Глава 36
- Субчик этот был военным с восемнадцатилетия...
Пара рюмок развязала Еремею язык и пробудила в зеленых глазах нехилую долю доверия. Игнатьич поел совсем мало: сгрыз полкуска хлеба и заел его консервой, а после кушанья отправился искать дорогу до отряда. Еремея он оставил стеречь Мерзляева, но к еде прикасаться запретил: "Ее нам не для пирушек выдали: заморили червячка и будет. А питаться от скуки тоже не дело, да и не время".
Но Еремей, кажется, о велении старшего забыл... или забыть помогла волшебная русская водочка. Но он беспечно сгрызал буханку и даже предлагал Берусу. Тот, понятное дело, не отказывался. Хрустел луковицей, шмыгал носом от горечи и торопливо закусывал это дело хлебом.
- ... а он на немцев работает - ну ты вообрази, служивый! - размахивает тем временем куском хлеба Еремей. - И узнали об том совсем случайно! Сначала и не ждали, не гадали даже... Мерзляев - он же военный заслуженный, столько верных лет за ним, а тут - такое заявление! Командир-то все сразу проверять стал, наблюдать за Мерзляевым, тщательно про все пронюхивать, а в итоге - предатель оказался, дезертир, да еще и какой! У фашистов гадина эта на хорошем счету, те его аж уважают! Он им и секретные документы таскает, и архивы, и паспорта липовые достает, если надобность у кого появится. Нет, ну вообрази, какая несправедливость! Других расстреливают, а его - боятся! А все почему? Да потому что крысам на свете и в чуму лучше жилось!
Берус на каждую фразу лишь кивает, глядя при этом в окно в ожидании Игнатьича. На улице уже стемнело, но пурга все не заканчивается. Как он бродит по такой метели - загадка. Может, русские закалены на всякого рода погодные условия? Им что снег, что мороз...
- ... саботаж-то ликвидировали, да Мерзляев скрыться успел! Его искали-искали, искали-искали, уж думали все - к немцам перебежал! Ему-то ни мораль, ни закон не писаны; он от одних к другим скачет, как на скакалке! Где служить выгодней, там и служит, а уж немцы ли это, наши ли или вообще какие-нибудь подпольные группировки - это его не колышет. А что дружки Мерзляева его же собратьев отрядами кладут - так ему до этого никакого дела. Так нет же: на своих руку поднял! В аккурат в начале месяца двух наших диверсантов положил, а потом плечом к плечу с немцами расстрелял целый отряд русских. Нет, ты где-нибудь такое паскудство видал?!
Видал. Не в начале месяца, а гораздо раньше Берус поднял руку на собственного начальника. Может, убийство группенфюрера не стоит на одной доске с ликвидацией целого отряда, но что Берус, что Мерзляев - оба предатели родины. Правда, по разным обстоятельствам, но кто может сказать наверняка, что за обстоятельства повлияли на военного?
- А командир его живым приказал доставить, - Еремей широко зевает и медленно начинает заваливаться на койку, укрываясь мохнатым тулупом. - Зачем ему он сдался, господи... Пытать, верно, хочет. Или наказывать как-то по-страшному: нас уж в такие дела он не посвящал, ну и бог с ним...
А Берус все еще сидит у окна и все еще смотрит на бушующую круговерть. Деревья то выглянут из-за прорех в метели - то опять скроются в снежном тумане. Ни зги не видно... а в избе свеча сияет. Подрагивает огонек в банке прямо на столе, испещренном редкими капельками заячьей крови. За этим же столом сидит и Берус. На кровати напротив разваливается Еремей и под воющую песнь медленно закрывает глаза, а заяц булькает в котле на печи. Остальную тушку Берус припрятал в мешке на крыше, все равно там такие морозы, что...
- Служивый, пригляди за Мерзляевым, а? - пьяно бормочет Еремей сквозь сон и кутается в тулуп. - Ничего делать не надо, просто сиди и смотри: вдруг из подпола полезет или греметь там чем начнет... Тогда ты его сразу по башке. Только не зашиби... Нам командир...
Берус ухмыляется. В который раз кивает и принимается наблюдать за мизинчиком догорающей свечки, а позже и вовсе задувает ее, окатив комнату дымком затухшего огня. Еремей уже давно дает храпака: да как богатырь храпит, а не как мальчишка с необсохшим на губах молоком.
А у Беруса возгорается интересная и многообещающая идея, которая с каждой секундой будоражит его все сильнее. Идея эта обрастает все новыми слоями, новыми преимуществами и плюсами - до того, что Берус начинает дрожать от возбуждения, взмокшими ладонями теребить складки рубахи и расхаживать по темной комнате, пока не опрокидывает стул и не заставляет Еремея встрепенуться во сне.
Выкидывает растаявший огарок, встает на стул и шарит по полкам в поисках новой свечи, но так ее не находит. Тогда берет коробок спичек, чиркает одну и быстро, пока огонь не коснулся пальцев, сдирает с пола ковер и открывает погреб. Слишком спешно, а оттого шумно: Еремей переворачивается на другой бок. Правда, не просыпается, а Берус утирает взмокший лоб, хватает окропленный заячьей кровью нож и начинает спускаться по ступенькам вниз.
Пламя жалит его пальцы, когда он только ступает на землистую поверхность подполья. Берус морщится, прижимает пальцы к губам, но чиркает уже следующую спичку.
Оранжевый свет тут же вливается в каждый угол и освещает сгорбившуюся в неестественной позе от скрепленных рук и ног фигуру Мерзляева. От такой позы у него должны были затечь уже все части тела...
Тот пытается разогнуться, чтобы взглянуть в лицо Беруса. Щурится от свечения спички, морщится и закашливается.
- Че, ровно на жопе не сидится, ага? - выплевывает с омерзением. - Ну ничего-ничего, любуйся, ты же в зоопарке. Рассматривай, пока спички все не изведешь... ух, сука! Да поскорей бы уже фрицы до вас добрались и леса ваши пожгли, чтоб вы не хренью всякой занимались, а работали на заводах как люди!
Берус лишь усмехается. На этот раз задувает спичку быстрее, чем пламя коснется пальцев. Новую зажигать не спешит. Смотреть на Мерзляева было необязательно: его тяжелое дыхание в углу говорило за себя.
- Ну, че молчишь? Наверное, если б говорить мог, начал бы читать мне морали да нотации? Так вот послушай-ка меня, леший: срать я хотел на ваши морали и нотации. Что для одного мораль - то для другого подлость, а я верю только в ясные установки. И ваш патриотизм с доблестью затолкайте-ка поглубже в задницу. Ни патриотизм, ни доблесть брюха не насытят, да и в бою не уберегут. Это я тебе говорю, как военный!
Пальцы сами тянутся к коробку, и вот Берус чиркает уже третью спичку. Но лицо Мерзляева теперь выглядит усталым и отчужденным.
- Почему прихоти некоторых должны быть законом для всех... - горько говорит он, глядя куда-то сквозь Беруса. - Война эта тоже... Да нет никакой войны! Есть только два хозяина - каждый с десятком собак на поводках. Хозяева друг с другом ссорятся и от злости спускают своих псов. Псы начинают грызть друг другу глотки, и чья собака в итоге уцелеет - тот и победитель. Вот что такое эта ваша война. Все еще будешь доказывать, что патриотизм и доблесть святы?
Берус тяжело вздыхает. Кладет коробок спичек в карман и аккуратно присаживается на землю. Как же здесь все-таки холодно и сыро. А пахнет гнилой картошкой: видимо, некто, кто жил в этой избе раньше, хранил здесь свой урожай.
- Да только в каждой бойне есть вот такие вот лешие, как ты! - выкрикивает вдруг Мерзляев. - Такие, которые никогда меня не поймут. Потому что все, что они видели за свое существование - это ягоды, грибочки и купания в навозной жиже! Ну ничего, скоро и до вас доберутся, а потом в этом же навозе и зароют. Чтоб неповадно было просто огораживаться ото всех и жить в свое удовольствие! Чтоб вы так же страдали, твари! Чтобы страдали до самого вашего последнего вздоха!
Берус морщится. Снова вытягивает спички и снова шаркает по коробку. Приподнимает уголки губ, подносит огонь к лицу Мерзляева чуть ближе и тихо произносит:
- А ты ненавидишь отшельников только потому, что их работа отличается от твоей?
Мерзляев вздрагивает.
Вскидывает брови. Склоняет голову набок. Уже многим тише говорит:
- А... так ты фриц?
- Теперь будешь со мной повежливей, да? Ну, раз я немец?
- Да хоть господь бог! - ощетинивается. - Мне что фрицы, что наши, что крестьяне эти, что бабы-куры, что мелюзга визгливая - все одинаково до задницы. Жду не дождусь, когда же вы все друг друга перестреляете!
Огонь снова кусает пальцы Беруса, и тот, зашипев, отбрасывает спичку подальше. Пододвигается к военному, устало повесив руки на коленях.
- Ну че тебе надо?! - измученно выдыхает Мерзляев. - Че ты сюда приперся вообще? Иди, режь красноперых... или чего ты там делать планировал?
- Ну, да... в твоих интересах, чтобы я их прирезал.
- Да у меня с недавних пор вообще никаких интересов, если хочешь! Что толку - работаешь на них, работаешь... и что дальше? Что мне эта ваша служба дает? Да как был я псиной в восемнадцать - так псиной и остался, только есть теперь шавки ниже меня по рангу. А чтобы кто-нибудь из начальства хоть спасибо сказал, что я день и ночь ради них вкалываю! Ну нет, зачем, это ж работа моя... Только пошел я работать военнослужащим, а не рабом. И мне эти отголоски старой власти как-то приелись!
Берус покачивает головой. Хмыкает, устраивается поудобнее. Спрашивает:
- И ты своим предательством отомстить своим вздумал?
- Боже мой, ну что за слово - предательство! Я работаю там, где хлеб вкуснее, потому что власть наша замечательная мотивацию самопожертвования мне не дала, и лоб расшибать ради государства мне как-то неинтересно. Сейчас вообще кому можно верить, если не себе? Богу? Ну так я неверующий. Отец религию всегда презирал. Он чекистом был, чуть ли не правой рукой самого товарища Дзержинского. Все за Ленина боролся, буржуев давил! Только привычка понукать у шишек никуда не делась, да и шишки остались, лишь теперь дворяне с рабочими статусами поменялись.
Берус раздумывает, зажечь ли еще огонь или нет... Так хотелось сейчас взглянуть в лицо Мерзляева... но Берус боялся, что увидит в нем себя.
Отец, военная служба, предательство своих же...
- Я слабо понимаю, о чем ты говоришь, - признается Берус. - Понятия не имею, кто такой Дзержинский. О чекистах слышал, что это вроде как подобие опричников, что были при Иване Четвертом?
- Не знаешь - иди почитай! Я тебе сейчас тут в плену историю преподавать не собираюсь!
- Да не преподавай, кто тебя просит... А своих зачем положил? И что сейчас с твоим отцом?
- Слушай ты, фриц! Ты не батюшка в церкви, чтобы я перед тобой исповедовался! Овчаркой Гитлера, видно, был, а сейчас что? Бросил тебя кормилец, и ты теперь по избушкам скитаешься? А ты наверняка тоже ему в рот заглядывал? Да скоро все вы с голоду посдыхаете, мне хоть на душе от этого легче станет...
Шаркнув спичкой по коробку, Берус вновь подносит ее к искаженному гримасой ненависти лику Мерзляева. Монолитовое, квадратное лицо... Глаза, во мраке глядящие чернее обычного...
- Говорят, ты знаешь, как паспорта фальшивые достать? - быстро говорит Берус, чтобы спичка не успела погаснуть.
Мерзляев дергается. Вскидывает голову, воззрившись на Беруса со звериной дикостью.
- Вот откуда пришел, туда и чеши, псина фюрерская! Я в сделки со связанными руками не вступаю, и хоть ты лоб расшиби - ничего от меня не услышишь.
Берус тихонько посмеивается. Покачивает головой. Медленно, но ловко вращает в руке нож, омытый кровью зайца.
И Мерзляев прослеживает его взгляд. Сжимает губы в отвращении. Глаза вспыхивают яростью - и спичка тухнет.
- Ну давай, фриц, давай! Режь меня, пытай... че вы там в своем Рейхе еще практикуете? Да я...
- Если расскажешь мне, как я могу сделать себе фальшивый паспорт - взамен я гарантирую тебе свободу.
Мерзляев замолкает.
Берус спешно чиркает очередную спичку, чтобы понаблюдать за его реакцией.
Но наблюдать не за чем. Реакции у него на слова Беруса нет никакой. Лишь взгляд становится внимательней и выразительней, а напряжение чуть спадает.
- Сначала развяжи, - хрипит с недоверием. Подается вперед, чтобы Берусу было удобнее его освобождать.
Берус насмешливо приподнимает кончик губы. Подсаживается ближе, оттягивает веревку и начинает вслепую перерезать ее ножом.
И снова Мерзляев никак не реагирует. До Беруса доносится лишь хриплое дыхание, пока он наконец не встает и не делает шаг назад. Чиркает спичкой.
Веревки сползают с тела Мерзляева, опав на пол мертвыми змеями. А сам военный медленно, будто все еще не веря в такую удачу, поднимается. Его тяжелые сапоги по очереди лязгают о землю, и лицо становится на одном уровне с лицом Беруса. Только Мерзляев оказался чуть ниже, и его напряженное дыхание неприятно жгло губы.
- Стой здесь, - командует Мерзляев.
Незаметно и с долей осторожности протягивает руку, задевает пальцы Беруса и вытягивает из его ладони нож, не прекращая выдерживать цепкий взгляд.
- Стой здесь, - повторяет, дожидаясь ответа Беруса, и тот немедленно кивает.
Мерзляев чуть расслабляется. Поувереннее перехватывает в руке нож, а потом резво начинает взбираться по ступенькам лестницы. На последней чуть не спотыкается - видимо, конечности затекли неслабо.
А Берус, окаменевший от категоричности чужого приказа, продолжал стоять посреди погреба. Возможно, он просто привык повиноваться настолько, что даже сейчас чувствовал в голосе военного странную силу и непринятие неподчинения. Или просто понимал, что оставаться на месте будет разумнее всего.
Но после скрипа входной двери оцепенение спадает, а на смену ему приходит сомнение. Берус зажигает огонь, срывается с места и взлетает по ступенькам. Огонек от бега гаснет, и из коробка тут же вытягивается новая спичка.
Еремей так и спит себе спокойно, укрывшись тулупом. Только больше не храпит. Берус медленно подходит к нему, подносит спичку к самому лицу, заглядывает в остекленевшие глаза и заключает - он мертв.
Тело еще совсем теплое: Мерзляев прирезал его только что, но прирезал так искусно, что и шума не наделал, и убил моментально одним метким ударом ножа.
А вот самого Мерзляева нигде нет.
Берус распахивает дверь и прямо в рубахе выбегает на крыльцо под пробирающие до самых нервов порывы пурги. Сбегает по ступенькам и в досаде хлопает себя по бедрам. Мерзляева не было поблизости, а даже если и был - все равно в такой буран его не разглядишь.
- Вот сука! - выкрикивает Берус, но его голос сливается с воем метели. - Вот же русская крыса!
Правда, ругаться ему стоило только на себя. Мерзляев вряд ли сознался бы Берусу в путах, а, выбивая информацию насильно, можно было потревожить Еремея. Поэтому развязать его было разумно, но зачем же Берус позволил ему выйти из погреба... Сглупил, так пусть теперь и отвечает!
Но сейчас нужно беспокоиться о другом. Когда вернется Игнатьич - первое, что он увидит - труп своего товарища. И, конечно же, подозрение сразу же падет на Беруса. Поэтому он кидается к телу Еремея, переворачивает на другой бок, срывает с него кобуру и вешает себе через плечо.
Какой простенький револьвер! Днем Берус его не разглядывал, а сейчас... Одно радует, что не революционный наган и не маузер, а вполне себе современная модель.
Берус вкладывает его в руку и непривычно изгибает палец, чтобы уместить его на спусковом крючке. Пробует на весу. Прицеливается, пытаясь привыкнуть, хотя куда можно прицелиться в кромешной тьме?
Радует, что хоть пурга немного утихать стала. Но Игнатьич может вернуться с минуты на минуту! Нельзя даже глаз смыкать!
И Берус не смыкает. Замирает в стойке на минуту... на две, на пять, на десять. На час, на два. В сон пока не клонит, и усталость не чувствуется, но темнота давит на глаза и мешает прицелиться. Какое-то время Берус подумывает пропитать тряпку маслом и намотать на палку, а потом и поджечь, но ни масла, ни палки у него под рукой нет. А, как выяснилось и позже - теперь нет и спичек. И в печи все прогорело, а забытый котелок с зайцем уже не булькает.
Похлопать по карманам Еремея? Поискать спички у него? Или зажигалку? Но уже, кажется, светает... Неужто Берус просторожил Игнатьича всю ночь?
Он подходит к телу Еремея. Да. Труп холодный и уже начинает коченеть. Ветер выдувает из избы оставшееся тепло, и Берусу приходится накинуть тулуп.
Нет, печь нужно растопить однозначно. Дрова еще есть, но нужно набрать за домом еще. Там много наколотых и несколько в чурках: Берус в один из дней постарался на славу.
Поэтому, уже не в таком напряжении дожидаясь Игнатьича, он садится за стол и доедает распотрошенную Еремеем луковицу. Еще заяц есть, слава богу. Если не разварился, не выкипел весь и не пришел в негодность.
Берус зевает. Прячет наконец револьвер в кобуру, берет чуть затупившийся топор и идет на задний двор, вдыхая запахи зимней зорьки. Как теперь спокойно стало в лесу, когда буран наконец-то утих! И следы все замел, надо же. Только кольца из волчьих лап вьются неподалеку от избы: видимо, Адольф тут был совсем недавно.
В гармонию утренней зари врывается хруст снега под ногами Беруса, который вонзает топор в чурку, а сам принимается сгребать в охапку старые дрова. Новых наколоть он успеет, а печь разжечь нужно...
- Эй, фриц!
Берус от неожиданности роняет охапку в дровяник. Рывком оборачивается и впивается взглядом в Мерзляева.
Тот стоит метрах в десяти от Беруса. Достает сигарету. Приближаться не спешит, и Берус приближается сам, отряхнув тулуп от опилок.
- Ты портного в Пскове знаешь? - с ходу спрашивает Мерзляев. Откусывает краешек сигареты, сплевывает его в сторону. Шаркнув спичкой, ныряет сигаретой в огонек и пыхает сладким дымком. - Романенко ему вроде фамилия. Ну, ателье его позади кинотеатра еще. Он-то вроде мужик ни то и ни се, а ты ему так скажи: «Хочу себе рубаху турецкого кроя». С узором на левом рукаве - значит, немецкий паспорт. С узором на правом - русский. А затем говори: «Напишу свои мерки на листочке, а вы по ним сшейте рубаху». Сам царапай какие-нибудь числа, а подпиши листочек тем именем и фамилией что на паспорт нужны. Потом он фотографию сделает в якобы примерочной. И скажет, когда можно будет забрать. Только он денег много попросит, будь готов. Ну и лучше бы тебе с собой кого-нибудь взять, чтобы самому разговаривать не пришлось.
Берус вздергивает брови. Покачивает головой. Прячет заледеневшие руки в карманы. Тренировка памяти с запоминанием «Фауста» сейчас оборачивалась своими плюсами.
- И как мне искать этого портного? - хмыкает Берус. - Я не знаю Пскова.
- Слушай, фриц, я свою часть договора выполнил! А уж как ты его искать будешь - мне, извини меня...
Берус ежится. Согревает ладони горячим паром изо рта и шмыгает носом, да и Мерзляев не отстает - тоже потеплее кутается в тулуп.
- Где взял? - Берус кивает на шубу.
- Какая тебе разница? Мертвому телу все равно не холодно.
- Убил Игнатьича?
Мерзляев молчит. Докуривает. Щелчком отбрасывает сигарету в снег.
- А зачем тебе немецкий паспорт? - интересуется неожиданно, чуть склонив голову набок.
- Какая тебе разница? - вторит Берус. - Не немецкий. Русский.
В глазах Мерзляева просыпается еще больше любопытства.
- Почему ты здесь, фриц? Чем провинился у своих?
- Убил группенфюрера.
- Понятно.
Эта простота заставила Беруса широко распахнуть глаза. Мерзляев же как ни в чем не бывало переминался с ноги на ногу и растирал замерзшие руки.
- И что делать теперь будешь? - продолжает военный после долгой паузы. - К кому пойдешь?
- Ни к кому. Ни те, ни другие не примут.
- Тогда зачем тебе паспорт?
- Хочу сына найти. Для этого мне нужно в Рейх.
- И всего-то? К чему тебе тогда паспорт, если я мог бы просто перевести тебя через границу?
- Ты не понимаешь, - горько выдает Берус. - Меня разыскивает гестапо. Они везде. За линией фронта, в оккупированных городах, в Рейхе... Они знают про меня все. Абсолютно все. Ты бы не перевел меня просто так, на каких бы правах ты у немцев не находился.
Мерзляев вновь замолкает. Оглядывается на избу, но заходить в нее не спешит.
- Тогда что ты планируешь? - тихо любопытствует.
- А ты давно был в Пскове? - задает Берус встречный вопрос. - Там как, принимают еще добровольных остарбайтеров?
- Ты хочешь получить паспорт, чтобы под видом русского попроситься в Рейх в качестве рабочей силы?! - вот теперь Мерзляев по-настоящему удивляется. И даже его каменная оболочка на какое-то время трескается. - А ты уверен, что у тебя получится? Что тебя не узнают свои же?
- Не уверен. Но ведь не каждый знает меня в лицо. И я изменился за это время... Оброс бородой, покрылся морщинами, исхудал. И волосы мои, кажется, покрыла седина.
Мерзляев скептически рассматривает Беруса. Чуть хмурится и указывает на его левый глаз.
- Вот это тебя выдаст, - заключает, сплюнув. - Я еще никогда не видел черных пятен в глазу. Это кричащая примета. Кто-нибудь точно обратит внимание.
- Можно перевязать. А, впрочем... меня же будут осматривать... и наверняка глаз тоже...
Мерзляев озирается по сторонам. Наконец разворачивается в сторону избы, кивком приказав Берусу следовать за ним.
- Тебя как звать-то хоть? - бросает, тормоша труп Еремея.
- Берус. Берус Эбнер, - Берус встает на пороге, плечом прислонившись к косяку.
- Понятно. Я о тебе раньше не слышал. Ты под каким званием ходил?
- Оберштурмбаннфюрер.
- Мы с тобой одноранговые, - Мерзляев чуть посмеивается. - Я был подполковником. Ну... и сейчас тоже, но к своим мне уже не вернуться.
Он выуживает железную фляжку, из которой вчера пьянствовал Еремей. Взбалтывает остатки, переворачивает фляжку над стопкой.
- Выпей, - Мерзляев пододвигает рюмку к Берусу.
Тот вздрагивает. Медленно покачивает головой.
- Я не пью сомнительный алкоголь, да и тем более...
- Выпей! Мне еще в юности прапорщик говорил, что нет никаких «нет», есть только «нужно».
- Я не могу, мне отец...
- Ты видишь здесь где-нибудь дорогие вина?! Фриц, не напрягай меня! Лучше сядь и выпей по-хорошему!
Берус сжимает губы. Проходит в избу и присаживается на стул. Долго рассматривает мутную жидкость в стопке, принюхивается к ней, морщится.
Наконец подцепляет рюмку двумя пальцами и залпом опрокидывает в себя.
Водка оказывается такой омерзительно-горькой, что начинает разрывать глотку, а Берус сгибается и пытается выкашлять из себя этот вкус.
- Прогрелся? - миролюбиво интересуется Мерзляев. Вынимает из ремня тот самый нож, что отнял у Беруса.
- Угу...
- Молодец. А теперь широко открой глаза и запрокинь голову на спинку стула.
Беруса всего перекашивает. Он впивается взглядом в нож, который Мерзляев сейчас тщательно протирает краем своего кителя. Сглатывает, вскакивает со стула, вжимается в стену и сдавленно кричит:
- Нет! Нет, даже и не думай! Я никогда на это не соглашусь!
- А сына ты увидеть хочешь? На войне ничего не дается просто так, фриц. Если чего-то позарез охота - будь готов, что оно потребует платы. А платить тоже нужно уметь. Если бы я не умел платить - уже сдох бы.
- Я сказал - нет! Нет, не будет этого, слышишь?! Никогда!
- Фриц! - Мерзляев швыряет нож на стол. - Тебя в любом случае узнают! На тебя донесут! Я уверен, что о твоей примете теперь знает каждый шутце! Ты жить хочешь или нет?! Тогда сядь на стул и открой глаза!
- Ты считаешь, что я позволю какому-то бывшему красноармейцу выколоть себе глаз?!
- Пожалуйста, - Мерзляев невозмутимо берет нож и протягивает его Берусу. - Выкалывай себе сам.
Нож Берус не принимает. Все еще стоит, вжавшись в стену. И чувствует, как бешено ударяется о грудную клетку сердце.
- Слышишь, фриц, еще пара минут - и я плюну на все и уйду к чертовой матери туда, куда мне надо. Я помогаю тебе, потому что мы по сути своей одного поля ягоды, но ты вынуждаешь меня об этом жалеть!
Берус закусывает губы изо всех сил. Морщится и падает на стул, унимая крупную дрожь в ладонях.
- И зажми что-нибудь в зубах, - предупреждает Мерзляев. - Иначе откусишь себе язык.
Берус покорно закусывает скомканный шарф, сползший с шеи Еремея.
Судорожно вздыхает. Запрокидывает голову и видит лишь прогнивший потолок, прячущий зарешеченное досками солнце...