Брилонская вишня

Берус просыпается ночью.

Спросонья пугается визжащей вьюги: уж подумывает, что уснул где-нибудь в сугробе. Тем более, что по ногам проходится ледяной ветерок, который ощущается даже сквозь ткань Серегиных брюк.

Лишь раскрытые глаза отгоняют панику и успокаивают Беруса чуть издевательским «Ты в хижине».

В хижине.

Сразу Берус не успел ее рассмотреть как следует, ведь если какие силы у него и оставались - то лишь чтобы завалиться спать после долгого пути.

А сейчас почему-то поник.

Посеревшие бревна вместо привычных обоев... не то закопченный сажей потолок... или немытые окна, за которыми бушевала снежная круговерть, блокируя любые солнечные лучи...

Но обстановка нагоняла тоску.

- И вы, русские, живете в таких избушках? - сам себе говорит Берус, чтобы от потока мыслей не получить несвоевременный приступ шизофрении. - Как и говорил отец: в лачугах по соседству с медведями...

Так говорил отец, в основном, когда был... ни в коем случае не пьян, нет! Он вообще запрещал употреблять к себе это слово, ведь военные не пьют. Они очищают организм от накопившейся за день тоски.

И он очищал. Вино или ром для чистки не подходили, водку Клаус звал «русской паленой гадостью», а вот коньяком умывал душу с удовольствием.

- Я вот как рассуждаю... - отец сидел за кухонным столом, одной рукой держась за его закругленный угол, а другой мерно покачивая бутылкой. - Тебя, Берус... тебя - женить. А я в отставку уйду... и уже не своими заслугами гордиться буду. Твоими, Берус. И детьми твоими. И женой.

Берус аккуратно вытягивает из ладони отца бутылку. Хочет было убрать в сервант, чтобы отец не вычистил себе весь разум до конца, но Клаус толкует его намерение по-своему:

- А-а-а... тоже глотнуть хочешь? Ну давай, подставляй стопку, плеснет тебе отец... язык смочить... В девятнадцать лет уж пора бы начинать... Попривыкнешь и полюбишь, я ж дурному-то не научу. Вернер, вон, козявка еще, а уже... эх, Берус, не мельтеши перед глазами так часто! Присядь и прижми свое... свою неугомонность...

- Дядя Гельмут Вернеру все дозволяет, - пожимает плечами Берус. Выливает коньяк в чистейшую, как слеза котенка, стопку. - Вот и делается парень пьяницей.

- Э! Ты это брось! Неправильно про друга так говорить, да за спиной еще! Хочешь обсуждать - обсуждай на его глазах, как мужчина! Ты же не сплетница какая?

- Не сплетница.

- Честь, значит, нужно иметь, Берус. Только честный человек скажет правду в глаза... ты пей! Пей, если хоть каплю уважаешь мое разрешение.

Берус колеблется долгое время. Все ж-таки до этого он... не то что бы ни разу не пил, но не находил в процессе очищения души романтику.

Но пьет. Ведь уважение имеет, и далеко не каплю.

Коньяк обжигающим грузным шаром прокатывается по горлу. На глаза невольно выступают слезы от ядовитой горечи, поэтому Берус спешит отвернуться. Самым нелепым образом пытается приглушить вкус кислородом, пока со свистом его глотает.

- Ну вот... - растягивается в довольной улыбке отец. Снимает очки и кладет их на стол, раздевая свои маленькие пуговки-глазки в болоте распухшего лица. - Ну вот, а то, ишь, манерничал... будто родной отец тебе отраву какую предлагает... Ты б лучше с чужаками так осторожничал. Времена нынче лихие, Берус, травануть тебя может любой дурак, кому слово поперек скажешь... Подсыпать цианида - дело-то нехитрое. Поэтому послушай-ка моего совета: вначале двести раз перепроверь, а уж потом питайся. Жизнь-то она, сынок, важнее набитого брюха...

И именно после этого воспоминания Берус вдруг ощущает, как в животе голодно сжимается пустота.

Шарит глазами по засаленному ковру в поисках узелка с едой и таблетками. Устало опирается лопатками о стену. Морщится, изо всех сил возвращая свое сознание в тот момент, когда он только дошел до избы... куда же он в этот момент дел паек?

А не забыл ли случайно на улице?

Берус встряхивается. Чуть покачиваясь от крепкого сна, проходит к двери и приоткрывает ее. В избу тут же врывается струя снежинок с потоком ледяного ветра. Берус кое-как удерживает дверь, которая колыхается во все стороны. Опускает взгляд и с удивлением обнаруживает распотрошенный мешок.

Закаменелый от мороза хлеб вывалился и лежал на последней ступеньке крыльца. Пилюли едва были видны на снегу. На фляжке с водой - странные вмятины, и лишь пара яблок скромно выглядывает из мешка.

А где-то неподалеку раздается тихий скрип снега.

Берус резко разворачивается на звук и по привычке хлопает себя по левому бедру. А ведь пистолет бы ему сейчас пригодился...

Ведь в метрах трех от него в прорехах метели и при неожиданно ярком свете луны проглядывается замершая фигура волка.

Берус застывает в оцепенении.

Его взгляд сталкивается с желтым, звериным, внимательным. Можно было резко рвануть домой и захлопнуть дверь, но тогда Берус останется без еды.

Как же пригодился б сейчас пистолет...

Берус осмеливается и делает вперед медленный, осторожный шаг, держа руки поднятыми перед собой. Будто оправдывается: ничего у меня нет, я чист и безоружен. Хотя вряд ли волк толкует его жесты правильно.

После шага Беруса зверь лишь склоняет голову набок. Безотрывно наблюдает за действиями человека: даже, кажется, не моргает. Весь темно-серый, как грязный весенний снег, лишь кое-где проглядываются в его шерсти белые пятна.

Берус воодушевляется и делает еще шаг - уже не столь осторожный.

И вот эта быстрота заставляет волка встрепенуться и отпрыгнуть назад. Зверь даже не скалится, только прижимает уши к голове и чуть припадает к земле.

Берус доходит до конца крыльца. Медленно, не спуская глаз с волка, нагибается за каменным от холода хлебом.

Что-то неведомое дает четкую команду в голове, и Берус аккуратно кидает краюшку в сторону волка.

Зверь взвизгивает, пугливо отскакивая от хлеба - будто бы брошен был вовсе не хлеб, а камень (да и немногим они сейчас различались). Снова припадает к земле. Спустя пару минут раздумий медленно ползет к краюшке, волочась тощим животом по снегу. Осторожно обнюхивает хлеб, облизывается, но не ест. Отступает и вновь замирает. Внимательно, сосредоточенно смотрит на Беруса. Даже не шевелится.

Под этим взглядом Берус чуть смелеет и начинает неспешно собирать все упавшие продукты снова в узел. В последний раз смотрит на волка, который все так же недвижимой статуей охраняет хлеб. Хмыкает и заходит в избу.

Первое, что нужно срочно сделать - растопить печь. Изба защищает от метели, но вот теплее в ней не намного, чем на улице. Дров, понятное дело, нет. Если Берус хочет согреться, то он срочно должен наколоть дров, а для этого еще надо срубить дерево, распилить его на чурки...

Коротко качнув головой, он заглядывает в завешенную дырявой тряпкой комнату. Сгребает все вещи, которые находит вокруг, сгребает и книги, сгребает пыльные рубахи и изъеденные молью тулупы.

Все это тащит к холодной печи. Опаляет дыханием замерзшие руки...

И замирает, одержимый справедливым вопросом «Где достать спички?».

Его зажигалка осталась в кителе, а спичек Серега ему не давал, опасаясь пожара...

- Я никогда и не питаюсь из рук незнакомцев, - пожимает плечами Берус, не рискуя больше прикасаться к пойлу. - Я же не бродяга.

- Бывает и не такое, - отец вальяжно разваливается на стуле, будто алкоголь сильнейшей кислотой растворил в нем всю военную статность. - Вон, русские... Сам знаешь - ходят по гостям и только чекушки выискивают. Такое неуважение к себе! Паленая водка, а им хоть бы хны - льют в себя водопадом, лишь бы людей вокруг себя потешить... Страшное зрелище. Сами немытые, волосы сальные, рубахи грязные. Насколько ж ведь отсталая в развитии цивилизация. Но мне страшно, Берус. А страшно то, что в наши-то годы, в годы технического прогресса, в годы колоссальных достижений науки существуют вот такие вот... деревеньки... с дикарями-пьяницами. Какими они были несколько сотен лет назад, такими и остались - вот что страшно. В книгах своих пишут только про дурачков да царевичей, а сейчас что? Да все то же. Если русский - то или дурачок, или царевич.

- А когда ты бывал в России? - любопытствует Берус. Поднимается с места, аккуратно пряча почти допитую бутылку в сервант. - И когда успел познакомиться с их литературой в оригинале?

- Почему же в оригинале? Разве я знаю русский? А когда бывал... помнишь, к нам Марк приезжал? Ну, кудрявый такой, светленький? С усами, ну?

- Не помню...

- Эх, да ты пацаненком был. Марк тот в России живет. Деревенька одна хилая на самой-самой границе. Когда София Цербстская народ из Германии в страну зазывала, дальние предки Марка там и поселились, а сейчас он и сам туда съехать вздумал.

- И ты ездил к нему в гости?

- Да даже и не в гости, а так... дела уладить. Марк мне русские народные сказки и поведал.

- Марк, Марк... Да что же я его не помню...

- Так говорю ж: маленький ты был! Да и не общаюсь я с Марком больше.

- Не общаетесь? А почему?

- Он ниже плинтуса опустился. Бабу русскую себе в жены взял. Ладно б немка была обрусевшая, так нет! Типичная русская баба - из тех колхозниц, что в халатах по улицам разгуливают да вместо светских вечеров навоз лопатой разгребают. Как письмо мне пришло - я чуть не рухнул! И даже отвечать ему не стал. Он еще потом мне писал - раз, другой... а потом перестал. Не то что бы я его винил... но общаться с ним после этого известия мне, признаться честно, малость противно.

Нужно иметь честь. Нельзя друзей за спиной обсуждать. Ты же не сплетница?

Вероятно, сплетница. Но Клаус всегда будет это отрицать.

- Ну, полюбил, может...

- Полюбил?! - отец смотрит на него с помесью удивления и праведного разочарования. - Полюбил?! Дикарку?! Так это ж как же себя нужно не уважать, чтобы...

Он хочет было сказать еще что-то, даже щелкает пальцами в поисках правильной мысли, но эта мысль, судя по всему, ускользает.

- Ну хватит дискуссировать о народе, - решается выйти из спора дезертиром отец, вновь развалившись на стуле. - Берус... там в серванте еще одна бутылка была... Давай-ка как возьмем, да как вычистим состояние нашей души до блеска! Ну, Берус? Кто со мной - тот герой!

Берус раздумывает недолго. Хоть и явно не желает пить, но еще больше не желает перечить. Только хочет подняться за бутылкой, как отец вдруг берет его ладонь в свою погрубевшую руку.

Долго так смотрит. Внимательно. Пьяно дышит на белую кожу юношеской кисти и медленно проводит кончиком своего пальца по ребристым костяшкам.

- Хороший парень... - говорит Клаус будто бы самому себе. - Хороший. Чистокровный. Хороший, Берус, хороший...

Берус чуть приподнимает брови. Выдавливает неловкую улыбку, а холодные пальцы отца скользят между тем вдоль сплетений вен.

- Вижу тебя в форме уже, - со свистом шепчет отец. - Офицер такой. Статный... Строгий, знаешь, все в делах да заботах. В вычищенных сапогах да с папиросой. Домой возвращаешься, а там жена-арийка тебя поджидает с вкусным ужином.

Клаус наконец выпускает ладонь Беруса и прикрывает в пьяной полудреме глаза.

- Ты уж оправдай мои надежды... - сонно бормочет. - Когда-нибудь я тебе скажу: «Герр группенфюрер, дозволите ли закурить?». А ты строго на меня глянешь, поправишь кобуру и сухим тоном ответишь: «В стенах штаба курить не положено, попрошу выйти за его территорию».

Больше отец ничего не говорит. Безвольно опускает голову и начинает хрипло сопеть.

Берус какое-то время просто сидит рядом. Осторожно берет очки отца со стола, протирает их о краешек своей новой рубахи и нежно улыбается.

- Оправдаю, пап... Оправдаю.

Дожидается, пока отец уснет достаточно крепко, а потом подхватывает за подмышки и с предельной аккуратностью тащит к кровати. Снимает с него сапоги, укрывает одеялом, а на тумбочку возле койки ставит стакан воды и крохотную рюмку коньяка на опохмел.

Долго вслушивается в мерный храп. Разглядывает обилие отцовских наград на стене и задумчиво повторяет:

- Оправдаю...

Оправдал?

Берус встряхивает одни за другим тулупы, всем сердцем надеясь, что что-нибудь вывалится из кармана. И наконец ему везет: из одного вместе с закаменелыми кусочками хлеба и совершенно неожиданно крохотными угольками выпадает смятый коробок спичек.

Берус на эту приятную неожиданность широко улыбается, замерзшими пальцами достает одну и неловко чиркает ее о коробок. Темный кончик спички охватывает маленькое веселое пламя, и Берус немедленно кормит его едой внутри печи.

Не оправдал.

То есть, начищенные сапоги у него были, да и жена-арийка была, но связь с русской, ребенок от нее же, убийство группенфюрера и предательство Рейха - это все перечеркивало былые достижения жирной чертой.

А ожидания Вернера он оправдал?

Едва ли. Берус не стал писателем, так и не научился фотографировать, не нашел себе творческое дело, которое легло бы на душу, да и личность свою он затоптал, больше тридцати лет следуя указке отца.

Так чьи же ожидания он тогда оправдал?

Свои.

Да, не по воле отца, но он ухаживал за русской, потому что она нравилась ему. Не отцу, не Вернеру, а Берусу. Он сохранил ребенка, потому что хотел подарить ему жизнь. Он не пишет рассказы и не рисует картины, ведь попросту не умеет. И ему важно сохранить сейчас свою жизнь, потому как это его жизнь. И никто, кроме него самого, ее не проживет.

О жар в печи Берус немного согревается. Так, что скидывает один из найденных тулупов с плеч и потягивается.

Выглядывает в окно.

Волк был все еще там. Жадно грыз затвердевший хлеб, сжимая его меж лап. Бедолага, голодный ведь... хоть бы зубы не сломал...

Берус ухмыляется. Достает из-за пазухи вырезанную еще у Сереги фигурку волка и ставит ее на подоконник - прямо на уровне с настоящим.

Проходит на скрипучую койку у стены, заваливается на нее, укрывается тулупом и затихает, вслушиваясь в воющую песнь декабрьской вьюги...

***

Похож он был... знаете, на того человека, который сам по себе вроде бы молод, но упорно себя старит. Не то это отголоски подростковой привычки добавлять себе лет, не то дань моде на бороду и усы, но именно таким человеком он был - молодо-старым пожилым юношей.

Мне не сказали его имя, но продиктовали правила. Как я пойму потом, имя мне не очень-то и нужно, но вот без правил не обойтись никак.

- Примите, пожалуйста, душ, - воркую, распластываясь на кровати фигуркой застывшей Афродиты. Улыбаюсь томно, перебирая лямку бюстгальтера и покачивая изящной беленькой ножкой. - Я новенькая здесь, но так хочу вам понравиться!

На самом деле, я просто хочу кокаина. Марс пообещал, что если я обслужу своего первого клиента достойно - он утолит мой голод по марафету и позволит искупаться в обетованном озере из запретных паров серебряной пыли. Слово Марса, как убедила меня Кассандра, здесь весит очень много, ибо своих работниц он никогда не обманывает. Достойное качество, если учитывать, что вторая личность этого владельца райских садов - высокопоставленный эсэсовский офицер. Уж не знаю, как ему удается держать все в секрете - или не держит, разве ж кто знает немецкие порядки?

Дожидаясь клиента из душа, млею от одних только мыслей о россыпи волшебного порошка, который в считанные секунды возносит твою душу к небесам. Кокаин был лучшим лекарством для моего исстрадавшегося сознания. Сейчас от волнения, переживаний и тоски спасал только он.

- А сколько минут нужно в душе мыться?

Издаю незаметный смешок. Подтираю помаду с губ, глядя в зеркало. Кричу в ответ:

- Двадцать одну минуту и сорок шесть секунд.

Пытаюсь не показывать, как же сердце изнывает по кокаину и какой же тяжестью наливается все внутри.

Уж не знаю, как там по секундам, но по минутам мужчина оказался почти пунктуален. Я не могла не отметить это вслух, ведь подмечание пунктуальности - один из лучших комплиментов для офицера.

А он был офицером. И, судя по всему, высокопоставленным, иначе что бы он делал в Рейхе, когда почти все чины пониже воюют за Русь-матушку? Правда, в таком месте формой решил не сверкать, но принадлежность к войскам СС выдавала наколотая надпись на плече, гордо гласящая: «Meine Ehre heißt Treue».

Ну, да. Твоя честь - верность. Только кому? Жене, с которой тебя связывало тускло мерцающее в томном свете кольцо? Или великому фюреру, который восхваляет крепкие семьи и счастливые браки?

А, может, самому себе и своим желаниям? Тогда ты и впрямь верный человек, Безымянный мужчина.

- Я заплатил Марсу сверх положенного, - говорит он с вдруг неожиданно проснувшейся обидой, будто это я виновата, что он с чего-то ради переплатил за визит. - Поэтому ты должна все делать лучше!

- Боюсь, что нет. Я буду делать, как умею я. Нигде не было указано, что за переплату вам открываются какие-то новые привилегии. Переплатить было вашей инициативой.

Безымянный мужчина сжимает губы, но в спор решает не ввязываться...

А Марс, оказывается, свое дело знает! Иначе как же объяснить, что мысль о кокаине меня нехило мотивирует? И даже всякое отвращение пропадает, и отголоски какой-то морали растворяются, если они у меня еще оставались. И знаю я твердо, что после всего этого я вновь окунусь в безбожно прекрасное озеро, забуду все бренные проблемы и обрету легкость блаженного тела...

Я все еще помню Беруса. Помню, что даже с позиции немецкого коменданта он обходился со мной гораздо ласковей, чем Безымянный мужчина. Как бы парадоксально не звучало, но как раз Берус-таки видел во мне, русской свинье, человека. И обходился по-человечески - не всегда, но в постели точно. А что, как не постель, оголяет отношение партнера к тебе до костей?

А вот Безымянный мужчина обходился со мной, немецкой фрау - как со свиньей. Наверное, в его глазах такие, как мы, и были свиньями. Что ж поделать... Может, так и есть, но всякая свинья тоже хочет ведро отрубей и сон в теплом загоне.

И табак у него был другой. Не такой, как у Беруса, хоть и тоже крепкий и тоже немецкий. Не сказать, что я скучала по Берусу, но воспоминания о нем терзали душу невольной ностальгией.

- Закурить не дадите? - спрашиваю, после всего вдруг налившись неловкостью и прикрываясь кончиком одеяла. Спать так охота... проклятая сонливость... И так одиноко, так на душе паршиво, хоть сердце вырезай да собакам скармливай!

Безымянный мужчина бросает на меня косой взгляд, выпускает струйку дыма и отрезает:

- Нет. Я и так отдал за него больше положенного.

- А мой папка самые дешевые курил. Я маленькая была, а он дымил и дымил, пока друг его от рака легких не умер. Потом перестал, ага... Испугался.

Безымянный мужчина странно на меня смотрит. Почесывает татуировку на плече.

А я продолжаю:

- У него, кстати, тоже татуировка была. Ну, у друга папкиного. Я вообще раньше даже и знать не знала, что это такое. А потом они выпивали однажды с папкой, друг его по пояс разделся - а я русалку наколотую на груди увидала. Спросила, мол, что это за картинка такая. А мамка тогда ворчать начала, мол, кака это, не смотри. Папка потом спьяну рассказал, что друг его матросом служил. Там и наколку себе сделал, и дымить научился...

- Почему ты мне все это рассказываешь?

- А вам разве неинтересно? У папки еще один друг был. Товарищ Бельников. Ну, не совсем закадычный, но добрый приятель. Он служил в НКВД. Часто бывал у нас дома. Приезжал на своей черной блестящей машине в черной блестящей кожанке и с черным блестящим маузером. Иногда он привозил нам с Никиткой подарки... Помню, он дал мне очень дорогую куклу из самой Москвы. Мне тогда было... лет... Двенадцать? Тринадцать?

- Ну и что? - безразлично спрашивает Безымянный мужчина, от скуки рассматривая рисунок на постельном белье.

- Тринадцать мне было, - вспоминаю, игнорируя вопрос. - А ему... ну, где-то под тридцать. Он был первым, в кого я по-настоящему влюбилась. Ну, не так болезненно, как в Беруса, но каждый раз ждала его приезда, прихорашивалась перед ним... А он смеялся. Красивый был безумно, статный такой. Конфеты из Пскова нам привозил...

- Так он был русским?

Осекаюсь.

От жажды кокаина начинает неприятно першить в горле. Я закутываюсь в одеяло потеплее - морозит.

Безымянный мужчина поясняет:

- Бельников, НКВД, Москва...

- Он? Да, русский. Ну, это мы в Союзе какое-то время жили с семьей, вот он к нам и приезжал. Я никому не рассказывала об этом, вообще никому, ни одной живой душе. Он ведь взрослый был, стыдно мне признаваться в таком...

- Угу.

- А потом я влюбилась в Сережку. Он тоже русский, да... Мой ровесник. Славный пацан, кудрявый такой... Но мы с ним только один раз нормально погуляли, а потом войну объявили, уже не до этого стало. А потом...

- Сеанс закончился шестнадцать минут назад, - Безымянный мужчина поднимается с кровати и начинает одеваться.

Я устало падаю на подушку. Голова мгновенно отпружинивает боль от такого резкого движения. Утираю нос тыльной стороной ладони и обнаруживаю на ней короткую дорожку крови. Знаю я, отчего она...

Поворачиваюсь к Безымянному мужчине и жалобно прошу:

- Марса только позовите...

И Марс приходит.

Да только выражение его лица не сулит ничего хорошего. И сдвинутые брови не сулят, и крепко сжатые в тонкую линию губы.

- Ты что творишь-то?! Что же ты меня, сучка, подставляешь?! Зачем ты начала занимать клиента праздными разговорами?! Кому это надо?! Ему - не надо! Ему совсем неинтересна твоя жизнь, Марлин! А интересно знаешь, что?!

- Марс, мне нужен марафет.

- Марафет, - он достает из нагрудного кармана пакетик и потряхивает им перед моим носом, - нужно заслужить!

- Это был мой первый раз. Впредь я буду стараться, только дайте...

- Марафет нужно заслужить! - повторяет Марс ровно с той же интонацией.

Бесцеремонно подходит ко мне. Поднимает мое лицо за подбородок и с придирчивостью разглядывает со всех сторон. Проводит ладонями по изгибам талии и даже прощупывает грудь.

- Пресная, - заключает, поморщась. - Так я и знал! Киферу, сучонку этому, лишь бы сбагрить кого, чтоб от него отвязались. Разве что молода, ну так это не надолго...

- Марс. Я хочу марафет.

- Да подавись ты, - раздраженно выплевывает и швыряет мне пакетик, как кусок мяса в вольер оголодавших псов. - С каждой надо возиться, каждую учить... А у меня, чтоб ты знала, еще и своя семья есть! Жена и сын двухмесячный! И деньги нужны: на еду, на разные погремушки Родриху, на наряды супруге. А где их взять? Ну не со службы же.

Медлю с насыпанием порошка в ладонь.

Устраиваюсь в кровати поудобнее, невинным взглядом окинув Марса.

- Изюминка тебе нужна, Марлин, - рассуждает он между тем. - Что бы тебя от других отличало. Думаешь, молодость твоя в выигрыше? Да большинство мужиков выберет ту, что поопытнее, это я тебе точно говорю.

- Да вы присядьте. У меня уже есть одна идея.

Он недоверчиво на меня смотрит, но опускается на кровать.

А я ухмыляюсь.

Подползаю к Марсу ближе, взбираюсь на его колени, ловким движением расстегиваю пару его верхних пуговиц, а потом насыпаю на его грудь дорожку кокаина.

- Я умею хорошо играть в шахматы, - шепчу, проводя вдоль серебряной пыли языком и сладостно выдыхая от упоения марафетом. Хоть и знаю, что короткое счастье сменится кровью из носа, апатией и желанием наложить на себя руки. - Меня Берус научил.

К удивлению, хоть Марс меня и не отталкивает, но продолжает сидеть с напряженными мышцами и сосредоточенным взглядом.

- Берус? - хрипло переспрашивает. - Эбнер, что ли?

- Ой, а как вы узнали?

- Ну, это имя нечастое. Знаком я с ним. Не так что бы близко, но...

- Знакомы? - насыпаю марафета уже на его шею и ныряю в омут эдемского озера. Но пока мне еще получается держать себя под контролем и даже почти не хихикать. - На службе познакомились? Он ведь тоже офицер...

- Он в России.

- Давно виделись? Может, с проверкой какой приезжали?

- Так, - Марс рывком отпихивает меня от себя. - Ты и меня вздумала раздражать вопросами не по теме? Что там с шахматами?

Чувствую, как здравый смысл медленно уплывает куда-то за горизонт. Смотрю в безумные глаза Марса, вновь обнимаю его за шею и тоненько смеюсь.

- С шахматами? А вы послушайте! Есть у меня одна мысль, которая точно поможет повысить мою уникальность…