Глава 40
Он просыпается озябший и больной.
Может, он уже надеялся умереть, надеялся проснуться не здесь, а там, у Вернера с отцом и дядей Гельмутом. Он думал, что там непременно тепло, что там непременно лето и непременно вечный день.
Но там - в совсем другом "там" - где он просыпается, на небе сверкают удивительно яркие и чистые родинки-созвездия, стоит ядреный мороз, тело засыпано сугробами снега, а со стороны насыпи стучат и воют колеса поездов.
Удивительно, что Берус не замерз. Что он проснулся, его тело не обморожено, что такой холод не перенес его ко всем почившим родным...
А, может, и не было никакого мороза? Может, это болевая лихорадка сделалась его Снежной Королевой и теперь нещадно превращала в ледяную глыбу? Может, это щипал не холод, а щипали царапины и старые раны? Может, он вообще не просыпался?
- Ты чувствуешь боль и холод, Берус. Боль и холод не чувствуют мертвые.
Откуда он знает?
- Откуда? Я сам был мертв, Берус. Ты выбирался и успешно вырвался. Ты вырвался, но куда? Куда ты теперь?
Берус разлепляет заснеженные глаза. Не может двинуться из-за сугроба, что непосильной ношей отягощал спину. Хочет взглянуть вдаль, но начинает свистеть ветер, и снег с земли поднимается колючим облаком.
Нужно как-то стряхнуть снег со спины, но не хватает сил.
- Куда, куда ты теперь?! Реши, вспомни же! Ты ничего не сможешь сделать, пока не вспомнишь!
Куда теперь? Русские его убьют. Немцы - расстреляют. Сбегать в другую страну?
- Там... мой сын... - не то хрипит, не то прокручивает в голове Берус.
Переворачивается - и стряхивает снег со спины. Нащупывает провизию.
Еда закаменела. О хлеб можно было сломать зубы, жидкость во фляжке громыхала одиноким кусочком льда, а консерву нужно было сначала открыть. Мерзлыми, недвижимыми пальцами Берус пододвигает к себе баночку, сжимает в зубах свисающий браслет наручника (во второй руке немота сменилась всполохами ноющей боли) и начинает спиливать кандалой жестяную крышку.
- Не надо. Консерва потом. Не надо. Тебе нужна вода.
Берус отшвыривает ее и припадает к снегу, жадно рассасывая его и глотая. Пьет, не в силах насытиться, пока снег не обретает кисловатый привкус.
Кровь. Кифера, а, может, и Беруса, но окоченевшее тело недавно убитой им заснеженной крысы лежало неподалеку. Рывок - и Берус приподнимается на руках, дергается в сторону трупа и смахивает с него снег.
Вьюга начинает выть сильнее.
- Попробуй стянуть с него одежду. Тебе нужно согреваться.
Одежда не стягивалась, зато Берус слишком сильно дернул порезанной рукой - и боль отдала аж в шею.
- Рану нужно обеззаразить. У Кифера был спирт.
Вновь бросившись к мешку, Берус находит бутыль с примерзшим куском льда. Достав консерву, с размаху впечатывает ее в стекло бутылки. Второй раз, третий. Если не расколется водка, то хотя бы раскроется консерва.
Но бутыль разбивается быстрее. Берус выковыривает кусок льда, зубами развязывает повязку на руке и прикладывает к ней глыбу. Спирт тает, впитывается и жжет кисть, а Берус сладостно морщится и смотрит в небесное решето.
Найти Родриха.
А дальше? Что дальше? Куда дальше?
А, может, сыну было бы лучше с Марсом? Зачем Родрих вообще Берусу? Чтобы после стольких потерь у него была хоть одна родная душа? Но к чему ему родная душа, если сам Берус вот-вот умрет?
- Не любовь это была, Вернер... - шепчет, начиная терять силы. - Не любовь...
Вьюга превращается в буран.
- Не любовь, - завязывает рану смоченной в подтаявшем спирту тряпке. - Я же никогда не любил его. Своего сына. Чистый эгоизм.
- Каждый человек эгоист по своей натуре. Эгоистам свойственно цепляться за жизнь до самого последнего, даже если эта жизнь бесцельна и не значит ровно ничего. Кифер ничему тебя не научил?
- Кифер точно не из тех, с кого следовало бы брать пример.
- Кифер любил жизнь, любил ее так горячо, что она любила его в ответ - пока слишком чрезмерная к ней любовь не завела его в могилу.
Берус горько усмехается, чувствуя, что силы почти иссякли. А ведь он даже не поел и не снял с Кифера одежду, хотя мог бы сделать это осколком бутылки. Проснется ли он в следующий раз? Хватит ли ему запасов, чтобы не умереть во сне от голода? Хватит ли одежды, чтобы не замерзнуть?
Бороться? Или все-таки уснуть?
- Берус, она пришла, - вдруг ласково шепчет Вернер на ухо, невесомо задев обмороженную щеку.
Берус вздрагивает, с хрустом льда - или суставов? - поворачивает голову.
И действительно видит ее. Красавицу из японских легенд.
Юки-онну.
Он уже не помнит, откуда слышал о ней. То ли это стращал его в детстве Вернер, то ли какой-то старик с азиатским разрезом глаз рассказывал им с Цирахом страшилки.
Но Берус знает, что она - олицетворение снежной бури. Совершенно красивая и безбожно опасная. Он знает, что она появляется с ребенком и просит помощи, а затем - убивает.
И сейчас она летит за Берусом. Плывет по воздуху - ее в заботливой колыбели качает метель. Жемчужные волосы сплетаются с бураном, тоненькое снежное платье подражает буре, а в бескровных руках покоится младенец. Ее Берус видит даже тусклее, даже размытей Вернера, отца или Марлин, но от ее появления на душе становится так спокойно, как не было ни при ком из них.
Пролетает мимо. Может, время смерти еще не пришло?
- Поймай ее, - хрипит Вернер у самого уха - или в голове. - Подойди к ней.
- Ты хочешь моей смерти?
- Догони ее.
- Я едва ли ползу, она же - летит быстрее вьюги.
- Догони ее!
- Она мне не поможет. Ты мне не помогаешь, а она не сможет.
- Догони!
Берус хрипло смеется. Снова привстает на руках и снова делает слабый рывок в сторону демона. А Юки-онна, будто почувствовав, замирает. Волосы все трепещутся в унисон со вьюгой, платье колыхается белоснежными волнами, а дева качается в воздухе напротив насыпи.
Смотрит сначала влево от железной дороги. Затем - вправо. И только потом - на Беруса. Но не видит, а смотрит сквозь.
Он с тяжелым воем выдыхает. Пальцы скрючиваются на здоровой руке, его пробивает судорога, а сам он выгибается и изо всех оставшихся сил вопит сквозь буран:
- Вера!
Она не слышит его. Прикидывает, кажется, путь до начала железной дороги. Хочет сесть в эшелон, на родину... И младенец в руках - ее сын? Но почему тогда она парит в воздухе? Почему в такой холод она в тоненьком, призрачном платье - но совсем не мерзнет? Берус точно запомнил ее такой, какой она и была?..
- Вера...
Жалобный, мучительный стон - и Берус, приподнявшись на руках, протаскивает примерзшее тело по земле на пару сантиметров. Рана опять начинает ныть, ноет и потерянный глаз, от нехватки еды желудок стягивает...
- Вера!
Хоть бы она услышала, хоть бы не исчезла! Берус видит ее лицо, а это значит, что и она может его увидеть!
- Вера! Помоги мне, Вера!
Поднимается на руках - и снова волочет парализованное тело по земле. Закашливается, проглотив всполох снега. А Вера отрешенно кладет младенца на снег и измученно падает рядом.
Берус скаблит ногтями землю, беспомощно тащится в ее сторону, кашляет - и ползет. Уже не думает ни об оставленном мешке с провизией, к которому точно не хватит сил вернуться; ни об одежде на Кифере, которая помогла бы ему согреться; ни о бункере, в котором он мог бы спокойно переждать буран и подлатать раны.
- Вера! Вера, пожалуйста! Вера!
И она, вздрогнув, встречается с ним взглядом. Совсем-совсем чужим, взрослым, даже мудрым и каким-то уж слишком усталым. А лицо все еще осталось личиком той шестнадцатилетней девчонки. Той самой русь, своровавшей его карманные часы. Лишь волосы...
Они не жемчужные.
Они - седые.
- Вера! - вопит Берус, карабкаясь к ней. - Вера! - рывок - и больная рука надламывается, а Берус падает в снег. - Вера, помоги! - рыдает, мешая на лице слезы со снегом. - Пожалуйста!
А она не двигается.
Видит, теперь точно видит, смотрит прямо на него и видит, как он пытается к ней подползти - но не шевелится.
- Вера-а-а! - визжит Берус, задыхаясь слезами и кашлем, задыхаясь снегом и морозом, задыхаясь отчаянием. - Вера! Помоги! Помоги мне!
И ребенок лежит в снегу окостенелой игрушкой. Не плачет, не шевелится... а ребенок ли это?
А живой ли он вообще?
Что за загадку хранит она? Где была и почему здесь? Чьего ребенка она несет и почему он мертв? Или жив, но признаков жизни не подает? А если мертв, то для чего его нести?
Самая страшная мысль за сегодняшний день пробивает его током: а что, если это тоже иллюзия?
- Пожалуйста! Помогайт! Помогайт мне! Русь, русь, пожалуйста! Русь! Я хотейт оставаться живой! Русь! Вера!
Не реагирует. Ни на русском, ни на немецком. Пронзительно смотрит на Беруса и сидит рядом с заледеневшим младенцем.
А Берус уже не может приподняться на руках и протащить свое тело ближе.
- Вера... - всхлипывает, и его надломанные визги врезаются в ночную тишину ледяными стрелами. - Ф... Фауст... Никита, конфеты... Часы, шах... шахматы...
Онемение начинает добираться и до рук. Берус медленно превращается в ледяную статую. Ноги замерзли уже давно, теперь в скульптуру превратилось тело, на очереди - лицо, язык и мозг.
А Берус с горечью понимает, что теплые моменты, которые были когда-то между ними с Верой и способны сейчас заставить ее помочь, начинают заканчиваться.
- Элеонор... - шепчет, осознав, что потерял голос. - Вера... Русь... Мой пион...
Не шелохнулась.
Наверное, и вправду. Только сон.
- Ты забывайт меня... - голос пропадает окончательно, Берус может только неразборчиво передвигать губы. - Берус, я Берус, Берус Эбнер...
Конечно, она его помнила и абсолютно точно узнала. Поэтому и не шла.
И ребенок в снегу до сих пор молчал...
А оледенение дошло до языка. И лицо стало ледяной скульптурой - уже было не способно на мимику. И сердце стало стучать медленней, и раны перестали болеть...
А мозг медленно начал покрываться ледяной коркой.
***
Он снова просыпается в бункере.
Просыпается - и понимает, что самое страшное было не замерзнуть в снегах и не заблудиться средь зимнего поля. Самое страшное: осознать, что зима, труп Кифера и сам побег из бункера были просто сном. Впрочем, уже было не слишком важно, какое из его видений верно, а граница иллюзий и реальности его больше не будоражила. Где она, эта реальность, и какое ее значение? Может, он умер еще при допросе группенфюрером, так неужели он после этого не жил? Может, он вообще не рождался, так кто смеет называть все воспоминания ложью?!
- Вера... - хрипит он, когда смоченная спиртом тряпка касается его лба.
Сквозь утренний свет, ворвавшийся в щель бункера, Берус видит ее выбивающиеся из-под платка седые волосы. Она вернулась за ним. Приметила неподалеку бункер и перетащила туда. Сняла одежду с трупов и накидала на Беруса стопкой одеял. И если это было иллюзией, то самой трепетной и сладкой, что он когда-либо видел.
Берус хрипит, откашливаясь после мороза. Легкие рвутся, он отхаркивает в сторону кровь и прикрывает глаза. Благодарить Веру было бы слишком оскорбительно для нее. Для ее поступка все "спасибо" настолько не имеют значения, что могут попросту ее обидеть.
- Ты не убивайт меня, - он испускает хриплый вздох. Дергает раненой рукой, а второй с дрожащим лязгом свисающих наручников трет бороду. - Ты... не убийт меня и не бросийт, но мочь.
Вера медленно перебирает чей-то рюкзак. Видимо, сняла его с трупа.
Ворошит провизию. Перебирает бескровными пальцами, что-то выискивает. Ребенок лежит неподалеку. Все еще не ясно, кто он.
- А разве ты, - глухим, но незнакомо властным голосом произносит Вера, не поворачиваясь, - сейчас, - чиркает спичкой о коробок, подносит огонь к лицу Беруса, - живой?
Ее лицо на несколько минут озаряется желтым, свет огня вбирается в каждую морщинку и находит отражение в остекленевших глазах, но пламя добредает до ее пальцев - и свет меркнет.
- Ты спасайт меня, - Беруса накрывает слабость, - чтобы мучийт?
- Мне незачем мучить тебя, Берус. Кажется, судьба уже порядком тебя измучила.
Вспыхнувший огонек спички за пару секунд рассказал о судьбах обоих. И о ее седых волосах, морщинах и бесчувственном взгляде. И о его лишенном глазе, изувеченной руке и бороде, склеенной засохшей кровью.
- Я же... - Берус пытается вдохнуть, но снова закашливается, захлебываясь кровью и сплевывая ее подле себя. Кажется, скоро он выхаркает ее всю из организма. - Не хотейт... Тогда, в штабе я не хотейт... Я просто служийт отец, служийт Рейх, я... Я все понимайт, русь, я все видейт! Я видейт и знайт, что делайт! Я делайт глупый и жестокий вещи, но я очень об этом сожалейт!
Последние слова тонут в кашле. Он снова разрывает глотку и легкие, а кровь, схлынув непривычно большим потоком, начинает его душить.
Вера снова поворачивается к нему. Выпрямляется, и даже в полумраке ее глаза жестоко сверкают.
- А теперь, - отчеканивает, - скажи это в глаза своему сыну.
И кивает на застывшего младенца в серых тряпках.
Берус, колотясь в лихорадке, пытается подняться и взглянуть на него. Сердце в груди будто оживает и начинает колотиться о грудь - и это вновь пробуждает кашель.
- Это Родрих? - пытается взглянуть Вере в глаза. - Он мертв?
Она усмехается.
- Смотря что ты хочешь услышать, - склоняет голову набок. - Правду или ложь?
Встречается наконец с ее взглядом.
И его пробивает озноб.
- Ложь.
Вера прищуривается.
Резко поднимается с места, проходит по бункеру и усаживается рядом с ребенком.
- Он спит, - отвечает она одними губами.
И жуткое, холодное бездушие выражает в этот момент ее лицо. Только Бог ведает, что произошло с Родрихом, а Вера либо кровожадная убийца, либо после смерти сына выплакала все слезы и сошла с ума.
Берус с силой закусывает губу и жмурится. Каждый вдох провоцирует кашель с кровью, и дышать приходится все реже. Голова начинает кружиться, а Берус молится всем богам о появлении Вернера. Одиночество без него - невыносимо.
- И куда ты теперь? - вздыхает Берус, захлебываясь кровью. - Что... ты теперь делайт? У тебя умирайт семья. Я, я убивайт твой мать! А отец погибайт на фронт. Я убивайт и твой маленький брат... твой сын умирайт... Зачем ты теперь жить? Какой твой цель? Ты один на целый мир, куда ты идти? Как ты жить на этом пепелище?
Она вновь резко поднимается и вновь взмахом руки чиркает спичкой по коробку. Огонь озаряет ее холодный, заледеневший взгляд.
- Идти домой, - выплевывает. - Восстанавливать избу, устраиваться на работу.
- Война...
- Война - событие не вечное. Я не боец. Я не должна никому и ничего, а службу несу только себе.
- Но твой семья больше нет.
- Я живу не ради семьи. Тебе это так чуждо, не правда ли? Жить не для кого-то, а для самого себя? Для себя цепляться за жизнь и следовать зову только своего сердца. Потерять всех вокруг себя не означает умереть, хотя в твоих глазах эти понятия, полагаю, тождественны. Может, только для этого ты сейчас здесь? Пытался отыскать сына?
И снова снаружи разыгрывается метель. Холод со свистом врывается сквозь щель и сюда.
- Как? - Берус косится на кулек с восковым младенцем.
Вера тяжело вздыхает. Ровно, без пауз, без всяких эмоций и одним сплошным серым текстом отвечает:
- Ты вывез меня из штаба и выбросил; меня ранили, но из-за документов твоей жены приняли за Марлин. Из-за тяжелых ран определили в госпиталь на границе Германии. Один человек завоевал мое доверие и заманил в бордель, а там я узнала, что Марс - приемный отец Родриха. Пытаясь завоевать его доверие, я становилась лучшей и в итоге сблизилась с ним. Настолько, что узнала адрес - и воспользовалась этим. Вторглась в его дом, а он не вовремя вернулся. Находился под воздействием наркотиков. Увидел меня с ребенком на руках...
Она выдыхается. Усаживается рядом с младенцем. И Берус только сейчас замечает, что рукава ее белого платья - сейчас, правда, поверх был накинут немецкий китель, снятый наверняка с трупов снаружи - запятнаны кровью.
- Он зарезайт его?
- Задушил.
И становится ясно, что кровь на рукавах - не сына.
- Давай, скажи ей, - вдруг просыпается знакомый голос, что вкрадчиво шепчет прямо над ухом. - Ты должен сказать ей хоть что-то после всего, что сделал!
- Там... - послушно начинает Берус, дергаясь в ознобе. - Там я... видейт Серега. Твой друг Серега, я видейт его. Он хороший парень, он мне помогайт, он вспоминайт тебя.
Вера молчит. Берет мертвого сына на руки и начинает ласково убаюкивать.
- Ты мочь его дождаться, русь! Вы мочь делайт семья, рожайт дети, вы любийт друг друга! У тебя еще получаться делайт все хорошо в свой жизнь!
Вера смеется.
А Вернер не прекращает вещать в его голове:
- Ей открыто столько дорог... Она может фотографировать, рисовать...
- Тебе быть открыт столько дорог! Ты мочь делайт фото, делайт картина, делайт свой книга или стихотворений...
- Почему ты, - Вера резко оборачивается, - даже сейчас думаешь о других, но не о себе? Почему всю жизнь ты старался оправдать чьи-то надежды и ожидания, и даже сейчас ты говоришь в точности словами Цираха! Почему ты повинуешься ему даже после его смерти?! Почему отец всю жизнь командовал тобой даже после его смерти?! Почему даже после смерти они, все они, имеют над тобой власть и дают указания?! - она подходит ближе и склоняется над ним. - А ты хоть знаешь, какой ты сам, Эбнер? Хоть одно твое слово было сказано лично тобой? Какое из решений принял лично ты?
Она склоняется совсем близко.
- А, может, и нет тебя вовсе? - шепчет. - Тебя ведь никогда и не было. Настоящего тебя... просто не существует. Беруса Эбнера не существует. Существует лишь уродливый гибрид из отца, Вернера, законов Рейха, разных группенфюреров и самого Гитлера; гибрид из разных характеров и личностей, но от Беруса... Исключительно оболочка.
- А мы все разве не такие? Мы разве не впитываем чужие характеры, не заимствуем чужие привычки?
- Не в том количестве, чтобы уничтожить собственную личность, - она резко отшатывается.
А Берус дергается вслед за ней, но сил, чтобы подняться, у него нет уже давно. Он все еще не чувствует ног. Он окончательно парализован.
Но он может смеяться.
Смеяться со слезами на глазах. Смеяться до истерики, смеяться безобразно и превосходно, разносить свой панихидный смех по всему бункеру... Свой предсмертный хохот по самому себе - он был так чужд для мира и так понятен ему самому. Он отгоняет вопли Вернера в голове, смотрит на ребенка, отхаркивается кровью, бешено хохочет и плавно переходит на вой.
А вой - монотонно сменяется крепким сном.
***
Весь день он то спал; то смеялся, обливаясь потом. То в лихорадке просыпался и кричал имя Вернера.
Я была рядом.
Не должна была. Следовало оставить его умирать в снегах. Тащить в бункер, одевать его и обрабатывать раны не было смысла - он уже не жилец. Если бы Родрих не погиб - я бы так и сделала.
Но Родрих погиб, а все чувства внутри с его смертью - выжглись.
Может, я не успела еще к нему в достаточной мере привязаться. Может, это был и вовсе не мой сын. Но я так устала от всех этих "может"!
И Беруса спасла. Нет во мне больше ненависти. Кажется, кто-то сказал, что после первого убийства человек теряет чувство жалости, я же лишилась всего. Возможно, потому что убийство было не первым. Первое - собственного сына, и хоть не своими руками, но появлением, я, только я из ребенка сделала фарфоровую игрушку.
- Русь... русь, воды, пожалуйста... Я хотейт пить, пожалуйста... Жажда...
Даже сейчас, умирая, он все еще мной командовал. А я все еще ему подчинялась. Он почти не поменялся. Только вечное "пожалуйста" затесалось средь его распоряжений.
Подносила к его пересохшим губам фляжку, а он каждый раз захлебывался и скрючивался на полу. Организм уже не принимал даже воду и исторгал ее из себя кровавой рвотой.
А иногда он начинал рассказывать. В бреду, я видела, но рассказывал так оживленно и так подробно, перед смертью пытаясь вывалить на меня всю свою жизнь.
Он говорил про отца. Про деда. Про мать, которую почти не помнил. Что-то про охоту, про Марлин. Про Вернера. Чаще всего - про Вернера. Раскаивался, что не уберег его, признавал свою вину в его смерти.
- Он мечтайт строить со мной домик, - улыбался, слепо глядя куда-то сквозь меня. - Он хотейт жить со мной... по соседству. В городе Брилон, немецкий город, там... там жить его родня. Он мечтайт высаживать там...
Заходится кровавым кашлем. Спешно утираю красные подтеки с его губ.
Он запрокидывает голову. Хрипло выдыхает.
- Мечтайт высаживать там вишневый деревья. Прекрасный садик с вишневый деревья. Он мечтайт кормить меня этот вишня. Он знайт, что для меня у него бы получаться лучший варенье.
Я знала, что судьба сведет нас снова. Я почти не удивилась, когда встретила его. Он привел меня в этот мир, он изменил мою жизнь. Он - и его коллекция карманных часов. Книга "Фауст" с его ореховым запахом. Шахматная доска. Любимые папиросы, к которым он меня приучил. И кислая брилонская вишня, которой он меня постоянно кормил.
Ночью его одолел жар. Его лихорадило, он кричал, он мучился кошмарами и постоянно лез пальцами в рану глаза.
- Найди его! - цеплялся за мою руку мокрой ладонью. - У него мой глаз! Найди его и убей! Он за окном, я его видел! Он за окном и рвется, рвется сюда! Я ему нужен, понимаешь?! Я ему нужен, я!
Я обещаю Берусу, что убью его.
- Нет! Нет, не сможешь, у него мой глаз! Тебе нужны монеты, нужны... Только монетами ты сможешь сцарапать краску с окна! Задвинь его шкафом! Он смотрит на меня, он стоит прямо там! Он смотрит, нужны мотивы! Найди мотивы! Русь!
Обещаю, что найду. Утираю его пылающий лоб мокрой тряпкой.
- Вера! - изводится в агонии. - Вера! Цирах, Цирах рядом с тобой, убери его! Он мучает меня... Монеты у него, Вера, соскабли ими краску и закрой наконец форточку!
Уверяю его, что все форточки закрыты.
А сама размышляю, сколько еще ждать. Припасы кончаются, а мне еще идти до станции и придумывать, как незаметно пересечь границу и вернуться в Россию. Даже думаю оставить Беруса. Он ведь окончательно лишился рассудка. Вскоре уже не говорит, а лишь кричит, мычит и плачет, тыча пальцем куда-то в темноту. Последние часы вообще вопит так душераздирающе, как вопят только свиньи, которых режут. Никогда бы не подумала, что мужчины могут так кричать. Визги его слышны аж у насыпи. Даже машинисты поездов наверняка их слышат.
А я курю. Сижу на краю полуразрушенного колодца, кутаюсь в сдернутый с какого-то трупа мундир - и курю. Сижу здесь, чтобы не слышать его предсмертных воплей. Смотрю на звезды, в которые папка учил меня верить. И так жадно, так сильно хочется сейчас разреветься! Завыть по сыну, закричать по матери, заплакать по отцу и Никитке! По Павлу, чье лицо я разглядела средь прочих трупов! По Вернеру; по Берусу, который умирает сейчас в бункере!
Но я просто курю. Молчаливо, размеренно и ровно. И на душе так спокойно-спокойно, как спокойны сейчас маленькие светящиеся планеты в небе. Хорошо так сегодня. Необычайно тихо. Поезда не стучат по рельсам, метели не вьются. Война сегодня спит.
Возвращаюсь. Он еще горячий, а пульс все еще ощутим. Берус тревожно спит, хрипло посапывает и иногда дергается. Я бегло смотрю на сына, который все еще походит на фарфоровую куклу и не выдает никаких признаков смерти, словно тоже всего лишь спит. Смотрю - и укладываюсь с Берусом рядом, укрыв его своей немецкой формой.
Наутро он уже не дышал.
Мерзлой фигуркой лежал в углу бункера, уткнувшись затылком в стену. Видимо, у него всю ночь болела голова, но он уже не мог об этом сказать. Умер, укрытый немецкой формой и положивший изувеченную ладонь на мертвого сына.
Я облегченно поднимаюсь.
Оборачиваюсь на Беруса и Родриха. Медленно собираю остатки провизии в мешок. Хотела похоронить сына на родине, но пусть же он останется лежать с отцом. Здесь. В бункере. Может, это место засыплет от взрыва, и оно превратится в их совместную могилу. Может, их найдут, и они станут историей.
А мне...
Мне еще нужно добраться до станции.
В последний раз смотрю на Беруса. Слышу перестук колес со стороны насыпи.
- А последний акт, - усмехаюсь, поднимаясь по ступенькам бункера и вспоминая нашу первую с Берусом встречу. Теперь мы с ним в разных мирах. - Конец всей этой странной, сложной пьесы - второе детство, - вспоминаю предсмертную агонию Беруса и его безумный взгляд, - полузабытье...
Без глаз, без чувств, без вкуса.
Без всего.