Брилонская вишня

- А как зовут эту мочалку?

Сколько Берус ни выскребал местечко для костра от снега – сучья все равно не желали загораться. Мерзляев на это лишь посмеялся, сказав, что они влажные. Но альтернативу так и не предложил.

Берус поднимает взгляд на волка, который барахтается в снегу и делает из сугробов настоящий шторм, счастливо повизгивая. Пожимает плечами и отвечает:

- Адольф.

Мерзляев усмехается.

- Можно было и не спрашивать… Что там костер?

- Не разгорается.

- Ну-ка дай я гляну…

Мерзляев присаживается на корточки перед сучьями. Трет руки друг о друга, складывает их лодочками и дует на пламя.

- У нас старшина был, - рассказывает, - Мы его Погорельцем кликали. Потому что вокруг него всегда огонь возникал, где бы он ни находился! Человек-бензин, сука. Ну, знаешь, то плитка всполыхнет, то с костра на одежду перекинется, то бычок не в том месте швырнет… А потом погиб он, ага. Газовый баллон рядом с ним разнесло, всем взводом его кишки от стены отскребали. Ты смотри-ка! Разгорелся, родимый! А ты – не выходит, не выходит…

Выколотый глаз дергает ноющей болью, и Берус, поморщась, зажимает повязку, а вскоре и вовсе начинает скрести кожу вокруг нее.

- Не чеши, - тут же велит Мерзляев. – Заразу занесешь.

- Да я не рану, я же… я же возле…

Берус взмахивает рукой и роется в мешке. Да, скудные запасы, а им с Мерзляевым до Пскова еще топать. Военному самому туда надо, вот он и согласился: вдвоем-то сподручнее. И Адольф за ними увязался. Берус и не ожидал, что волки могут быть такими ручными…

- Я уж думал Погорельца твоего из мертвых поднимать, - смеется Берус расслабленно. – А костер, вон, и под твоими руками запылал.

- Юморишь, - заходится смехом Мерзляев, присаживаясь на поваленное дерево. – Молодец! Значит, боль отпустила. Кто юморит – тот дольше живет. Слышь, фриц, а зачем ты пилюли какие-то в мешке таскаешь?

Берус растирает руки у робкого новорожденного пламени. Зуд становится сильнее, и Берус вновь легонько чешет около повязки.

- Слишком много близких людей потерял, - пожимает плечами, пока Мерзляев копается в мешке с пайком от Еремея с Игнатьичем. – Нервы сдали.

- А-а-а, от нервов, значит, пилюльки… Ранимый ты. Я, вон, тоже друга потерял, а он из фрицев был… Тогда август шел сорок первого, а он весь раненый лежал, умолял помочь на своем фрицовском. Ну, я и подлатал его как мог, а он потом собакой преданной за мной таскался. Столько всего рука об руку прошли, ты б знал! Я его прятал, за русского пытался выдать… а он абвером числился, по-нашему хорошо шпрехал. Да и погиб… как погиб, ты б знал, так глупо! Напился и спать слег на улице, а его лиса бешеная из лесу тем временем искусала.

- И поэтому ты теперь работаешь только на себя?

- Ну, поэтому – не поэтому, а взгляды свои я тогда нехило поменял. Враз мне и бойня ваша до задницы стала, и эти политические… да не чеши, я тебе говорю! Не чеши! Заражение пойдет! На-ка лучше…

Мерзляев, покопавшись в рюкзаке, выуживает из него помятую фляжку и льет Берусу в крышку.

- Отогреешься, - обещает военный, а Берус, уже наплевав на принципы, вливает в горло жгучую водку.

Ну и алкоголь у русских… Вроде пойло, а вроде и смертельный яд.

- Да уже отогрелся, - Берус смеется, утирает губы ладонью и присаживается рядом с Мерзляевым. – В шубе жарко, она от огня аж горячая.

И Адольф куда-то пропал… То носился здесь, а сейчас исчез. К собратьям, что ли, убежал? Или еще вернется?

- Ничего, сейчас спать ляжем и холодно станет, так что ты не расслабляйся. Жрать хочешь? У меня в пайке хлебушек еще остался, консервы да пара луковиц. Будешь? Я сейчас вернусь, отолью только да руки ополосну, тут речка неподалеку журчит…

Речка неподалеку действительно журчала, и Мерзляев охотно скрылся за колючими кустами. И не замерзает ведь вода-то...

А Берус тем временем пододвигает к себе его мешок. Ношенный уже не раз, пахнущий чем-то горючим… зато внутри весело гремят консервные баночки и ложки с вилками – их, видимо, забрал Мерзляев из лесничей избы Беруса.

- Слышь, командир, - хмыкает Берус, когда Мерзляев, затягивая ремень, снова показывается из-за кустов. – У тебя нож-то есть?

Мерзляев не отвечает, только с ухмылкой похлопывает себя по бедру. В кожаном чехле на поясе действительно болтается нож. Точно такой же Берус видел и у Игнатьича. Мародерство Мерзляева прокармливает…

- Консерву открыть не можешь? – по-своему толкует Мерзляев вопрос Беруса и снова падает рядом на упавшее дерево. – Эх, косорукий… Дай мне, я ее ножом сейчас аккуратненько вскрою.

Лезвие ножа выныривает из чехла и вонзается в крышку консервы, выпуская наружу мясной сок.

- А у меня друг… - вдруг непонятно зачем делится Берус, - тоже глупо погиб.

- Да? Ну уж не глупее, чем мой.

- Его исключили из Рейха.

- Вона как… За что?

- За принадлежность к третьему полу.

Мерзляев никак на эти слова не реагирует. Берет ложку, зачерпывает мясную жижу из консервы и отправляет в рот.

- Ну… - пожимает Мерзляев плечами, утирая рукавом тулупа губы. – Его дело.

Берус фыркает. Вытаскивает из мешка вилку - чуть погнутую, но все еще годную - тщательно протирает ее своей рубахой и тоже лезет в консерву.

- С кем перепихнулся-то? – продолжает Мерзляев. – С офицером каким иль с руссиш швайне?

- Что?! – Берус чувствует, как багровеет – не то от возмущения, не от стыда за прямоту Мерзляева. – Ни с кем! Его лишили звания за чувства ко мне!

И вновь Мерзляев не реагирует. Кажется, ему уже нечему удивляться в этом мире. Или он просто устал удивляться.

Или не будет удивляться, пока не доест консерву.

- Не повезло, - только и говорит Мерзляев.

- Мягко сказано. Так его наказали…

- Да не ему. Тебе не повезло, фриц. Дружишь с такими, дружишь, а они тебя потом в неглиже ночами воображают. Да ну их лесом, все уже так задрали, аж выть охота…

- Ты его осуждаешь? – резко спрашивает Берус, сжав вилку.

- Я? Я никого не осуждаю. Говорю ж – мне ваши терки уже глубоко до задницы. Лишь объясняю, что мне, лично мне, не хотелось бы с таким водиться. Но, как я уже сказал – это его дело. Вот только как же ты все это терпел… а хотя… и это тоже только твое дело. А у меня принцип: ни во что постороннее не встревать.

Берус горько посмеивается. Скребет вилкой по дну консервы.

- Как же у вас, русских, все просто… - вздыхает. – Не нравится тебе третий пол, но ты не встреваешь. Они тебя не трогают, а ты не трогаешь их. Не то что в Рейхе…

- Идешь против своей же идеологии?

- Да нет у меня уже никакой идеологии. Только моя собственная. Идеология Эбнера.

- Вот это правильно! – Мерзляев снова льет Берусу водки. – Вот за это я уважаю! Ну их лесом, идеологии эти… В жизни что самое важное? Деньги, еда и вода. Ну, и крыша над головой. А не эти ваши конфликты, идеологии, войны, репрессии, революции… Здоровье еще важно! Без здоровья никуда! Так и загнешься от чахотки какой без здоровья.

- Да у вас, русских, с рождения богатырское здоровье, - смеется Берус, отгоняя едкий дым от лица. – Это, между прочим, единственное, что мой отец засчитывал вам в плюсы. Мол, живут в своих стайках немытые и даже не болеют.

- Почему немытые-то? – Мерзляев даже не обижается. – Мы и зимой мылись. Даже когда баню топить батьке лень, так мы с братом на речку шли.

- Врешь! Зимой?!

- Так я тебе про зиму и толкую! Выйдем, искупаемся и назад бежим, а там мамка нас уже в полотенце кутает и чаю горячего льет…

- Зимой?! – повторяет Берус пластинкой. – В жизни не поверю! Да еще и с вашими морозами… Я удивляюсь: как у вас речки еще не перемерзли, а ты – купаться…

- Да что я тебе сейчас, врать буду?! – захлебывается Мерзляев. – Зачем оно мне надо – врать?! Слушай, фриц… Ну хочешь, поспорим? Только не на интерес, что у тебя еще имеется?

- Из ценного – только глаз с родимым пятном, да и того при мне нет. Командир, ты ж сам знаешь, что у меня ни крошечки!

- А ты не смей мне тут пятиться! – начинает бушевать Мерзляев. – Давай на дежурство, а? Кто проспорит – тот ночь не спит! Потому как и за костром смотреть надо, и за отрядами – вдруг кто нагрянет – и чтоб мы не перемерзли во сне… Ну? Ну ты ж не ссыкло какое, чтоб отказываться.

- Голышом в реку сигать будешь? – Берус криво усмехается. – Да хрен с тобой…

- Пошли, - Мерзляев взмахивает рукой в сторону кустов, за которыми журчит ледяная река.

Берус ковыляет следом. Яростно принимается тереть повязку, а когда ненароком задевает и рану – шипит от боли.

Возле воды становится холоднее, чем у костра. Берус лишь покачивает головой, потеплее закутываясь в тулуп.

- Вода же ледяная… - неуверенно замечает, глядя, как Мерзляев уже скидывает с себя шубу.

- Не строй из себя умника, фриц. В воде, чтоб ты знал, теплее, чем на улице.

Берус покачивает головой. Растирает замерзшие щеки, опаляет оледеневшие руки паром изо рта и переминается с ноги на ногу.

А вот Мерзляев уже выпрыгивает из красноармейской формы, какое-то время медлит и с ходу ныряет в бурлящие воды.

- Что ты делаешь? – всплескивает руками Берус, хотя Мерзляев его, скорее всего, не слышит. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?

Не понимает. На то они и русские. Прав был отец. Безбашенные существа без мыслей о будущем, без осторожности и церемоний…

Но восхитительна была именно эта его бесцеремонность и решительность. Сказал: прыгну, и ведь прыгнул же.

- Эй, - Берус делает неуверенный шаг к бурлящей воде. – Ты там живой вообще? Ты где?

Зря Мерзляев глотнул алкоголя. Пьяным вообще купаться не следует, а уж зимой да в ледяной воде…

И нет нигде его. Только вода журчит, а с неба крупными хлопьями начинает валить снег.

- Эй, командир! – Берус присаживается на корточки перед рекой. – Да выныривай уже, ты же не рыба! Командир? Мерзляев!

Где-то рядом река отзывается тихим всплеском, и наружу показывается голова Мерзляева.

- Идиот! – Берус в негодовании топает ногой – но скорее от разочарования в проигрыше, чем от возмущения поведением Мерзляева. – Судорога может схватить!

- А ты за меня не переживай, фриц, - хрипло отзывается Мерзляев, но реку покидать не спешит. – Сегодня дежуришь ты.

- Ты вылези сначала! Коркой льда сейчас покроешься!

- А не хочу. Мне и тут нормально.

Мерзляев не дрожит – или этого просто не видно под мутной толщей воды. Не стучит зубами и не пытается согреться движениями. Будто он действительно оледенел в реке, и теперь не чувствует ни боли, ни холода.

А чувствовал ли он боль и холод когда-нибудь вообще?

- Толстокожий, - выплевывает Берус, сунув руки в карманы в поисках пачки сигарет или папиросницы. – До лета будешь моржом сидеть?

- А не хочу я вылезать, - повторяет Мерзляев, сплевывая в реку. – Того… холодно мне.

- Вылезать?!

- Вылезать холодно. В воде теплее…

Берус со вздохом бредет назад – к небрежно брошенным вещам Мерзляева. Встряхивает его тулуп – а он оказывается тяжелее и, как следствие, теплее тулупа Беруса.

- Сюда иди, сразу в шубу закутаешься, - Берус расправляет тулуп в воздухе.

- А вытираться чем?

- Думать нужно было, прежде чем в ледяную воду сигать! Обсохнешь, ничего с тобой не станется…

И он выходит. Не выбегает, нет. Даже если его тело сейчас стремительно покрывается льдом – он не опустится до бега. Выходит – настолько гордо, насколько позволяют подкашивающиеся от холода ноги.

- Давай сюда шубу, - он всовывает руки в широкие рукава тулупа.

- Одежду так и оставишь на берегу? – усмехается Берус.

- А… забери. Не на мокрое же тело надевать.

- Я рабом тебе не нанимался и тряпки твои таскать не стану.

- Фриц! У меня нет настроения спорить! Забери вещи, а то хрен я что скажу тебе про паспорта!

Емко.

О паспортах информация Берусу не требовалась, но как добраться до портного – он не знал. И где пережидать, пока их изготавливают – тоже.

- И в чем был смысл? – Берус с тяжелым вздохом подбирает брошенную на снег красноармейскую форму. – В чем был смыл что-то доказывать мне?

- Я никому ничего не доказывал, - обозленно отвечает Мерзляев, усаживаясь к самому костру. – Просто хотел свалить на тебя ночной дозор. Ну и развеять стереотипы о русских…

- Шубу не подпали, командир. Вот именно – стереотипы. Не все же такие, как ты, и с ходу в лед. Есть здоровые, есть слабенькие…

- Здесь климат другой. Мы привыкшие. И цивилизация, прости господи… Сам знаешь, в каких условиях живем. Вот и закалились. Скоро брат ваш весь посдыхает…

- Это еще почему?

- Ну сам посуди, - Мерзляев затягивает свою рубаху под тулуп и начинает надевать ее прямо под ним, чтобы не впускать холод. – Гитлер по этому вашему… ну как его? Барба…

- Барбаросса.

- Планировал где быть еще в сорок первом? В Астрахани? Москву думал взять? Да только на носу уж сорок третий, а Адольф где? Взял Москву? Ага, как же. А все организм непривыкший. Зимы-то у нас какие. Вот и передохнет весь ваш непобедимый Рейх…

- Ты не забывай, с кем ты об этом разговариваешь, - ехидно замечает Берус.

Мерзляев отмахивается. Затягивает под тулуп уже штаны.

- Я ж наоборот вас жалею, фрицы вы пятикопеечные… Сослуживцы мои, помню, выпивали с таким тостом: «Чтоб зараза фашистская вся до единого русской зимой поперемерзла, ибо нечего идти к нам с мечом!». Ну, думаю я, эсэсовцы – дело десятое, но Вермахт ведь – обычные призывники. Ну приказали им на нас наступать, приказали конечности отмораживать и до Москвы шагать… Солдат, может, не хотел, а его из семьи выдернули, в Россию ехать заставили. Да и вообще войска обвинять ни к чему, обвинять надо вождей. Если б не Гитлер – кому бы идея о чистоте нации вообще в голову взбрела? И ни СС не было бы, ни концлагерей… Вы бы со своим другом валялись где-нибудь в стоге сена и на облака смотрели. А нужда, вот, послала… ты где служил?

- В штабе. Как и все офицерские чины, работал с картами. А еще был назначен комендантом среди рабочих.

- А твой друг?

- Он был старшим надзирателем у мужчин, штурмбаннфюрером.

Мерзляев молча кивает. Заметно, что он все еще дрожит, поэтому с трудом дотягивается до почти опустошенной фляжке и пьет прямо с горла.

- Завтра к вечеру, думаю, дойдем до Пскова… - широко зевает Мерзляев, растирая себя под тулупом. – А ты, фриц, не забывай. Дежуришь. За костром следишь, чтоб мы не окочурились. За отрядами – мало ли какие партизаны по лесу будут шариться. Меня уж наверняка свои разыскивают, да и тебя тоже… Глаз не чеши. Можешь спиртом повязку пропитать, чтоб микробы все убила.

- Спасибо, воздержусь.

- Ну как хочешь. Да иди лучше ко мне, под одной шубой холодно, - Мерзляев приподнимает краешек тулупа.

Берус хмыкает. Лениво поднимается, скидывает с себя шубу и ныряет под тулуп к Мерзляеву, а сверху накидывает на плечи второй.

- Отогреемся, - обещает военный. – Одыбаем… А ты за костром следи, фриц. Следи…

Под двумя тулупами, рядом с костром и тесно прижавшись друг к другу - они действительно отогреваются быстро. Беруса даже не клонит в сон.

Он думает.

О войне.

Вернее, о том, есть ли вообще война? Абсолютная. Такая, чтобы один народ без исключений ненавидел другой?

Для Беруса войны уже давно не было.

Он лишь отогревался вплотную с бывшим красноармейцем. Вспоминал, как русский мальчишка спас ему жизнь, а русская девушка подарила ребенка. Вспоминал и то, как русские до смерти забили Вернера, русские же убили отца с Гельмутом и русские же испинали и бросили его умирать, когда Берус лежал раненый у машины.

Но как бы некоторые не были благородны – у всех своя дорога. У Сереги – в доктора. У Веры – в родную деревню, хоть и из семьи у нее уж наверняка никого не осталось…

И у Мерзляева была своя дорога. Берус знал уже сейчас, что очень скоро они пожмут друг другу руки в последний раз. Военный даже рискнет проводить Беруса до пункта, но на этом их пути навсегда разойдутся. Мерзляев, наверное, разыщет так приглянувшегося ему волка и таким же одиноким волком продолжит рыскать с ним по лесам. Берус даже подарит ему фигурку, вырезанную у Сереги, чтобы втройне подчеркнуть свободу и независимость Мерзляева, а также выразить благодарность за помощь. И военный уйдет.

А Берус будет трястись в душном товарняке, прикидываясь немым и полуслепым. Трястись зажатым немытыми тушами. Трястись и знать, что трясется благодаря маленьким русским винтикам, что понемногу, каждый свой ролью - вытаскивали его из всякого дерьма…

***

Так давно Берус не был в городских квартирах, что и забыл вовсе, как переставлять ноги по таким вот лестницам.

Потный, грязный, обросший, он сейчас больше всего хотел добраться до ванной и теплой постели. Ожидание поезда, а потом и само прибытие в распределяющий пункт… Темнота, теснота, вонь, толкучка, вопли голодных женщин, ругань стариков…

Берус имел пару планов в голове, как сбежать от охраны с собаками. Но когда по прибытии один из нацистов вдруг приказал ему выйти из строя и приставил ко лбу пистолет – они мигом рассеялись.

Берус бы испугался.

Если бы не знал этого человека хорошо…

- Мать твою, - выругивается Берус, когда прямо под ноги к нему бросается облезлая кошка.

И сейчас в Рейхе у него был лишь единственный человек, к которому мог податься и заночевать пару дней, прежде чем отправиться на поиски сына.

Берус стучится. Ноги едва держат, от собственной вони кружится голова, щиплет от грязи тело – но он стучится.

Она должна открыть. Она должна его впустить. Берус знал: она поймет, она не держит на него зла.

- Открой, - взвывает Берус, принимаясь колотить по двери особенно сильно. – Ну же! Пожалуйста!

И замок через пару секунд лязгает, а дверь распахивается.

Берус отступает на пару шагов. Сглатывает, потирает шею и выдавливает неловкую улыбку:

- Здравствуй.

Она отвечает ему не сразу.

Задумчиво убирает прядь жиденьких волос за ухо. Расправляет складки платья, касается крохотной серебряной сережки в ухе. И одаривает Беруса ответной, совсем беззлобной улыбкой:

- А у меня суп кипел, я не слышала стука… Берус? Ты… так… изменился. Я едва тебя узнала, право… Что у тебя с глазом?

- Маленькая неприятность… - Берус трет повязку. Топчется на месте. – Пройти можно?

- Конечно, - она улыбается еще шире и сторонится. Запирает за Берусом дверь. – Я как раз поставила чайник… Сейчас будем всей семьей пить чай! А вечером придет мама. Она работает, она устает, она зарабатывает деньги нашей семье на прокорм…

Она перемещается на кухню, радостно открывает шкафчики и достает оттуда чашки. Кажется, даже не удивляется ни приходу Беруса, ни его внешнему виду, ни повязке на его глазу.

А она стала такой костлявой! Неужели и ее семьи коснулся голод?

- А я думала, ты умер, - спокойно произносит, протирая чашки краешком платья. – Безумно люблю этот сервиз… Дорогой, фарфоровый… Помню, его подарила папе тетушка Эрна…

Ее тонкая рука, усыпанная родинками, вдруг дергается, а фарфоровая чашка чуть не выскальзывает из ладони.

- Я и сам удивляюсь, как это я не умер, - усмехается Берус. – Еще долго бы не приехал, если б среди надсмотрщиков за остарбайтерами друга своего близкого не встретил. Вместе рабочую силу когда-то распределяли, представляешь? Я комендант, он - надзиратель. Правда, в своем штабе, но мы частенько пересекались. Я ему однажды хорошо помог, ну и он меня выручил, вывез в твой город…

- Почему ко мне? – она льет в чашку бордовую струю.

- А у меня больше никого нет, - Берус разводит руками.

- Но как же… твоя жена…

- Застрелилась.

- Жалко ее… Царствие ей небесное…

Берус тяжело вздыхает. Подцепляет аккуратно чашку и безо всяких церемоний забрасывает в рот сушки из цветастой корзинки. Сушками, конечно, не наешься, но хотелось утолить голод хоть чем-то, прежде чем идти в душ.

Неожиданно дверь соседней комнаты робко приоткрывается, и оттуда выглядывает худенькая девчушка лет так пяти. В кукольном платьице и с чуть вьющимися волосами, а еще – со звездной россыпью родинок по всей коже, как и у ее матери. Только бледная до голубизны, а глаза болезненно впалые...

- О, привет, - Берус улыбается и подается к ребенку. – Ты меня не пугайся, я никакой не леший и не пират. Сейчас вымоюсь и буду не таким страшным. Меня зовут Берус, я лучший друг твоего дяди. Ты дядю помнишь? Дядю Вернера? Грета, это твоя дочь?

- Моя, - отчужденно отзывается она и принимается вытирать со стола крошки.

- Сколько ей?

- Уж шестой год пошел. Дай бог, чтобы все хорошо было…

Девочка вздрагивает, делает обиженное лицо и вновь скрывается за дверью, не дав толком себя рассмотреть.

- А зовут как? – Берус кивает на комнату.

- Катариной зовут, - Грета грустно улыбается.

- А ты разве замужем?

- Господь уберег. От замужества лишь несчастья и слезы… Катарину, правда, поднимать нелегко, но я не жалуюсь. Мне мама помогает, и доктора приходят…

Берус чуть сжимает губы. Впервые бросает взгляд на портрет Вернера в красивой деревянной рамке.

- Ты как? – интересуется, пронзительно смотря на Грету. – Держишься?

- Уже полегче, - она снова печально улыбается. – Я долго грустила, когда он умер. Молилась каждый день, чтобы хоть после смерти он получил лучшую жизнь…

- Он ведь мало уделял тебе внимания, - вспоминает Берус.

- Я не сержусь. У него было много других дел, которые тоже требовали внимания. Да! Он же кое-что мне велел… Будто предчувствовал гибель и перед последним отъездом велел передать тебе… Сейчас, я принесу!

И она возвращается из комнаты с толстым, пыльным альбомом. Вкладывает его в руки Беруса.

- Он всю жизнь их для тебя собирал, - Грета присаживается на стул. – С тех пор, как папа подарил ему фотоаппарат. Возьми, там… что-то очень важное… Фотографии. Рисунки. Письма, которые он адресовал тебе, но так и не решился отправить.

- Так ты знала? – в упор спрашивает Берус. – Знала о…

- Догадывалась, - туманно отвечает Грета. – Но… когда я говорила ему об этом, он начинал бушевать, поэтому я прекратила поднимать эту тему. Ты забирай, забирай альбом! Мама хотела его сжечь, но я вовремя припрятала… Она все никак не может смириться со смертью Вернера.

- А ты?

- А я считаю, что если он умер – значит, подошел его срок. Значит, он выполнил то, для чего был послан на эту землю, и теперь отправляется в рай.

Берус кладет ладонь на твердый переплет альбома. Поглаживает его по корешку и словно обжигает пальцы…

Открывать не спешит. Чувствует, что должен просматривать его в одиночестве. И когда будет морально к этому готов.

Кладет альбом на стол и поднимается.

- Можно мне воспользоваться вашим душем?

- Да, конечно. Дверь напротив кухни – она в ванную…

- Я помню, спасибо.

- Ты к нам надолго? Ты мог бы занять комнату Вернера. Мы ничего не переставляли там с тех пор, как он уехал…

Берус останавливается. Оборачивается через плечо.

- А ты не будешь против, если я тут поживу немного? Мне нужно найти сына…

- Я всегда рада гостям, - и она по второму разу принимается вытирать стол от крошек, хоть делала это пару минут назад, и за него еще никто не садился. – Живи сколько захочешь, если мама не будет против… Не знала, что у тебя есть сынок. Мы с Марлин не очень тесно общались, но чтобы она ни словом не обмолвилась о беременности даже в письме… Наверное, сглазить боялась.

Берус чуть прищуривается. Едва заметно покачивает головой и пытается перевести тему:

- А ты, я вижу, в религии погрязла?

- В жизни я слишком много согрешила, - вздыхает Грета, выливая чай из чашек в раковину и протирая их почему-то снова подолом своего затасканного платья. – Наверное, из-за этого на меня в наказание осыпалось столько трудностей и бед. Приходится теперь молиться – за себя, за Катарину, за маму… И чтоб папе с Вернером тоже хорошо жилось… там… Постой секунду, я вещи тебе принесу!

Она исчезает из кухни, а приходит уже с со свежей одеждой и полотенцем.

Со свежей одеждой, среди которой был тот самый свитер Вернера с узорами-цветами…

- Это я ему связала, - прослеживает взгляд Беруса Грета. – Давно еще, когда он был юношей… Но Вернер так и остался худеньким, поэтому носил этот свитер до тридцати лет. Только щечки всегда были пухленькие, так забавно, право…

- В детстве особенно, - Берус впервые за долгое время тихонько посмеивается. – Я его щекастиком одно время называл.

- Он рассказывал, - Грета улыбается. – Все время плакал от этого.

- Он много обо мне говорил? – спрашивает Берус с тревогой, внимательно глядя Грете в глаза.

- Он говорил о тебе всегда. Он только о тебе и говорил. Даже я наизусть знала, когда день твоего рождения, какой твой любимый цвет и любимое животное, что ты предпочитаешь из еды и даже на каком боку обычно спишь. Об этом знала вся наша семья.

- И вы… не догадывались?

- Мама злилась. Она считала, что ты на него плохо влияешь. Но после таких слов он всегда начинал ругаться… Он очень тебя защищал. Никому не позволял сказать в твой адрес плохого слова.

И Берус улыбается.

Улыбается, прикрыв глаза. Неспешно запускает руку в мягкий шерстяной свитер, пропахший фотопленкой и алкоголем – и улыбается. Впервые на его душе становится так тепло, так легко от этих слов…

- Спасибо, что помогаешь мне, - искренне выдыхает Берус, сжимает покрепче одежду Вернера и наконец заходит в ванную.