Глава 22
Эти два дня прошли в вакууме. Какой-то иной мир. Ты попадаешь в него и не хочешь выбираться: тебе попросту страшно вернуться в кровожадную серость, когда получил столько тепла. Я впервые ощутила себя живой. Поняла каково это: быть счастливой и безмятежной.
Для того, чтобы позже погибнуть.
Рейдж высыпался: наконец-то обрел покой. Не отпускал от себя и тихо дышал, погруженный в умиротворение. Я не планировала будить его, привыкнув быть автономной: мне не нужны инструкции в быту, влегкую бы справилась. Но мужчина распахнул глаза, когда я зашевелилась чуть активнее: по нему было заметно, как отчаянно он желал продолжить отдых. Тем не менее Рейдж оглянулся и протер веки, ткнув по кнопке пульта, чтобы посмотреть время. На белом экране телевизора показались цифры. К свечению не пришлось приспосабливаться, ведь на улице тоже было светло. Три часа дня.
Капитан чуть потянулся, до сих пор не отлепляясь от меня, и хрипло пробормотал с оттенком вины:
— Покушать надо тебе. Держу тут, а ты голодная.
С плеч упал камень, потому что Рейдж не выгонял и не материл: общался приглушенно, с заботой в сонном тоне. Я ютилась в его хватке и худи, примыкая виском к ключицам, лежа на спине. Он же, в свою очередь, не отлипал от макушки: фактически дышал мной — в прямом и переносном смысле. Ласково гладил локоть. Я задалась вопросом: а помнит ли мужчина о недавних поцелуях? Конечно должен: у него не температура, чтобы забыть. Но ни он, ни я не решились комментировать инцидент.
— Я тоже спала, — ответила, робко изучая кольцо из натренированных предплечий, в котором находилась.
Он вытаскивал себя из дремы: буквально вынуждал очнуться, прекратить засыпать опять. Будто мой голос и мое присутствие являются для него чудодейственным морфием.
— Знаю, — прошептал мужчина не громче капель дождя, а дождь лил скупо, — Если ты отдаляешься, мне снова плохо. Сегодня мне хорошо.
Я до сих пор гадаю: кто он такой на самом деле. В чем его истинная суть? В том, чтобы кричать и гневаться, или в том, чтобы ласкаться со мной в кровати? Когда-то Рейдж швырял меня, но прошло не так много недель и он стал тем, кто молит не уходить. Его нельзя назвать добрым — я была бы совсем наивной, если бы использовала такое слово по отношению к нему. Однако его также нельзя назвать злым. Я вспоминаю, как Рейдж забрал ту девочку в подвале, что плакала над трупом — если размышляю о причинах, то голова лопается от количества теорий. Он проявил к ней милосердие и жалость. До сих пор не выгнал меня с базы. Купил телефон, вещи, мармеладом кормит. Есть уйма вещей, которые доказывают, что у Рейджа не гнилая душа, и что у него душа есть, как бы он не отрицал.
Но, знаете, сложно понимать того, кто не хочет, чтобы его понимали.
Мне приходится выбирать тактику поведения: какой быть, чтобы не спугнуть Рейджа. Как и что говорить, дабы ему не захотелось послать меня прочь. Это словно мост над пропастью, состоящий из стекла плохого качества. Ты никогда не знаешь, обвалится ли он. Не можешь понять: лучше ли пробежать или передвигаться плавно. Но я предпочла второе, поэтому ничего не ответила на его признание, которое, между прочим, разодрало сердце.
Рейдж нехотя поднялся и размял затекшую шею, отведя подбородок влево, после чего пошел к шкафу, где стоит холодильник. Я пролепетала:
— Могу сходить в столовую, принести в контейнерах...
Но дверца показала собой коробки с роллами. Поправочка: дофига коробок с роллами. Лимонады. Китайскую лапшу в картонных емкостях. Пакеты мармелада...
Рейдж молчаливо расставлял купленное по столу, занимая всю поверхность, а потом лег в постель, беззаботно проинструктировав:
— Приятного аппетита.
Спасибо? Я знаю, как это невежливо, но вопрос вырвался самостоятельно:
— Вы что, миллионер?
Он тяжело посмотрел из под ресниц, протяжно выдохнул и вновь прикрыл глаза, не вынося мою отвисшую челюсть.
— Я сказал: ешь. Либо силой запихну. Мне не нравится, что ты голодная.
Это так он меня ненавидит? Может быть я тупая, но, пожалуйста, разъясните: ненависть выглядит подобным образом?
Он точно ненормальный.
Я подтянулась и перелезла через его ноги, попутно таща край худи вниз, чтобы не засветить трусами. Рейдж приподнял голову, бесстыдно наблюдая, как мои бедные колени переступают через него, и усмехнулся тому, что краснею. Естественно прокомментировал:
— Ривер, я видел много женского белья. Можешь не стесняться своего.
Я поперхнулась, кое как удержавшись на полу, который, по ощущениям, начал шататься от этого наглого заявления. Ему нравится делать так: доводить до состояния овоща, смущать, издеваться. Но мне двадцать один год, и я могу постоять за себя, поэтому нервно кинула в ответ:
— Кто сказал, что я в белье?
Это не очень удачная попытка защищаться...
Я потеряла дыхание, раздумывая над тем, хихикать или умереть: вот так меня штормило от стыда. Рейдж медленно приподнял брови: в нем мигом иссякло желание спать, зрачки сверкнули чем-то темным. И мои иссохшие губы испустили писк, когда мужчина резко сел на край матраса и поймал меня за низ худи, потянув к себе — я пятилась, но он оказался шустрее и ловче. Дрожащие ладони впечатались в широкие плечи, глаза вытаращились, а Рейдж положил руки на заднюю сторону голых ног, крепко сжав. Зеленый взгляд остановился на хватке вокруг конечностей, следом перешел к лицу. Хрипотца добила окончательно.
— Стоит ли мне проверить это, Рив? Нехорошо лгать капитану: ты нарываешься на последствия.
Я порывисто заскулила и уперлась в него сильнее, после чего он молниеносно прекратил касания: слава богу. Кожа плавилась и зудела: Рейдж впервые трогал меня настолько интимно, выше обратной стороны коленных чашечек. Это вызвало сенсорную перегрузку, и я плюхнулась на стул, неловко спрятавшись за волосами. Он же, в свою очередь, откинулся к стене, свешивая одну ногу с кровати, а вторую подгибая. Глядел с сомнениями, будто не мог проанализировать мою реакцию. Ему, видимо, ни одна девушка не отказывала. Возможно сами лезли или страстно шли на контакт — я не такая, далека от этого. Единственное, что умею — рисовать и воевать. На что-то житейское не способна.
— Я хочу спросить, — проговорил без команд, отчего прекратила шуршать упаковкой от палочек, — Личный вопрос. Не отвечай, если это слишком.
Обычно я узнаю о нем что-то, а он опасается. Ситуация перевернулась. Так или иначе интерес победил.
— Спросите, — стеснительно разрешила.
У него происходил подбор слов. Меня поразило, что он правда мешкает, переживает, как выразиться правильно — не его обыденность.
— У тебя был какой-то негативный опыт? — аккуратно предположил, и я замерла, — Поэтому ты такая... пугливая?
Да у меня не было никакого опыта, болван. Как ты не догадался?
Я ни за что не расскажу Рейджу о девственности — позорная тема. Он сочтет меня странной, подумает, что что-то во мне не так, раз за двадцать один год ни разу не свершилось «чудо». Я итак ему мало нравлюсь внешне, а таким образом вообще превращусь в нелепую. Мы из разных миров. Друг другу не подходим. Он, как сам подчеркнул, видел много женского белья. Я тоже видела мужское, но только на парнях в комнате или, допустим, в общей душевой кадетки — мельком.
Я почувствовала себя жалкой и непонятой от его допроса. Одинокой.
Ему невозможно даже предположить, что девушка перед ним не приняла ни один член: потому что это спорно в таком возрасте. И я мечтаю завоевать его симпатию, будучи такой, какой являюсь — настоящей. Но мое настоящее «я» не привлечет мужчину типажа Рейджа. Капитану хочется иметь в постели ту, с которой было бы интересно и приятно. Не смущенное бревно. И да, мы с ним не сблизимся никогда, но пусть... пусть хотя бы в теории для него, если бы он о таком задумался всерьез, я буду умелой и прекрасной — такой, какую бы он желал. Я хочу быть хорошей. Хочу быть достойной.
— Нет, — тихо ответила, выливая соевый соус из пакетика в пластмассовую миску, — Никто меня не обижал. Но подробнее не буду делиться. Простите.
Он опустил голову и извинился в своем стиле.
— Просто пытаюсь понять тебя, — негромкие буквы.
— Я тоже пытаюсь понять Вас, — согласно кивнула, ненавязчиво, — Я не профи в этом, не уникум, как Рик, но... на парах философии кое-что запомнила. Мы обсуждали, что люди в принципе не понимают друг друга и не приблизятся к этому.
Рейдж покосился на меня с приступом грусти, негодования, однако в нем прослеживалось обреченность. Он уверен в том же. И все-таки развил диалог:
— Почему?
В груди болело. Я постаралась отвлечься: макнула ролл в жидкость. Он развалился и выпал из палочек.
— Профессор рассказывал нам про одного исследователя, который занимался теорией разума, — я напрягла извилины, чтобы передать лекцию четко, без отсебятины, — Тот мужчина невролог и патологоанатом. Умер человек старый, и он попросил у его сына разрешение на вскрытие. Сын дал добро, но при условии, что будет присутствовать. Патологоанатом спрашивает: «Зачем?». А парень отвечает: «Потому что это мой отец». И мы размышляем над тем что это значит. Чем связана любовь и желание быть свидетелем того, как родителю вспарывают живот? Это переживание за то, чтобы процедура прошла деликатно? Или это боязнь пропустить последние мгновения перед похоронами? Мы не попадем в череп сына, не узнаем мотивы на все сто процентов. Мы можем только предполагать, опираясь на наши взгляды к миру, но у него взгляды отличаются. Так что... да. Некоторые считают, что понять других нам неподвластно.
Я нервничала, речь скакала. Не умничаю в перманентном состоянии: чаще слушаю, чем толкую. Объяснение чего-либо — не моя стезя. Существуют девушки: умные, разносторонние, глубокие. Они рассказывают партнером о чувствах, помогают осознать любовь. Я не в их группе. У меня бы не получилось. Потому переживала за то, что Рейдж высмеет. Он помолчал, тупясь в свои перчатки с не читаемыми эмоциями, а позже глухо произнес:
— Иногда пытаться понять не стоит. Это принесет тебе вред.
Капитан говорил о себе. В сотый раз обозначил, что изливать душу не станет. Я не знала что на это ответить. Мы погрязли в разбивающей тишине, и я утонула в том, что испортила наш день. Нарушила нежность. Но Рейдж проявил себя с неожиданной стороны. Дождался, когда доем, не меняя сидячего положения, и мягко протянул руку. Я замерла на секунду, а позже протянула свою. Мужчина нерасторопно пригласил к кровати, предложив расположиться между его ног. Я поставила колено на матрас, соединив наши глаза, показав, что не против намеченных действий. Он трепетно обнял меня за талию. Повернул и уверенно подтянул спиной к своей груди. Его подбородок лег на мое плечо, щека притерлась к моей щеке. Я опустила веки, ощущая себя буквально окутанной широким телом. Будто обрела крылья на лопатках — он стал моими крыльями. Укрыл открытые ноги одеялом, скрепил ладони в замок на моем животе и тихо пробормотал на ухо:
— Порисуй, пожалуйста. Ты красиво рисуешь, Рив. Я дам листок и карандаш. Давай так посидим? Покажи мне, маленькая.
Легкие сжались. Пустить Рейджа в настолько ранимый процесс? Сердце откликнулось тягой — им руководила безопасность, в которой капитан уверял. Обращение «маленькая» пустило мурашки, превратило пульс в мелодию любви. Я сглотнула и робко шепнула:
— Хорошо.
Мужчина отклонился вправо, приоткрыл тумбочку и вытащил бумагу с карандашом, а также черную планщетницу. Вручил в мои ослабшие руки и сместил спину еще ближе к себе. Я растеряно сканировала пустую бумагу. Что выразить? Как не облажаться? Не черкала при ком-то. Более того: не поверила бы, что когда-то буду. Внутри закрутился узел тревоги.
— Что на ум твой чудесный придет, Ласточка, — приглушено подбодрил, приласкавшись лицом к лицу, — Не смущайся своего искусства. Его каждый должен увидеть.
Чудесный. Искусство.
— Я едва переживу, что видите Вы, — скомкано пояснила и почувствовала безвредную улыбку.
— Я умею реанимировать, так что переживешь, — подразнил.
— Искусственное дыхание рот в рот? Вам придется снять маску.
Мужчина ответил без заминок, словно здесь нет иных путей.
— Ради тебя сниму.
Он определенно сведет меня в могилу своими откровениями.
Мы снова замолчали. Я закусила внутреннюю сторону щеки, расслабляясь в нежных объятиях, предоставленных исключительно для меня. Он чуть повернул голову и приложил лоб к моему виску, опустил ресницы. Получать подобное — ново. В тот момент Рейдж был совершенно другим. Снял роль капитана. Превратился в бережливого и чуткого мужчину. Я сжала карандаш, набралась смелости: наш контакт располагал совершить маленький шажок, рискнуть. Горло пересохло, а слоги складывались с испугом.
— Поцелуете... в щеку, как утром?... Тогда нарисую...
Он не нахмурился. Опешил и замер. Хрупко зашевелил губами.
— Это был поцелуй?
Конец. Я умерла. Он так не делал раньше. Целовался по взрослому. И мужчину никто невинно не целовал. Рейдж не лелеял. Не лелеяли его. Живет в грубости. С рождения судя по всему. И где бы ему встретить подобное у посторонних? На базе мужчины. В городе бордели и конспирация перед миссиями.
Элементарный вопрос, а от него плакать захотелось.
— Да.
Он осмотрел меня, не отрывая лоб от виска. Дышал неслышно. Был потерян. И подарил мне это: раскол сердца. Примкнул губами, через маску, к щеке: зажмурился, медленно целуя. А позже опять. Опять. И опять. Меня бросило в жар, мышцы свело. Он продолжал лишать рассудка. Положил ладонь на другую сторону лица, побудил поддаться прикосновениям и спустился растроганными поцелуями к челюсти. Последний приземлил к уголку рта. Я вся пылала, нутро ныло и выло. Ладони покрылись холодным потом. Это ощущалось чем-то вне телесным. Мы не в этой комнате были. Все исчезло, я попала в нереальное пространство, но, одновременно, вполне реальное: оно залито белым светом, холодностью от ломкости секунд, животрепещущими чувствами, которые душат тебя и, вместе с тем, дарят нечто особенное — такое не повторится с кем-либо другим. Только с Рейджем. Только с ним. Только с нами.
Он прекратил и тяжело сглотнул. Убрал голову: уткнулся носом в затылок. Я приложила подрагивающие пальцы ко рту, тупясь в одеяло, бегая глазами по серому постельному белью. Оно однотонное, что не сочеталось с фонтаном красок внутри. Воздух пах свежестью, благодаря приоткрытому окну. Мы рядом, мы неразделимы. Но все равно одиноки. Потому что понимаем: это временное. Утекающее, как вода через сито, мгновение, которое нельзя повторять, дабы не рассыпаться из-за переизбытка. Настанет моя главная миссия. Я отработаю и уеду: полковник отошлет, так как не нужна на базе. Мы с Рейджем расстанемся, обливаясь кровью из-за непреодолимой разлуки. Нельзя. Мне с ним нельзя. Я впервые это ясно поняла. И он это понял тоже.
— Рисуй, Рив, — сдавленно попросил, будто был прибит собственными эмоциями.
Я заморгала в быстром темпе и беззвучно захныкала, сжав зубы. Приступила к творчеству. Вдохновение настигло, как цунами. Ударило и травмировало. Потому управилась за час, страдая от мучений. Рейдж наблюдал без слов, поглаживая место ниже груди большими пальцами. Когда до него дошло что именно я изображаю, обыденная прочность разрушилась. Казалось, что он задрожал. Однако не посмел прервать. Неровно спросил по завершению:
— Почему у них завязаны глаза?
— Потому что им страшно смотреть, — шатко проговорила я.
В этом изображении таилось множество смыслов. Рейджу взаправду невыносимо поймать свое отражение в моем взгляде. Нам больно видеть друг друга — и чем дольше мы находимся близко, тем ужаснее данная боль. Я уже даже отнекиваться не пробую. Тотально люблю. А он ненавидит — хотя я слабо верю, что ненависть проявляется в таком виде. В этом суть: Рейджу страшно посмотреть на свои чувства. Не целовал бы он меня с раскаянием и отчаянием, если бы питал злобу. Не обнимал бы. Не покупал бы подарки. Обзовите меня идиоткой, но я быстрее уверую, что небо зеленое, нежели в его воображаемую ненависть.
— Отвернешься к стене? — он лишь подтвердил сложившиеся обстоятельства, — Я поем. Потом фильм включим или поспим.
Так и поступили: я лежала лицом к краске темно-дубового цвета. Под гнетом бардака уснула. Проснулась в мужских объятиях: он прижимался со спины. Полагаю, мы оба не пребывали во сне столько часов подряд. Он прошептал в дреме от того что ворочалась:
— Не уходи.
Я пообещала, повернувшись к массивному телу:
— Не уйду.
Закинула на него ногу, накрылась одеялом до носа и вырубилась вновь. Все же пришлось улизнуть: в госпиталь, за таблеткой, так как не горела желанием получить порцию нотаций. Рейдж был недоволен. С какой-то стати выдал:
— Не пей их. Плохо для здоровья.
Ежу известно, что они вредоносны. Но что я поделаю? Меня принуждают. Недавно пересеклась там с О'Коннором. Он предупредил:
— Не пропускай. Мой приказ. Либо отстраню.
Если цена пребывания на базе — чуток погубить женский организм... Ладно, не трагедия. Многие девушки глотают противозачаточные — и нормально, все с ними в норме.
Хотя цикл месячных прекратился: их нет. При начале приема явились, а сейчас пропали. Это загоняет в ступор. Утешаюсь тем, что не врач: не представляю, что верно, а что нет. Как правильно. Вероятно, они обязаны исчезнуть с медикаментами.
— У меня выбора нет. Вы в курсе, — вздохнула, шнуруя берцы, — Вернусь через десять минут. Мне же возвращаться?...
— Возвращаться, — кивнул мужчина, — Обязательно. Я тебя жду.
Пришла без «опозданий». Приютилась, и мы занялись прежним: уснули. Неизвестно сколько еще прошло времени: никто из нас не следил. Оба очухались, когда за окном царила ночь. Я потягивалась, как котенок. Рейдж лениво гладил. Сходили в душ по очереди, ведь оба были липкими от температуры тел. Следом включили третью часть «Сумерек». Я жевала мармелад и ни единожды обронила:
— Спасибо. За телефон, за еду. За все.
Капитан будто не приспособлен к вежливости. Смутился. Пораскинул и прохрипел:
— Хочешь, я куплю другое? Что тебе нужно. Назови или покажи.
Я хмуро задрала голову и пресекла, создав зрительный контакт:
— Ни за что. Впредь никаких подарков.
Рейдж ухмыльнулся и проворковал:
— Действительно мило, что ты порой командуешь. Наглеешь и борзеешь.
Я цокнула, снова разместив затылок на крепком плече, что было перекинуто через шею.
— Вспомнили, что Вы Рейдж? Грубите и обижаете.
Ему не понравилось замечание: ну естественно. Моя смелость в целом мужчине чужда. Отрицает идею права на возражения и пререкания. Он окольцевал рукой посильнее и утвердил, что не изменился.
— Ненавижу тебя.
Просто прекрасно.
Я пропустила мимо. Запихнула в рот сладость и смаковала, скрашивая печаль. С ним я бесконечно вынуждена бороться за выдержку. Не плакать, игнорировать кричащее сердце, латать раны, истекать кровью — это нездорово, но неизлечимо. И я отлично осознавала, что у нас в запасе лишь сутки: потом разминемся, притворимся, что этих двух дней не существовало. Или они существовали, но мы не проводили их наедине.
Так и произошло.
Двадцать четыре часа, наполненные нежностью. Мы досмотрели «Сумерки» окончательно. Валялись без дела, спали и скупо разговаривали. Однако стабильности нет, как выразился Рик. Мы с Рейджем — не исключение. Хотя, наше непостоянство — как раз-таки наша стабильность. Я запуталась. Покидала дом опустошенная. Крылья хрустнули, кости сломались. Бег по знакомому кругу: я осведомлена о терзании и все равно зачем-то бегу.
— Ривер... — сжато проговорил мужчина в пороге, с утра.
Я оглянулась, вкатив нижнюю губу в зубы. Старая песня: ноты наизусть в подкорке мозга хранятся. Тошнотворные ноты. Поэтому набрала кислород и сама отметила:
— Капитан и подчиненная. Между нами рабочие отношения.
Он поморщился и мотнул подбородком. Встал, подошел, к себе потянул, виновато произнес, склонившись:
— Я не могу. Не могу я, Рив. Прости меня. За то, что я такой. За то, что со мной так. Прости, Ривер.
В груди щелкнула несправедливость. Защемила обида, заскрипели нервные окончания. Да, все ясно, окей: у нас сложности. У него сложности. И не бывать хэппи энду. Обсуждала сама с собой: расстанемся через месяц-два. Но человеку свойственно противиться судьбе. Я не строю аллюзий, касательно будущего. Рейдж не бросит работу, не поедет за мной в Аппель. Да и не любит он, чтобы идти на безбашенные поступки. Мы друг другу никто. И все равно: нам же приятно проводить совместные часы. Тогда почему не наделить их спокойствием? Почему не договориться, что разъедемся, а пока наслаждаемся? Или я глупость сочиняю? Проблема во мне? Она всегда была во мне. Материнской любви не достойна. Любви Рейджа также. Почему других людей любят, а меня не любят? Что мне в себе исправить? Как измениться? Укажите на недочеты: подправлю.
Мужчина выглядел искренне несчастным. Но он тот, кто несчастье устраивает. Я зажмурилась и сжала кулаки, кинув с горем:
— Тогда не зовите меня больше, раз не можете.
Капитан убито сжал талию: словно страшно, что не подпущу отныне. Носился по мне переполненным взглядом, судорожно склонился ниже и поцеловал в щеку, сложно глотая. Ток искрился под кожей. У меня навернулись слезы, отчего оттолкнула твердый торс с мучениями, с мольбой. Пускай он наконец отстанет от меня, нежели вот так истязать. Пускай отстанет. За что? Чем я заслужила? Где накосячила? Какие ошибки искупаю? У меня же все вопит, в органы ножи воткнуты. Я отхожу от таких наших встреч неделю. Запираюсь в ванной, опираюсь о раковину и мычу без звука. Так не должно быть. Не должно.
Он дрогнул, прижал обратно с попыткой целовать в лоб. Я стала настырнее: пихнула грубее, с толикой истерии. Все годы жизни меня отличала собранность: упорно концентрировалась на задачах, подчиняла эмоциональность, твердила мантру о том, что ныть запрещено. С Рейджем стержень истончился. Становлюсь какой-то жалкой, плаксивой дурой. В этом заключается часть любви — носишься за человеком, как собака, даже когда ногами пинают. И меня пинают очень жестоко. До знакомства с Рейджем во мне бытовало мало комплексов, касательно внешности. А с ним я ежедневно сомневаюсь в том, привлекательна ли. Нередко ощущаю себя неподходящей. Недостаточно красивой для него. Скатываюсь в самобичевание. Презираю маленький рост. Гноблю себя за неумение краситься. Он ведь весомый комплимент отвесил лишь однажды, а потом слова забрал, выставил все в свете: «Я бы говорил это всем, кроме тебя. Просто привел пример, к тебе не относится».
Я оправдываю мужчину травмами прошлого. Но сколько продолжать вести эту линию? Прогибаться под его перепады настроения? Мне ведь тоже несладко приходилось. Почему его это не волнует? Почему в нашем общении волнуюсь о комфорте только я?
Опять ударила в чужую грудь: мощнее. Окончательно отстранилась от того, к кому недавно прилипала. Рейдж запаниковал, шагнул вперед, кинулся задержать:
— Маленькая моя...
Его тон сочился тремором. Мой не менее трясся. Будто в голосовых связках появилась змея-гремучка.
— Не Ваша я, — всхлипнула, открыв дверь, — Вашей не буду. Вы того не хотите.
Я окутала себя руками и попала под дождь. Слезы не вытирала: а для чего, если они бегут бесконтрольно? Себя корила: за иррациональность. Он же прав: мы не можем. И никто никому ничем не обязан: не заключили договор, не клялись. Но я не железная. Мне осточертела его игра. Манипуляции сплошные. Целовать, а потом заявлять, что касания были помутнением. Гладить, а позже подчеркивать, что не повторит, а еще позже завлекать и все-таки повторять. Это эгоистично: притягивать и отпихивать. Он о себе только думает. О том, как покой обрести. И ему глубоко плевать, как потом мне жить.
Как мне горестно и скорбно жить.
_____________________
«Им страшно смотреть»
— Ривер.