других, царила иная атмосфера. Была дисциплина, да, но она была пропитана братством, взаимопониманием, глубокой личной связью с каждым членом отряда и каждым человеком. А ведь она считала себя слишком строгим вожаком для своих подчинённых..Но только в сравнении познала, что там команды выполнялись не из страха, а из доверия и верности. Они делились последним, подставляли плечо в бою, оплакивали павших. У них был свой, уникальный устав, основанный на интуиции и боевом опыте, а не на сухой армейской инструкции.
Теперь же Радана жила среди чужаков. Изо дня в день, наблюдая за немецкими солдатами, за их привычками, их патрулями, сменой караула. Она запоминала расписание, пути обхода, расположение складов и казарм. Она отмечала, кто из собак более сильный, кто менее внимательный, кто из людей более бдителен. Она внимательно слушала обрывки разговоров, пытаясь уловить знакомые слова, понять тон, настроение. Ее мозг, словно сверхточный механизм, обрабатывал каждую крупицу информации.
Внешне она была образцом покорности, но внутри бушевал ураган мыслей. Ее сердце сжималось от тоски по ее отряду, которых она, с ее стороны, вынуждена была бросить на произвол судьбы, оставив их в неведении. Она чувствовала их боль, их разочарование, но знала: это цена, которую приходится платить за спасение. Шварц видел в ней лишь послушную и талантливую собаку, но Радана, Генерал-Майор русского отряда, явно выжидала, когда настанет её час.
После обеда четырнадцатого июля она нервно повела ухом, стараясь не привлекать внимания других собак, разлегшихся неподалеку. Ее взгляд выискивал лишь одну цель - сестру. Увидев, как та отходит к краю света, где тени были длиннее и укромнее, Рада решительно двинулась за ней.
Ее шаги были быстрыми, решительными. Она приблизилась к сестре, занявшей место под пологим кустом, и, не давая той опомниться, встала перед ней, слегка опустив голову, как перед поединком, но в ее глазах горел лишь огонь давней обиды.
—Хильда, — прорычала Рада, ее голос был низким, почти неслышным, но каждое слово звенело напряжением, — нам нужно поговорить. Сейчас.
Хильда, чья шерсть, как и у Рады, носила следы долгих странствий, подняла голову, ее глаза были усталыми, но настороженными. Она знала этот тон.
—О чем? Мне вообще не до этого. Возможно потом я и найду некоторое время.
—Нет, сейчас! — голос Рады дрогнул, но она заставила себя говорить тихо. - О том дне. Когда те солдаты забрали вас. Мы были маленькими, всего по четыре месяца. Мы были щенками, которые только-только учились жить! Но ты... ты была старшей. Тебе было десять! Ты понимала, что произошло! Как ты могла... как ты могла просто подчиниться этим Австро-венграм? Начала им верно служить, словно это был твой долг! Ты даже не попыталась спасти младших от этой судьбы?
Рада тяжело дышала, ее ноздри раздувались, она даже перестала побаиватьсч старшую сестру. В ее памяти мелькали отрывки того дня: испуганные морды братьев и сестер, собственная растерянность и фигура Хильды, которая, как ей тогда виделось, безропотно последовала за солдатами.
Хильда медленно поднялась на лапы, ее хвост, обычно чуть опущенный, теперь замер, выражая смесь боли и гордости. Она посмотрела на Раду, и в ее глазах не было ни капли сожаления, но зато была глубокая, застарелая усталость.
— Ты была мала, Рада. Ты не понимаешь, — начала она, ее голос был хриплым, словно истёртым ветром и временем. — Десять месяцев, по-твоему, это "понимала"? Я была щенком, просто чуть более крупным, чем вы.
Она сделала паузу, и в ее глазах вспыхнул огонек чего-то, что было старше ее возраста.
—Я видела, что они делают. И я поняла одну вещь: единственный способ выжить, единственный способ сохранить хоть кого-то из нас... это подчиниться. Стать полезной. Заслужить право на еду, на крышу над головой, на жизнь. И тогда, возможно, однажды...
Хильда резко мотнула головой, словно отгоняя непрошеные воспоминания.
—Если бы я сопротивлялась, меня бы убили. Или сделали бы так, что я бы сама захотела умереть. И тогда младших, слабых, бросили бы на произвол судьбы, или еще хуже. Der, der die Situation nicht besitzt, gehorcht - Тот, кто не владеет ситуацией, ей подчиняется. Du befehlst nicht, sie befehlen dich - не ты командуешь — командуют тобой.
Рада подалась вперед, ее взгляд прожигал Хильду насквозь.
— Да будь я на твоём месте, — процедила она сквозь стиснутые зубы, — я бы забрала остальных и сбежала! От этих... Нацистов! Ты ни капли не предана родине! Ни капли!
Хильда вздрогнула, словно от удара, и ее усталое лицо исказилось в гримасе.
—Что ты знаешь о моей жизни, Рада?! — прорычала она, ее голос, обычно тихий, теперь вибрировал от сдерживаемой ярости. — Что ты знаешь о том, что происходило со мной после того, как ты спряталась? Мне вообще повезло, что они не сочли меня за взрослую из-за размера и не прикончили на месте! Не строй из себя героиню! Думаешь, я не пыталась? Думаешь, я не видела, что они творят? Если бы мы бежали... нас бы всех лишили жизни. Всех до единого!
Она резко дернула головой, обнажая правое плечо. Под короткой шерстью явно выделялся уродливый, глубокий шрам, который раньше Рада никогда не замечала. Он пересекал лопатку, напоминая о жестоком столкновении.
— Видишь это? — Голос Хильды стал сухим, безжизненным. — Это подарок от одного из их "добрых" солдат. Удар прикладом, когда я попыталась огрызнуться. Это был мой урок. Урок, который ты, счастливая, не получила.
Она вновь повернулась к Раде, ее взгляд был одновременно осуждающим и умоляющим.
— А в последнее время я наблюдала за обстановкой. Вслушивалась в разговоры. Центральные державы близки к победе. Старшие псы нашей общины говорят, что когда мы победим, то наконец хорошо заживём. Спокойно. Я никогда не жила спокойной жизнью, никогда! И я сделаю всё, что бы это испытать. Всё!
Рада почувствовала, как волна ярости поднялась к горлу. Слова застряли. Она не могла поверить в то, что слышала.
— Но война переменчива! — выкрикнула она, еле сдерживаясь. — Все может измениться в один миг! Те, за кого ты готова отдать жизнь, падут! И что тогда?!
Хильда посмотрела на нее почти с жалостью.
— Я рада, — мягко, но твердо произнесла она, — что ты оказалась здесь. Что ты теперь можешь быть спасена. Что ты на стороне победителей. И вскоре сможешь жить достойной жизнью.
У Рады накипало. Слова сестры, вместо того чтобы утешить, лишь разжигали огонь обиды. "Спасена"? "Достойной жизнью"? Сквозь боль она видела не оправдание, а смирение. И это было почти хуже, чем предательство.
В течении двух недель Рада, не словом, но языком запахов, интонаций и правды, методично расшатывала вымуштрованную броню Хильды и Бруно. Если бы не некоторая сохранившаяся в душе Хильды малая доброта к сестре то она бы присекла эти попытки. Радана показывала им не абстрактные вражеские флаги, а окровавленные обрывки униформ, пахнущие чужой и их болью, пропитанные страхом солдат, которые могли бы быть ими. Она демонстрировала им запахи брошенных щенков, убитых мирных жителей, отчаянные ноты, исходящие от раненых немцев, которых оставляли умирать. Она говорила им о своих потерях, о разорванных семьях, и эта искренность, этот запах боли и безграничной любви, проникал сквозь наслоения муштры.
Сначала были ярость и отрицание. Хильда рычала, отворачивалась, но нюхала. Бруно молчал, его глаза были непроницаемы, но его чуткий нос улавливал каждый оттенок, каждый нюанс, сопоставляя их с тем, что ему вбивали.
Когда шум лагеря вечером шестнадцатого июля немного стих и появились короткие минуты относительной свободы, Рада нашла Хильду и Бруно. Они расположились в стороне от костра, уставшие, но бдительные. Рада подошла к ним медленно, стараясь не выглядеть агрессивной, хотя внутри у нее все кипело.
—Послушайте, — начала она, ее голос был чуть тише обычного рычания, — вы действительно верите, что немцы... что они по-настоящему ценят вас? Что вы им нужны?
Хильда подняла голову, ее глаза сузились.
—Оберст Розенберг ценит меня, Рада. Он говорит это, я чувствую. Я приношу ему пользу.
Рада горько усмехнулась, и этот звук был полон боли.
—Польза... Я не раз видела. На поле боя. Если немецких собак ранили... неважно, насколько сильно, просто ранили... солдаты добивали их. Сразу. Чтобы потом не возиться со слабыми. Чтобы не тратить время и ресурсы на то, что уже не может сражаться. Неужели вы сами этого не видели? Неужели не догадывались?
Бруно, до этого молчавший, мощно выдохнул.
—Это... это жертвы, Рада. Жертвы во имя победы Великой Германии!
Рада покачала головой, отчаяние перешло в едкую горечь.
—Вы так уверены в своей незаменимости? В своей уникальности? Думаете, вас бы пощадили, если бы вы были ранены?
Хильда ощетинилась, ее хвост замер.
—Ты просто пытаешься навязать нам свои ценности! Говоришь все, что только в голову придёт!
В этот момент что-то сломалось и в Раде. Она перестала рычать, опустила взгляд, ее плечи поникли. Слова вырвались из нее с такой искренностью, что от них веяло холодом правды.
—Я клянусь, что не лгу, — ее голос теперь был тихим, почти шепотом, лишенным прежней агрессии. — Мне нечего больше терять. У меня нет никаких ценностей, которые я могла бы вам навязать, кроме правды. Понимаете... если бы серьезно ранили и вас, вас бы тоже бросили. Или добили. Как тех, что я видела. Да, вы прекрасные воины — умные и сильные. В этом нет сомнений. Но немцы... они не стали бы заморачиваться. Замена бы всегда нашлась. Таких, как мы, много. Вы — инструмент.
Воцарилась тишина, прерываемая лишь треском костра. Хильда и Бруно, до этого непоколебимые в своей убежденности, теперь молчали. Их взгляды, до этого полные вызова и гордости, блуждали где-то вдалеке, в тусклом свете ночного лагеря. Слова Рады, сказанные без ярости, но с такой пронзительной искренностью, заронили в их души нечто, что они долгое время от себя отгоняли. Нечто холодное и неприятное. Они немного задумались. В их глазах мелькнула тень сомнения, до этого им незнакомого.
Бруно фыркнул, словно отмахиваясь от ее слов.
—Дело в войне! В жестокости, которую она рождает! Чем русские отличаются от немцев? Они — люди. А люди всегда так поступают, такова их природа.
Рада резко подняла голову, ее глаза вспыхнули.
—Ты ошибаешься! Люди бывают разные. Вы же видели среди нашего отряда пуделя, такого белого и пушистого? — Хильда вспомнила как выделила его среди всех и сразу посчитала, что его нужно устранить. — Так вот, наш прапорщик приволок его. Еле живого, без сознания. Он был абсолютно бесполезен для войны, просто домашний песик, который случайно оказался там. Прапорщик притащил его в наш отряд. Без какой-либо цели. Просто потому, что ему стало жаль оставлять его умирать. У него есть совесть. И у остальных тоже.
Бруно и Хильда никогда такого не видели. Их мир был миром жесткой эффективности, где слабость означала конец. Спасти бесполезного пуделя? Они пытались понять такое действие, их морды выражали смесь недоумения и осторожного интереса.
—И почему же этот пёс остался с вами? — наконец спросила Хильда, ее тон был почти насмешливым. — Мешаться военным? Быть обузой?
Рада вновь опустила взгляд, но в ее голосе теперь звучала скрытая гордость.
—Нет. Он сам захотел сражаться с нами. Даже после развала империи, после того как войска отозвали с западного фронта, рискуя быть убитыми большевиками...Русский дух не сломили. И Жюльен... этот француз решил тоже стать военным. Сама я сначала его невзлюбила, — Рада призналась с необычной откровенностью, — но потом я поняла, что это из-за той зависти, которую я испытывала в глубине души. Меня раздражала несправедливость того, что такие, как он, рождаются у богатых людей и всю жизнь проживают их любимчиками, со всевозможными излишествами, пока такие как я страдают и умирают. Но лишь со временем, пообщавшись с ним, я успокоилась. Жюльен-Анри оказался хорошим. Он понял меня и стал для меня больше, чем просто другом.
Рада подняла глаза, ее взгляд был серьезным и проницательным.. История Рады, о сострадании и добровольном выборе сражаться, даже для "бесполезного" существа, заставила их сознание пошатнуться. Они посмотрели друг на друга, в их глазах читалось невысказанное: "Неужели такое возможно?"
Когда ночь девятнадцатого июля опустилась на немецкий лагерь, солдаты, закончив вечерний обход, либо спали, либо тихо переговаривались у затухающих костров. Рада заметила, как Хильда устроились под навесом грузовика, вдалеке от основной группы. Её силуэт был едва различим в лунном свете. Сейчас, или никогда.
Она подошла к ней, стараясь быть максимально незаметной, и опустилась рядом.
—Знаешь, мне интересно, — начала Рада, нарушая молчание, — а как вы с Бруно вообще познакомились?
Хильда, словно ожидая этого вопроса, глубоко вздохнула.
—Я обучалась в Hundeschule Weimar. Там учили всему, что нужно боевой собаке. -
— А Бруно... его история сложнее. Он из Berliner Tierärztliche Hochschule. Они... -Хильда нахмурилась, подбирая слова, - над ним проводили жестокие эксперименты. - Психологические. Там заставляли проходить через лабиринты с электрическим током, чтобы понять, как быстро собаки учатся избегать боли. Лишали еды, чтобы заставить выполнять бессмысленные задачи. Заставляли слышать одни и те же звуки, которые затем связывали с болью или голодом, доводя до нервных срывов.
Рада поняла, что шрамы на его лапах и боках были не от укусов или сражений, а от металлических креплений и ожогов.
—Он понял тогда, что единственный способ не быть марионеткой, не быть объектом - это стать сильным. Таким сильным, чтобы никто не смел причинить боль. Он хотел контролировать свою жизнь и решил стать военным псом. Наши пути пересеклись в августе тысяча девятьсот пятнадцатого в одном из крупнейших военных учебных лагерей, куда свозили собак со всей Германии для подготовки к отправке на фронт. Мы познакомились, Бруно, прошедший жесткий отбор что бы попасть хотя бы туда был сосредоточен и неумолим. Я тоже уже закончила свое обучение и имела хорошую репутацию. Я узнала что он тоже родом из Российской Империи и вообще нам удалось быстро найти общий язык. Он даже рассказал, что родился в деревне в Гродненской губернии и звали его раньше Полканом. Нам тогда ещё даже два года не исполнилось, юные, в полном рассвете сил..Когда Эберхард Розенберг приехал отбирать собак для своего отряда он сразу обратил на меня внимание. И я... я указала ему на Бруно. Он понял. Он забрал нас обоих. Так мы и попали сюда, на фронт. И стали такими, как есть.
Слова Хильды и Бруно, сказанные в тишине наступающей ночи, ударили Раду, словно физический удар. Ей нечего было возразить. Ее первоначальное убеждение, что сестра просто поддалась лживой пропаганде Рейха, рассыпалось в прах. В голове Рады проносились образы: мучения Бруно в лаборатории, шрам на плече Хильды, их стремление выжить любой ценой.
Рада, до этого полная гнева и обвинений, вдруг почувствовала, как её переполняет глубокое, пронзительное сострадание. Она смотрела на Хильду, на её измученное лицо, на глаза, в которых застыла вечная усталость, и понимала, что эта собака пережила нечто, что навсегда изменило её. Это было не смирение с идеологией, а отчаянная борьба за существование, которая привела её к такому выбору.
Тишина ночи была густой, лишь изредка нарушаемая далекими криками птиц или шелестом листьев. Рада, сидя рядом с Хильдой и Бруно, впервые почувствовала, как сквозь годы ненависти не смотря на её прискорбное положение пробивается что-то теплое, что-то родное. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возникли картины, которые, как она думала, навсегда стерлись из памяти.
Её родиной был Аккерманский уезд Бессарабской губернии. Это были зеленые холмы и плодородные долины, расположенные на самой южной границе с Австро-Венгрией и Румынией где пограничные столбы казались крошечными игрушками на фоне бескрайнего неба. Родители работали на патрулировании границ, их чутье и сила были бесценны для пограничного офицера, в чьем просторном, всегда пахнущем деревом и свежим хлебом доме они жили.
В апреле тысяча девятьсот четырнадцатого солнце было ярким, а воздух пропитан запахом цветущих трав. Появился на свет второй помет Славы и Байкала. Хильда, а точнее Дина, тогда еще маленькая, но уже серьезная и внимательная, была счастлива до невозможности. Теперь уже взрослая Рада живо представила, как старшая сестра, единственная дочь до этого момента, тогда с восторгом кружила вокруг корзины, в которой копошились крошечные, слепые щенки. Она сидела рядом с матерью часами, бережно подталкивая носом самых смелых малышей, которые пытались выползти наружу. Дина была терпеливой, доброй, она позволяла младшим карабкаться по себе, играть с ее хвостом, даже нежно покусывать уши. Она тихонько рычала колыбельные, вылизывала их, когда Слава отходила, и в ее глазах горела такая чистая, непритворная радость, что Рада чувствовала ее даже сейчас, спустя годы. Тогда Дина была их защитницей, их старшей сестрой, которая всегда была рядом. Их безмятежная жизнь была прекрасна, дом был их миром – местом, где пахло теплом, где всегда ждала миска с едой, а руки человека были нежны и ласковы. Родители были воплощением силы и верности, каждый день уходя на работу, а вечером возвращаясь, чтобы разделить семейный ужин и поиграть со щенками. Дина была их гордостью, уже проявляя свой острый ум и рассудительность. А Рада, Белла, Мухтар и Каспер - как их назвал пограничный офицер - были чистой, невинной радостью, центром их маленькой вселенной.
Но двадцать восьмого июля того же года все изменилось. Воздух вдруг наполнился незнакомыми, резкими запахами – страха, металла, предчувствия беды. Офицер, обычно такой спокойный, метался по дому, его голос был напряжен, а движения быстры. Сквозь полуоткрытые двери доносились слова о "мобилизации", о "войне", о "враге". Для собак эти слова не имели смысла, но они чувствовали тревогу в человеке, и эта тревога передавалась им.
В тот же день их мир раскололся. Руки, которые еще вчера гладили их по шерсти, теперь грубо толкали в тесные, пахнущие железом ящики. Слава и Байкал, привыкшие к приказам, покорно подчинились, но их глаза были полны непонимания. Дина, уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать ужас перемен, пыталась успокоить скулящих щенков, прижимаясь к ним в тесноте. Рада помнила, как они тряслись, как тонкий свет за окном вагона медленно угасал, унося их все дальше от родных земель. Ей тогда было очень жаль их хозяина.
Привезли их на Дунайский фронт, в мир, который был полной противоположностью их прошлому. Здесь был постоянный шум орудий, запах пороха и крови, крики людей и лязг железа. Обучение было жестким, безжалостным. Взрослых немецких овчарок уже опытных и сильных, почти сразу бросили в самое пекло. Они исчезали в дыму и огне сражений, возвращаясь изможденными, но всегда с чувством выполненного долга. Люди ждали, пока щенки подрастут, пока их тела окрепнут для этой безумной войны. Они кормили их, учили приказам, готовили к тому же пути, что и их родители. И ведь никто из них не знал тогда, что произойдет через один месяц. Что отважных родителей не станет, а Дину, Беллу, Мухтара и Каспера разлучат, и их пути разойдутся, оставив Раду одну среди чужих, с невыносимым грузом воспоминаний и горечи.
После они поговорили о прошлом, о том, каким было их детство, смягчил Хильду. Она впервые за долгое время позволила себе быть уязвимой, и Рада почувствовала, как стена между ними начинает рушиться.
—Ты знаешь, — начала Хильда, ее голос был почти мечтательным, когда она отвернулась от Рады, глядя куда-то в темноту за пределами лагеря, — я часто представляю... наше будущее. Мое и Бруно. После того, как мы победим. Оберст Розенберг...Он сказал, что мы заслужили покой. Я вижу нас... в его доме. В роскошном, теплом доме. Не на цепи, не в казарме. Просто жить. Нормально. Есть из миски, гулять в саду. Наконец-то жить как настоящие собаки, а не как машины для убийств.
Она повернулась к Раде, и в ее глазах горела эта наивная, почти детская надежда.
— Я тоже не только военная, но и простая собака. Я... я тоже хочу наконец победить в этой проклятой войне и начать жить нормально. Понимаешь? Спокойной жизнью. Поэтому я пытаюсь максимально вкладываться для скорейшего достижения цели нашей страны и её союзников. - Рада слушала, и ее сердце сжималось от боли. Она видела эту надежду в глазах сестры, но также видела и ее слепоту. Немецкому оберсту, будь то Розенберг или кто-либо другой, не было абсолютно никакой необходимости забирать с собой двух взрослых, уже немолодых боевых собак, когда война закончится. Они были инструментами. Инструментами, которые будут отложены или сломаны, когда их функция будет выполнена.
В этот момент, когда Рада увидела эту почти детскую мечту в глазах Хильды, ее сердце наполнилось совершенно иным чувством. Ярость и обида ушли, оставив место глубокой, искренней заботе. Она давно мечтала обрести родственников, семью. И теперь, когда она видела, как сильно Хильда и Бруно хотят этого самого "нормального" будущего, Рада знала, что они никогда не получат его от немцев. Она должна была убедить их. И не для себя, а для них. Потому что она знала, что в ее стае, среди русских собак и людей, их ждала совсем другая перспектива. Настоящая семья. Слова о призрачном будущем висели в воздухе, смешиваясь с тяжестью ночной тишины. Бруно молчал, но Рада видела, как его глаза блуждают по лагерю, словно он взвешивал слова сестры его партнерши и свои собственные наблюдения. Они уже видели, что немцы безжалостны. История пуделя Жюльена-Анри, рассказанная Радой, глубоко засела в их сознании, как и правда о судьбе раненых собак. Эти две вещи создали диссонанс в их картине мира.
—Наши первоначальные цели и амбиции - передел карты Европы, контроль над ресурсами, морское господство, расширение колониальных владений..Становятся невыполнимыми из-за текущего положения дел. - Бруно тоже решил высказаться. - А ведь уйма сил потрачена, я помню разговоры людей и судя по всему мы должны были уже захватить Эльзас-Лотарингрию, иметь контроль над Бельгией и Нидерландами. В действительности же приходится стараться способствовать сохранению территорий и снижению репараций. Знаешь откуда нам в начале шестнадцатого года до сюда пришлось добираться? С Балкан! Более тысячи километров по холоду ради чертова Вердена. Твердили что это стратегически важно, мол путь на Париж откроем. А застряли тогда тут как мухи в смоле. Позиционная, медленная война и ни-ка-ко-го смысла. - Раде было неприятно даже слышать как под "мы" он подразумевает себя и её сестру вместе с фрицамм. От этого рассказа навеяли воспоминания о том, как их собственный полк отправили в Верден с юго-западного фронта в начале семнадцатого в качестве подкрепления. На эмоциях Бруно всё-таки высказался о реальном их положении, у него оставалась лишь надежда на то, что на иных немецких фронтах дела идут лучше. Хильда внезапно посмотрела ему в глаза, будто пытаясь сказать "ей не обязательно было это знать!"
Радана воспользовалась моментом.
—Вы верите, что после всего, что вы пережили, вас просто возьмут и поселят в роскошном доме? — ее голос был спокойным, лишенным упрека, только горькая констатация. — Что этот Эберхард в случае победы Центральных Держав будет возиться со старыми боевыми псами, когда у него появятся новые, молодые, не сломленные войной? Нет. Вы знаете это. Вы просто подверглись самовнушению.
Она сделала паузу, давая им возможность осмыслить свои собственные страхи, которые они так долго подавляли.
— А что, если я скажу вам, что есть другой путь? Не путь смирения, не путь ожидания милости, а путь, где вы будете нужны. Где вы будете семьей.
Бруно наконец поднял голову, его взгляд был пронзительным.
—Какой путь, Рада? Ты предлагаешь нам бежать? Бежать от всего, что мы знали?
— Не бежать, а сражаться, — ответила Рада, ее голос наполнился тихой уверенностью. — Сражаться за тех, кого они угнетают. За тех, кто не может постоять за себя. У меня есть план. План по освобождению русских людей и собак, которых держат здесь, в плену, и дальше, в других лагерях. Это не просто побег, это удар по их системе. И мне нужна ваша помощь. Ваша сила, ваш опыт.
Хильда взглянула на Бруно, потом на Раду. Ее мечта о будущем в доме Розенберга вдруг показалась хрупкой и ненадежной. Слова Рады о том, что их "бросят" или "добьют", отзывались эхом. Да, она мечтала о покое, но какой ценой? Быть использованной, а затем выброшенной? История Жюльена-Анри, которого спас прапорщик из жалости, а не из-за пользы, медленно, но верно меняла ее взгляд. Это была другая мораль, незнакомая, но притягательная.
Бруно, с его жаждой контроля и нежеланием быть объектом, увидел в словах Рады шанс. Не просто быть "солдатом", а быть воином за что-то большее, чем просто победа Германии. Быть нужным, не как инструмент, а как товарищ.
— Это... это опасно, Рада, — прохрипел Бруно, но в его голосе уже не было прежней отстраненности. — Очень опасно.
— Вся наша жизнь опасна, — ответила Радана. — Но здесь у вас есть шанс. Шанс на истинный покой после. На настоящую семью. После освобождения я уговорю своих. Я клянусь, что вас примут. Моя рота... они другие. Они примут вас, мою кровную сестру и ее партнера, в свою стаю. Как родных. И вы получите то, чего так жаждете: покой, безопасность и принадлежность. Не по милости, а по праву. За то, что вы сражались за правое дело.
Хильда тяжело выдохнула, ее глаза закрылись, а затем открылись, полные решимости. С одной стороны – сомнительное обещание роскошной жизни, которое, как она теперь начала понимать, скорее всего, никогда не сбудется, и перспектива быть выброшенной. С другой – риск, но с четким планом, возможность сражаться за настоящее освобождение, и обещание семьи. Обещание, которое Рада, ее собственная сестра, давала ей.
— Хорошо, Рада, — проговорила Хильда, ее голос был твердым.
— Мы с тобой. Но план должен быть... безупречным.
Бруно кивнул, его массивное тело напряглось.
После того, как уже бывшие военные Рейхсхеера произнесли свои слова согласия, Бруно, всегда такой непоколебимый, тяжело опустил голову.
—мы... мы ведь убивали их. Русских. Тех, кто мог быть... нашими. Тех, кто сражался за свою землю. Мы были с теми, кто... кто убил наших родителей. Это... это не укладывается в голове. Я... мне стыдно. За то, что я делал. За то, что я не видел.
«Да, осознали вы это, конечно, довольно поздно.» - думала Радана.
Хильда, обычно более сдержанная, прижалась к Бруно, словно ища утешения. Ее плечи дрожали.
— Мы были их оружием. Оружием против... наших же. Это так... неправильно. Вся эта гордость, вся эта вера в "великую Германию"... она была построена на крови, на горе других. На горе наших соотечественников. Мне... мне нестерпимо стыдно. За каждый рывок, за каждый укус, за каждый бросок.
Они сидели, поникшие, их прошлая уверенность и гордость сменились горьким осознанием. Они видели перед собой не просто врага, а отражение своих собственных заблуждений, своих невольных, но ужасных поступков.
Рада смотрела на них, и в ее глазах больше не было прежней ярости. Она видела их боль, их искреннее раскаяние. Да, она понимала, что их поступки были ужасны. Она сама прошла через боль потери и ненависть к тем, кто отнял у нее семью и дом. Она не могла просто так стереть это из памяти. Но теперь... теперь она видела возможность. Шанс.
— Да, — тихо сказала Рада, и в ее голосе звучало не осуждение, а понимание. — Ваши поступки были ужасны. Вы были частью этой машины, которая ломала жизни и убивала. Но вы были слепы.
Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в них.
— Но сейчас. Сейчас вы видите. Сейчас вы выбрали другой путь. И это главное. У вас есть возможность. Возможность искупить то, что вы сделали. Сражаясь за тех, кого вы раньше угнетали. Защищая их. Помогая им. Теперь вы можете направить эту силу на правое дело. И это... это будет ваше искупление.