Глава 33
- Шахматы - это игра, максимально непохожая на жизнь, мой дорогой. Из жизни здесь разве что скособоченные кони и вечное желание кого-нибудь убить.
- Я думал, ты любишь шахматы.
Берус отрывает взгляд от черно-белой доски и внимательно смотрит на Вернера. Приподнимает кончик губ:
- А разве я говорил, что не люблю? Они хорошо тренируют мозг.
- А, значит, ты бунтуешь против самого устройства игры? Не нравятся кривые кони?
- Не нравится однозначность, - Берус поднимает одну черную фигуру и с шумом опускает ее на доску. - Не нравится черное и белое. Не нравится добро и зло. Кони, король... Сказка для взрослых. Сказка, великолепно тренирующая чувство стратегии.
Вернер натягивает на ладони рукава свитера. Понятное дело: дома холодина ужасная. Ветер на улице такой, что деревья чуть ли не ломает, тепло из квартиры выдувается и становится зябко. Вернеру хорошо, на нем свитер, а Берус лишь греется о тепло камина, зато в модной одежде: рубашке и брюках на лямках.
- Наверное, шахматы мне не по душе потому, что это лишь дешевая имитация войны. Хоть на одной войне ты видел, чтобы все были абсолютно плохими, - Берус элегантно опускает на клетку черного ферзя, - или абсолютно хорошими? - щелчком отбрасывает с доски белую пешку. - Война существует лишь между правителями, а народ - их шахматные фигуры.
- После всего этого ты все еще предпочитаешь армию искусству?
Берус тихонько посмеивается. Дожидается хода Вернера, а затем ставит ему уверенный мат. Самодовольно откидывается на спинку стула и собирает руки за головой.
- Я почти тебя обыграл, - фыркает Цирах, натягивая рукава свитера на ладони все сильнее. Греется... - Это можно считать за достижение?
- За достижение я бы посчитал, если б ты мужественно избавился от своего свитера. Смотреть на тебя в нем тошно.
- Это еще почему? - Вернер натягивает уже воротник на щеки - судя по всему, пряча стыдливый румянец.
Берус трет замерзшие ладони друг о друга. Протягивает руку и касается кончиком пальца рукава Вернера с белым узором.
- Какие красивые узоры, - притворно восхищается Берус. - Такие мужские! Такие... грозные!
Вернер шарахается от него, едва ли не рухнув со стула. Прижимает ладони к груди.
- Это мне сестра связала, - непонятно зачем оправдывается.
- Ну, что ж... мило. Хорошо хоть не мама.
- Что?!
- Красивый узор, говорю. Так мило вышиты цветочки...
Вернер кривит губы. Тянется было к бутылке коньяка, но Берус умело ее перехватывает, хохотнув:
- Э - нет, дорогой мой, бутылка победителю! Помнишь, на что мы спорили? Да и женщинам коньяк лакать неприлично. Попейте лучше вина, фройляйн Цирах, лучшее вино, специально для вас держу!
- Это не цветы. Грета не стала бы шить цветы на моем свитере. Это узоры!
- Да, разумеется. Узоры. С лепестками. Но вам идет, фройляйн Цирах. Я бы даже сказал... что свитер подчеркивает вашу женственность.
- На себя посмотри, - огрызается Вернер, но попыток схватить коньяк больше не делает, а хватает только маленькое шоколадное пирожное и закидывает его в рот. Скучающе подпирает щеку ладонью, упирается взглядом в одну точку.
- Без проблем, - Берус все еще хохочет, встает из-за стола, разводит в стороны руки и кружится перед зеркалом. - Посмотрел, - ухмыляется, эпатажно приглаживая волосы. - Восхитился. И какой же я все-таки мужественный! Вот каким надо быть! Вот каким меня отец воспитал! Вот он - настоящий солдат!
- Да только немодный, - вдруг подает Вернер насмешливый голос и бросает в рот еще одно пирожное.
Берус изумленно разворачивается к нему.
- Почему немодный-то?
Цирах издает смешок. Лениво поднимается со стула, проводит двумя пальцами по глазури пирожного в корзине, а потом этими же шоколадными пальцами очерчивает над верхней губой Беруса две дуги.
- Нынче усы в моде, - поясняет Вернер. Кладет ладони на плечи Беруса и аккуратно разворачивает его обратно к зеркалу. - Вот! Ну глянь! Совсем другое дело! Вот теперь ты красивый. И на мужика похож.
Берус стоит в ступоре какое-то время. Сверкает глазами, тянется к корзинке с пирожными и пачкает в шоколаде уже свои пальцы.
- В моде-то в моде, да только не такие, - и Берус отпечатывает шоколад под носом Вернера. С самодовольной улыбкой взирает на самодельные квадратные усы. - Знаешь, на кого ты теперь похож?
- Догадываюсь, - туманно отзывается Вернер, рассматривая свой черный квадрат шоколадных усов.
- Да? Правда, что ли? Неужели ты знаешь так много женщин с квадратными усами?
Вернер хмурится. Присаживается на туалетный столик перед зеркалом и болтает ногами. Вздергивает бровь:
- А что... Будь на застолье дама вроде меня, ты пригласил бы ее на вальс?
Берус достает карманные часы на цепочке. Прищуривается, легонько стучит ногтем по циферблату. Странное дело: отец их вроде бы недавно подарил, а они уже встали...
- Берус! Ты слышишь меня?
Он вздрагивает, поднимает глаза на Вернера и неопределенно пожимает плечами:
- Наверное, пригласил бы. Только если бы эта дама была без усов.
- Ну ты и вредный, - с напускной обидой Вернер скрещивает на груди руки, но ногами болтать не перестает. - С таким привередливым нравом ты долго в холостяках ходить будешь! Двадцать шесть лет уже, а ты ни заигрывать, ни вальс танцевать не умеешь...
- Кто сказал, что не умею? Вальс я прекрасно танцую!
- Да? - Вернер ехидно прищуривается. - Что ж ты его при мне ни разу не танцевал?
- Был бы ты девкой - станцевал бы.
- Ну сейчас я фройляйн Цирах: на мне свитер с цветами.
Берус качает головой. Перемещается к кофейному столику и сдувает пыль со старого граммофона. Отец не особо жалует, когда музыка у него под ухом мельтешит и сосредоточиться мешает, но сейчас...
- Отец учил меня танцевать, когда слишком плохо, - через плечо объясняет Вернеру. - Не то чтобы он очень это дело любил, но когда на душе паскудно, только танцы спасти и могут...
Берус достает из стопки пластинку наугад. Аккуратно протирает ее полотенцем. Винил начинает зазывающе переливаться под лампой...
- Берус!
Несчастная пластинка чуть не падает на пол. Берус мигом разворачивается к дверному проему, где на него с волной негодования, поблескивая круглыми очками, взирает сам Клаус Эбнер.
- Что за срам? - вспыхивает отец, коснувшись своего лица над губой. - Смыть! Ты мальчик, что ли?!
- Виноват, - Берус бросается искать салфетку и на ходу вытирает шоколад с лица.
Вернер следует его примеру. Но скорее для того, чтобы не подставлять Беруса, чем из истинного уважения к Клаусу.
Отец снисходительным взглядом окидывает Цираха, но его спрашивает о другом:
- Вечер уже. Домой не идешь? Гельмут будет ждать.
- Не будет, герр Эбнер, у него ремонт. Он сам мне сказал у вас пожить.
- А жену с дочкой куда дел?
- Мама с Гретой у тетки, а я туда ехать не согласился. Мне с Берусом интереснее.
- Своевольничают и своевольничают, - морщится отец. - Решения какие-то без моего ведома принимают... Берус! В десять - ноль-ноль ко мне в гости придет человек с работы. На стол накрыть. Блюда приготовить. В доме прибрать. Выглядеть опрятно. Не позорить меня за ужином. Вопросы есть? Вопросов нет. Вам с Вернером будет сподручнее вдвоем. Начинайте.
И Клаус исчезает в своем кабинете. Как обычно - плотно закрыв за собой дверь.
- Кто будет кашеварить? - подает голос Вернер спустя минуту молчания. - Ясно же, что я. Это ведь все-таки женская работа.
Берус выходит из оцепенения. Фыркает:
- Есть готовить должен уметь каждый мужик! И никто блюда лучше меня не состряпает, уж поверь. А ты лучше на стол накрывай. Вот уж это и впрямь бабья работа.
Вернер хмыкает.
Начинает позвякивать чашками из дорогого сервиза.
- Сколько человек-то будет? - с неохотой обращается к Берусу.
- Да откуда я знаю? Вроде один.
- Один или вроде?
- Один, отец сказал «человек», а не «люди». Да и много гостей он никогда не зовет, только в праздник, а сегодня праздника никакого.
Вернер скучающе расставляет тарелки по краям стола, убрав перед этим шахматную доску, корзинку с пирожными и бутылку коньяка. С бутылкой долго медлит, завороженно глядя на янтарную жидкость... такую золотистую... такую чистейшую, медовую...
- Не смей, - отрезает Берус, даже не оборачиваясь. Стучит ножом по доске, а чувствует, вероятно, затылком.
- Да погоди ты, я ж...
- Коньяк положи. На место.
Вернер закатывает глаза, но повинуется, и бутылка отправляется в сервант.
- Иногда женщинам можно и выпить, - фыркает, помещая возле каждой тарелки вилку.
- Можно, но не тот коньяк, который она проиграла своему другу в шахматы.
- Так и представишь меня коллеге герра Эбнера? Фройляйн Цирах?
- Непременно, если не снимешь этот дурацкий свитер.
- Не сниму. Мне без него холодно.
- Ну тогда не обессудь.
- Это ты не обессудь, ведь от Клауса влетит тебе!
Берус разворачивается к Вернеру, взмахнув ножом с крупицами моркови.
- Женщинам право голоса не давали! - восклицает, неосознанно срываясь на улыбку.
- А что свитер, ты б мне платье какое нашел... Юбку, сарафан...
- А ты попроси сестру, чтоб сшила. У меня лишних платьев не водится.
- Грета и свои отдать способна.
- Так пускай отдаст, негоже ведь девку без платьев бросать.
Вернер тем временем ставит возле тарелки последний бокал. Закасывает рукава свитера, скрывая узоры. Прислоняется к стене.
- Зато нет девки краше меня! - гордо выносит Цирах, отрывая кожицу с губы.
- Губы еще покрась.
- И покрашу! А у тебя что, никак помада водится?
- Морковкой пока покрась, - Берус в который раз разворачивается, потряхивая теперь морковью. - Лови. Если на пол упадет - я тебя съесть ее заставлю.
И Берус кидает ее прямо в руки Вернера, который ловко ее ловит, а потом хитро прищуривается и с сочным хрустом кусает морковь.
- Чего ты ее ешь? - Берус взрывается хохотом. - Она ведь не падала! А яблоко поймаешь?
Тянется к корзинке с фруктами, подцепляет огромное золотое яблоко - такое аппетитное и спелое, будто из сада Адама и Евы. Прицеливается так, чтобы Вернеру было труднее поймать, делает бросок...
- Берус!
И яблоко, с глухим стуком ударившись о пол, прокатывается по паркету.
Отец появляется в кухне, как всегда, незаметно. Или увлеченные мужчины его попросту не замечают.
Берус выпрямляется, убирает руки за спину и прокашливается:
- Я...
- Что «я»?! Что «я»?! Цирк устроили! Сейчас же прекратить! Фруктами они кидаются... Убрать немедленно! Что не будет подано на стол - убрать! Что будет подано - подать! Играете, будто вам по пять лет. Что это такое? Фруктами... а что же не мячом? Достаньте мяч из кладовки да кидайте! На кухне, чтобы всю посуду побить!
- Это случайно вышло, - четко отвечает Берус, все еще держа руки за спиной. - Виноват. Исправлюсь.
- Двадцать шесть лет! Фруктами он кидается!
- Больше этого не повторится.
Отец морщится. Бросает косой взгляд на Вернера, достает со шкафа пачку крепких папирос и выходит из кухни на балкон. Покурить и, видимо, дождаться там своего коллегу.
Вернер все это время стоит у стены с морковью в руке. В мыслях, вероятно, отсчитывает десять секунд с момента ухода Клауса, а потом вновь поворачивается к Берусу с ехидной улыбкой.
- Кидай давай свое яблоко, только помой хорошенько.
- Яблок на застолье не будет, - сухо отвечает Берус.
Подбирает фрукт, промывает его и возвращает в корзину.
Вернер опешивает.
Чуть склоняет голову набок, сверкая глазами.
- И что?
- Отец сказал убрать все, чего не будет на застолье.
- Да брось! Берус! Ну кинь мне, а я уже уберу.
- Да что ты сегодня в самом деле, как маленький?! То усы рисует, то фруктами кидаться ему подавай! Отцу уже стыдно за нас! Был сын военным, а теперь в шута превратился!
- И только сейчас тебя вдруг осенило?
- Давай спокойно накроем на стол и как приличные люди встретим гостя.
Вернер хмыкает. Расправляет закасанные рукава, приглаживает волосы и намеренно высоким голосом произносит:
- Пока на мне этот свитер, ты должен относиться ко мне с уважением, как и к любой женщине.
- Я тебе ясным языком сказал, - Берус рывком разворачивается к Вернеру, - прекращай ломать комедию! Шутки свои оставляй для Гельмута, а сейчас ты должен прекратить свой дурацкий юмор и начать спокойно готовиться к встрече гостя!
Вернер задыхается от изумления.
Часто моргает. Поджимает губы. Сглатывает.
Пожимает плечами и хрипло говорит:
- Без проблем.
И действительно дальнейшие приготовления осуществляет молча, лишь изредка бросая Берусу вопросы вроде «Коньяк ставить нужно?» или «Не подашь, пожалуйста, салфетницу?».
Берус даже удивляется, что этот неугомонный парень умеет брать себя в руки; молчать, когда это требуется. Чувствует, как в душе колыхается гордость, едва он видит проходящего мимо них отца. Ведь Клаус в этот раз обходится без замечаний.
В без трех минут десять во входную дверь раздается стук.
Отец тут же вздрагивает, откидывает в сторону газету, поднимается с кресла и спешит в прихожую.
- Берус, - бросает на ходу. - Сюда иди. Со мной встречать будешь.
Берус беспрекословно встает со стула, следуя за отцом. И Вернер за ним увязывается - но явно не из приличия, а из грешного любопытства.
Отец щелкает замком, радушно распахивает дверь и сторонится.
А Берус ошарашенно смотрит на человека. Недоуменно хлопает ресницами, качает головой и даже делает шаг назад, но под суровым взглядом отца вновь возвращается в стойку «смирно».
- Добрый вечер, фройляйн Брауэр, - отец протягивает руку, и пышная девчушка, не скупясь на вежливый румянец, охотно пожимает ее в ответ.
- Ох, ну зачем так официально, - бормочет она, потупив взгляд. - Можете звать меня просто Марлин.
Берус вздергивает брови. Складывает руки на груди, попутно окидывая ее оценивающим взглядом. Чуть сжимает губы. С безмолвным вопросом в глазах смотрит на отца.
И он толкует вопрос верно:
- Марлин работает в госпитале у нас в части. Мы часто пересекаемся с ней на работе. И сейчас я решил пригласить ее к нам на ужин. Фройляйн Брауэр, а это мой сын, о котором я вам рассказывал. Его зовут...
Клаус замолкает, с нарастающим напряжением взглянув на сына.
И тот понимает его так же просто и без слов.
Покорно кивает:
- Берус.
И протягивает наконец ладонь для приветствия.
Рука Марлин оказывается холодной, замерзшей от стылого ветра на улице. И от ее пальто веет этой уличной свежестью, но вот глаза... Глаза сверкают какими-то звездами, которые далеки от земного ненастья и давно живут собственной жизнью.
- Да, я знаю, - она смеется, задержав рукопожатие чуть дольше положенного. - Герр Эбнер о вас многое рассказывал... Очень приятно, Берус. А я - Марлин.
- Я знаю. Вы представились.
Берус было замолкает. Но потом смотрит на Вернера, стоящего в стороне, и спохватывается:
- А это Вернер, мой близкий друг.
- Герр Цирах, - с неожиданной долей высокомерия исправляет Вернер.
Марлин издает нервный смешок. Все еще топчется на пороге, но протягивает руку в третий раз.
Вернер ее не пожимает. Делает вид, что просто не заметил, заинтересовавшись вдруг узорами на своем свитере.
- Что ж... - чуть смущается Марлин. - Очень приятно, герр Цирах. Давно дружите?
- Давно, - отвечает за него Берус. Снова ловит взгляд отца и снова верно его толкует. - Прошу на кухню.
И в глазах Клауса мелькает безмолвное одобрение.
Марлин будто бы дожидается этого приглашения, поскольку тут же проходит за Берусом. Аккуратно присаживается за стол, держа осанку и сохраняя на лице вежливую улыбку.
- Сколько вкусностей, - она в восторге сковывает руки перед собой в замок.
- Сын готовил, - улыбается Клаус. Опускается на стул напротив Марлин.
- Редко встретишь мужчин, которые умеют готовить! Потому я сама и училась всем азам кулинарии: за меня-то это дело никто не сделает. С малолетства меня мать учила, так я теперь и супы, и пироги яблочные...
Вернер в ответ на реплику кисло усмехается. Берус не заметил даже, как Цирах вошел в кухню и как сел за стол, но вот не заметить его недовольное лицо было невозможно.
И Клаус замечает. Правда, пока обходится без приказаний, пользуясь лишь своим излюбленным безмолвным взглядом, который все всегда толкуют как положено.
Замечает и Марлин.
- Я что-то не то сказала, герр Цирах? - лепечет. Ее дрожащая рука застывает над вилкой.
- Ну что вы, все в порядке, - мигом улыбается Вернер, не глядя при этом Марлин в глаза.
И она успокаивается.
Уже смелее берет вилку и нацепляет на нее кусочек моркови из салата. А Берус, пришпиленный к месту цепким взглядом Клауса, сидит на стуле и напряженно смотрит на Марлин. Она, позвякивая вилкой по тарелке, отделяет в салате прочие овощи от лука.
- Ешьте, фройляйн Брауэр, - в незнакомой манере любезничает отец. И когда вообще Берус в последний раз видел его столь обходительным? - Салаты ешьте.
- Ох, нет, благодарю вас, я строго отношусь к своему рациону питания, а столько салатов...
- Понимаю вас. Может, фрукты? Берус, почему ты не поставил на стол корзинку с яблоками?
Берус вздрагивает, коротко кивает и встает с места:
- Секунду, сейчас будут.
- Варенья еще в вазочку плесни, - добавляет отец. - Малинового можешь. Вишневого или черничного... Какое найдешь, в общем. У нас их много, - последнюю фразу говорит, уже обращаясь скорее к Марлин.
Берус наугад хватает банку с темно-красным содержимым внутри. Открывает ее и льет варенье в вазочку, которая почетно отправляется в самый центр стола.
- А, вишневое, - Клаус довольно потирает руки. - Вишня, между прочим, из Брилона! Родственники Гельмута там живут...
- Из Брилона? - оживляется Марлин. - Ой, мне подруга рассказывала, что у брилонской вишни знаете, какая особенность?
Отец подчерпывает варенье ложечкой и отправляет ее в рот. Берус следует примеру Клауса.
Господи... его же есть невозможно! До того приторное, аж скулы сводит! Сколько же туда высыпали сахару?!
Вернеру тоже не нравится. Кривится, разочарованно отбрасывает ложку и бормочет:
- Да ну, тоже мне, нахвалили. Горчит нехило. Испортилась уже поди, сколько она в этом холодильнике простояла?
А Клаус невозмутимо облизывает ложку и подчерпывает еще одну. Да и Марлин ест с удовольствием - но, вероятно, вызванным лишь вежливостью.
- Так вот... - продолжает начатую речь она. - Все очень просто. Брилонская вишня всегда имеет вкус любви.
Берус вежливо улыбается, хоть и находит формулировку странной.
Зато Вернер недоверчиво хмыкает:
- Любви? Это какой же? Твоей или к тебе?
- А какая сильнее! И уж верить этому или нет - выбор каждого.
- И вы верите? - продолжает Вернер.
- Я? А я не знаю. Впервые ее мне только сейчас попробовать довелось...
- И как? Вкусная любовь?
Марлин в ответ лишь улыбается.
- А ну прекратить мучать ее вопросами, - морщится Клаус. - Вернер! Ну что это такое? Лучше полезное дело сделай. Ну-ка мигом принести фотоаппарат и сфотографировать всех нас вместе с Марлин на память.
- Фотоаппарат сломался, - вяло отзывается Вернер, от скуки расковыривая вилкой весь свой салат.
- Как сломался? А починить?
- Прямо сейчас?
Марлин спешно поднимает руки:
- Да не нужно, перестаньте! К чему все это? Как русские любят говорить «Игра не стоит свеч». А я не стою того, чтобы ради меня прикладывать такие усилия.
- Никто и не собирался, - Вернер пожимает плечами.
- К слову, об этом! - восклицает отец. - Марлин в совершенстве говорит на русском и польском, вдобавок ко всему учит... какой?
- Французский, - она кивает с улыбкой. - Русский по нужде выучила, а польский по желанию. Считаю, что знание языков дает множество...
- Как же все это интересно, - закатывает глаза Вернер, заполняя бокал тем самым коньяком и выливая его в себя.
- Цирах! - Клаус с размаху впечатывает кулак в стол, отчего тот дребезжит.
- А что Цирах? - спокойно отзывается Вернер. - Я не считаю приемлемым откровенно хвастаться перед хозяевами, чем любезная Марлин сейчас и занимается. Это ж как нужно себя не уважать, чтобы нахваливать свою персону, словно товар на базаре?
- Цирах! Немедленно замолчать!
- Я-то замолчу, а будет ли с этого толк? Никто не любит лицемерие, и лично мне...
- Берус!
И Берус тут же вздрагивает. Смотрит вначале на отца, затем на Вернера, а после - тихо, но настойчиво говорит:
- Цирах, прекрати это сейчас же. Ты действительно перегибаешь палку и ставишь в неловкое положение отца.
Вернер чуть не давится коньяком.
Мрачно смотрит Берусу в глаза, с шумом ставит бокал на стол, но до конца застолья больше не произносит ни слова.
До тех самых пор, пока Берус под пристальным взглядом отца не провожает Марлин к двери.
Кажется, она осталась довольна. Глаза ее горят пуще прежнего, на щеках играет легкий румянец, нарисованный выпитым алкоголем. Сама Марлин то и дело хихикает, пока накидывает пальто.
- Замечательно посидели, - с чувством выдыхает она. - Только вот вы, Берус, что-то мало о себе рассказывали.
- Полагаю, вам уже все рассказал обо мне отец.
- Ах, Клаус? Да, он говорил, но я бы хотела послушать это от вас...
- Я не имею привычки выливать на малознакомого человека всю биографию.
Не дожидаясь, пока Марлин обуется, Берус распахивает входную дверь, впуская в дом порывы стылого ветра.
- Удачи, - кивает он ей. Ждет, пока Марлин выйдет, а потом долгожданно запирается...
Вернер же невозмутимо убирает посуду. Тщательно протирает бокалы, бесцеремонно допивает остатки коньяка, смахивает со стола крошки в ладонь... Клаус вновь ушел с папиросой на балкон, а Вернер все хозяйничает. Все убирает.
- Зачем он ее позвал... - наконец выдыхает Цирах. Устало падает на стул.
- Ну уж не для себя, - Берус присаживается рядом. - Не хочет меня без наследников оставлять.
Вернер застывает.
Видно, как его рука медленно сжимает пустую пачку папирос.
И слышно, каким тяжелым и свистящим становится его дыхание.
- И ты... так спокойно об этом говоришь? - выдавливает он наконец. Пачка папирос сжимается еще сильнее.
- Как будто это не было очевидным, - Берус хмыкает.
А Вернер хмурится.
Пачка в ладони сжимается в колючий шар.
Костяшки белеют, а кадык взволнованно пульсирует.
- То есть? - хрипит Вернер.
- Отец уже давно говорит мне о женитьбе, но моему выбору не доверяет. Поэтому выбирает сам... хотя, сдается мне - уже выбрал. Просто так какую-то медсестру он не пригласил бы на ужин и не заставлял бы меня так с ней любезничать.
- Так ведь она совсем тебе не понравилась, я видел... видел, как ты на нее смотрел... Холодно так, напряженно...
- Ты правда думаешь, что отца это остановит?
Вернер резко поднимается со стула. Смыкает руки за спиной, а в Беруса впивается стальным взглядом.
- То есть, ты хочешь сказать, что мог бы взять в жены... ее?
Берус тоже встает и вскидывает голову. Уверенно и ничуть не задумываясь отчеканивает:
- Если отец велит - да.
Вернер сжимает губы. Закрывает глаза - и вдруг взрывается болезненным хохотом.
Правда, тут же его прерывает.
Замолкает, делает от Беруса шаг назад и выплевывает:
- Как же ты все-таки жалок, Эбнер.
Резко утирает губы. Натягивает рукава свитера до самых кончиков пальцев, разворачивается и уходит в гостиную, закрыв за собой дверь. Именно в гостиной он ночевал, когда оставался у Беруса, а сейчас, наверное, рассчитывал остаться там наедине со своими мыслями. Тем более, что под диваном была припрятана бутылка старого вина, и Вернер о ней прекрасно знал...
А Берус...
А Берус не помнил, что делал потом. Пошел ли за Вернером или захлебнулся гордостью и оставил его заливать себе горло алкоголем - не помнил.
Но это было единственным, что держало его в сознании, пока он ожесточенно мешал ногами снега в поисках указанного Серегой домика. Когда растирал покрытые тонкой корочкой льда щеки. Когда захлебывался снежными хлопьями и все время оглядывался назад в навязчивом ожидании погони. Когда уже не мог рационально мыслить замороженным сознанием и готовился навечно заснуть...
И теперь - когда лежал на стылом полу заброшенной лесной хижины, обессиленно оставив за ее дверью даже узел с пайком и лекарствами - вспоминал Вернера.
Все это время - вспоминал Вернера.
И именно мысли о Вернере еще хоть как-то мотивировали его жить. Хоть и сам Вернер уже давно живым не был.
Наконец-то Берус спал. Укрытый от вьюги, неимоверно уставший, выбившийся из сил, замерзший и голодный... Но даже в таком состоянии понимал простую вещь: если бы он не следовал свято заветам отца - не пошел бы служить в СС, а на войне мог бы быть доктором или абвером. И Вернер бы не потянулся за ним, и, как следствие - не умер бы. Не женился бы Берус и на нелюбимой женщине, обрекая и ее, и себя - на несчастную жизнь, которая оборвалась самоубийством Марлин. Не покалечил бы жизнь Вере и не произвел на свет нежеланного ребенка, которого пришлось сбыть первому попавшемуся офицеру. Не заболел бы Берус шизофренией от постоянной нужды всем потакать, стресса и частых смертей близких людей. И не был бы вынужден прятаться сейчас в обветшалой избе, каждую секунду ожидая подлой пули в голову.
Может, только воспоминания о Вернере не давали Берусу от этих мыслей получить очередной приступ.
Наверное, больше всех прочих он бы желал вернуть именно Цираха. Даже не Гельмута. Не отца.
Вернера.
- Где ж твой дамский свитер? - болезненно хохочет Берус в пустоту. - А, фройляйн Цирах? Я ведь с тобой так и не станцевал. Ведь на любом застолье, ручаюсь - я подошел бы только к тебе. Даже если бы у тебя были усы.
Жаль, конечно, что этого Берус ему так и не сказал.
- Да, Вернер, я жалок. Я очень жалок. Может, я и меняюсь, но слишком поздно, да и бессмысленно. Не для кого меняться. Да и долго я, будучи предателем, вряд ли продержусь.
Вряд ли - но пока держался.
Пока у него оставались крохи сил - он держался. Не понимал, правда, зачем, да и если б стал над этим задумываться - уже не цеплялся б за жизнь так отчаянно и бросил все на самотек. Просто некое второе «я» командовало ему «Бороться!», как когда-то командовал отец.
Сейчас важной составляющей его борьбы был не совсем здоровый, но несомненно крепкий сон. И больно, и радостно оттого, что даже во сне к Берусу приходил Вернер. В свитере с женственными узорами и любимым фотоаппаратом с поцарапанным объективом на груди. Именно в этот объектив были достойны заключиться лишь самые красивые и любимые Цирахом вещи, что хоть когда-нибудь существовали на этой равнодушной планете.