Глава 25
Ручка и лист бумаги лежали перед ней уже пятнадцать минут. Она не могла даже написать дату, зная, что, как только она выведет первое слово на бумаге, ей придется выполнять предписание доктора Хоппера. Она должна будет писать письма солдату, который уже не прочтет их.
Это даже хуже, чем с картой Генри. Помимо своей воли, Ира посмотрела на ящик, где хранила её, почувствовав, как сердце будто сжали тисками. Одно дело – поощрять наивную надежду в сыне, но она ведь взрослая женщина, чёрт возьми. Ей не нужно писать воображаемому другу, чтоб разобраться в своих чувствах.
От этой мысли её охватил холодный ужас.
Нет, Лиза не воображаемая. Она настоящая, самая настоящая. Она тёплая, и сильная, и нежная. И, даст Бог, она в безопасности. Хотя несколько дней назад брюнетка и сказала Генри совсем другое.
Она снова увидела перепуганный взгляд Генри и закрыла глаза. Несколько дней Ира только и думала об ужасе, отразившемся на его лице. О том, как он смотрел на мать так, будто та его предала. Неосознанно она взяла ручку и аккуратно вывела, сильно надавливая на бумагу.
Декабрь 15, 2006.
Лиза,
Я…
Ира уронила ручку, не успев даже закончить мысль. Она вскочила, быстро качая головой. Она не может этого сделать. Это же безумие – писать мё… Женщина начала задыхаться. Воздух. Ей нужен воздух. Ира наклонилась, опираясь ладонями на каминную полку, и глубоко дышала, хотя горло сжималось при каждом вдохе.
Это всего лишь письмо. Она столько написала их за четыре года. Просто слова на бумаге. Непролитые слёзы обожгли глаза и, брюнетка прикрыла их тыльной стороной ладони, пока дрожащее дыхание рывками наполняло лёгкие кислородом.
Она не обязана быть «в порядке», напомнила Ира самой себе, хотя привычный внутренний голос сменился другим, подозрительно похожим на голос доктора Хоппера. Не сегодня. Им не обязательно прощаться сегодня.
***
Через несколько дней Ира попробовала снова, на этот раз относительно легко написав приветствие. После этого она замерла, глядя на лист, не в силах найти нужные слова. Воображение тут же нарисовало образ Лизы. Блондинка, ухмыляясь, сидела на диване. «Это всего лишь я, Ира. Я не кусаюсь», – сказала бы Андрияненко. И, конечно же, нахально подмигнула бы.
Перо ручки опустилось на следующую строку, и Ира написала:
Декабрь 18, 2006.
Дорогая Лиза,
Я так давно не писала этого, и сейчас я не знаю, с чего начать. Я даже не знаю, зачем делаю это. Доктор Хоппер сказал, что это поможет, но я не понимаю, каким образом. Это ведь просто слова на бумаге. Я разговариваю сама с собой. Хотя мысленно я слышу твой голос. Как будто ты меня дразнишь, но это забавно отчасти. И я скучаю по тебе.
Ирина.
***
Пришло Рождество, и Генри, как всегда, упрямился, не желая идти в кровать. И предупреждение, что Санта к ним не придет, если Генри сейчас же не ляжет спать, подействовало на пятилетнего мальчика куда хуже, чем раньше.
- Он не всегда приносит то, что хочешь, – обронил он и неохотно поплёлся в спальню. Лампочки на тапочках с оленями загорались при каждом шаге.
Ира хотела отчитать сына, но он был прав. Легендарный старик не может творить чудеса. Рождество, тем не менее, прошло приятно. К ним забежала тётя Кэт и принесла имбирных пряников для Генри и ромовую бабу для Иры. Лазутчикова увидела чемодан на переднем сиденье седана и поняла, что Кэтрин уезжает на праздники, предоставив Дэвида самому себе. Ира чувствовала, что должна спросить Кэтрин об этом, но как она может спрашивать, если сама почти весь год всячески избегала друзей.
Ира наблюдала, как сменяют друг друга даты на календаре, отмечая, что настроение у неё меняется так быстро, что она даже не успевает среагировать на эти эмоциональные скачки. Вечером 28-го, когда Генри уже спал в детской, брюнетка сидела на кухне, поедая ромовую бабу. В десерте было больше рома, чем теста.
Нет, она не из тех, кто «заедает» стрессы, но раз или два ей приходилось топить горе в алкоголе. Так что ромовая баба – идеальный вариант. Покончив с ней, Ира решила перейти к чему-нибудь покрепче и, схватив первую же подвернувшуюся под руку бутылку («Абсолют», оставшийся в холодильнике после того девичника), вышла из кухни. Она не хочет здесь оставаться, кухня напоминает ей об Лизе. И кабинет. И гостиная. И любая комната в доме.
Выбора не оставалось, и Ира села на нижнюю ступеньку лестницы, делая приличный глоток из стакана, который сжимала в руке. Она согнулась пополам, подтягивая колени к подбородку, плечи вздрагивали, дышать было трудно, и вдохи были рваными и прерывистыми.
Это реальность. Это её жизнь, похожая на бесконечный кошмар. Это не жестокий розыгрыш. Не другой мир.
- Ты оглянуться не успеешь, как я вернусь.
- Ёбанная лгунья! – прошипела Ира сквозь зубы. Из глаз потекли яростные слёзы. – Прошел год, грёбанный год!
Лазутчикова подняла заплаканное лицо, макияж поплыл, оставляя разводы на щеках. Она снова щедро наполнила стакан. И еще раз. И еще. Следующий глоток она отхлебнула прямо из бутылки и, не заботясь о том, чтоб как следует закрутить крышку, оставила выпивку у подножья лестницы и встала.
- Весёлого мне Рождества, – горько бросила брюнетка.
- Да, весёлого, – невнятно пробормотала она, решительно, хотя и нетвёрдой походкой направляясь к столу. – Какой замечательный Новый год.
Ящик стола не двигался, но пространственное зрение уже подводило её. Наконец, Ире удалось его открыть, и, нашарив ручку и клочок бумаги, она отклонилась назад, чтоб опереться на стену спиной, но, не рассчитав, промахнулась. Брюнетка упала на деревянный пол с глухим стуком, от неожиданности даже не почувствовав боли в крестце и пояснице. Приглушенный смех эхом прокатился по прихожей, хриплое хихиканье переросло в неистовый хохот. Ей нужно ещё выпить, но кто, черт подери, поставил эту долбаную бутылку так далеко?
Досадуя на этого придурка, она закатила глаза и, согнув ноги в коленях, положила на них лист бумаги. Лазутчикова быстро писала, выводя строчки, полные ярости:
- Женщине, укравшей моё сердце, – громко произнесла она. – Катись к чёрту!
Последнюю фразу Ира подчеркнула дважды, прорвав бумагу; на штанах от пижамы остались следы чернил, но женщина продолжала писать, не обращая на это внимания. И каждое слово сопровождалось рвущимся с губ рычанием…
Сегодня ты бросила меня. Ты бросила меня и послала какого-то второсортного солдата, чью жизнь, видимо, считала ценнее своей собственной, сказать мне, что ты больше не вернёшься. Тебе даже не хватило порядочности, чтоб самой сказать мне!
- Идиотка! – выдохнула Ира и раздраженно заворчала, осознав, что на мягких коленях писать неудобно. Она вслепую потянулась к столу, смахнув на пол счета, ключи и мелкие игрушки, и нащупала журнал.
Доктор хотел, чтоб я тебе писала? Так тому и быть! Год. Прошел год. Ни звонка. Ни записки. Ни даже ёбаной телеграммы! Я думала, что тебе здесь нравится. Я ждала тебя. Генри ждал тебя. А ты так и не вернулась, потому что тебе нужно было уехать и непременно проявить свой идиотский альтруизм. Стать долбаным Спасителем! Почему Нил живет и здравствует, а ты стала той, кто вытащил короткую спичку? Что? Потому что ты женщина, и тебе нужно было показать себя? Или потому что у него семья? Но у тебя тоже есть семья! Пойми ты это своей твердолобой башкой! Почему ты не могла хотя бы раз подумать о себе? Сколько раз ты обещала мне беречь себя и быть осторожной? У тебя были люди, которые ждут тебя. Ты не можешь просто появиться в нашей жизни, заявить, что любишь нас, а потом внезапно исчезнуть. Это нечестно, Елизавета Андрияненко! Так не делается. Ты должна была вернуться! Ты не можешь вот так бросить нас! Господи, да как ты смеешь? Я любила тебя. Я люблю тебя, разве это для тебя ничего не значит? Это больно. Каждый день я просыпаюсь, и всё напоминает мне о твоей дурацкой физиономии.
- Я могу сказать тебе только одно, – процедила Ира сквозь зубы. Скомкав бумагу, она зашвырнула письмо на другой конец комнаты вместе с ручкой и журналом. Ручка с пластмассовым звуком стукнула об пол, журнал шлепнулся, пошелестев страницами. Вся ярость и боль, терзавшие Иру, вырвались на свободу всхлипами и хриплыми рыданиями. Брюнетка плакала, лёжа на полу.
***
Организм разбудил Иру ровно в шесть утра, и к черту похмелье. Она не помнила, как перебралась на диван и, судя по остаткам текилы в бутылке, вряд ли вспомнит в ближайшее время. Шелковая футболка совсем не защищала от утренней прохлады, и кожа покрылась мурашками, когда женщина села и выпрямилась, хрустнув позвонками в спине и шее. Она больше никогда не будет пить.
Взяв бутылку, она отнесла её в кабинет и поставила в бар, а затем отправилась проверить Генри. Честно говоря, он соня, но, не дай бог, проснётся раньше обычного и увидит что-нибудь, что его напугает. По пути брюнетка наступила на что-то колючее, сплющившееся под её весом. Ручка застряла между столбиками перил, раскрытый журнал валялся посреди комнаты. Ира прищурилась. Убрав ногу, она подняла с пола бумажный комок. Когда Лазутчикова развернула его, её глаза широко распахнулись.
Чувство вины, тяжелое, как кирпич, придавило её, ухнув куда-то в живот, когда она прочитала слова, небрежно написанные её собственной рукой. О чем она думала прошлой ночью? Если б Лиза прочитала это…
Ира метнулась к столу, резко развернувшись на полпути, чтобы поднять ручку. После этого она нашла в столе еще один клочок бумаги и нацарапала так торопливо, что, даже несмотря на то, что брюнетка была трезва, ручка всё равно брызгала чернилами:
Лиза, мне так жаль. Прости. Я совсем не думала того, что сказала тебе прошлой ночью. Это не твоя вина. Ты ни в чем не виновата. Я так сильно люблю тебя. Просто, пожалуйста… Пожалуйста, возвращайся домой.
***
Следующее письмо Ира писала под внимательным взглядом доктора Хоппера четыре дня спустя. Она была трезвой и ясно мыслила, и, хотя из письма не получилось вдохновляющего сонета, этого было достаточно.
Январь 2, 2007.
Лиза,
Доктор Хоппер смотрит, как я пишу это, так что, обещаю, я не стану снова кричать на тебя. Видимо, он больше не доверяет мне самой писать эти письма. Он настаивает на том, что мы должны поговорить по душам, что это поможет. Начался новый год, и я обещала Генри и самой себе, что стану лучше. Забавно. Я уже слышу, как ты говоришь, что я «офигенная», но, сказать по правде, последнее время я вовсе не была офигенной.
Ты стала первой, кого я впустила в свою жизнь за очень долгое время, и я никогда не забуду этого. Я не знаю, где ты. Не знаю, жива ты или умерла. Не знаю, суждено ли мне увидеть тебя снова. Я многого не знаю. И мне не нравится не знать. Это пугает меня. И меня всё еще пугает, что тебя нет так долго. Я никогда не зависела от других, но с тобой всё по-другому. Не знаю, как, но ты стала моим лучшим другом. И хотя мы часто это друг другу говорили, сейчас я жалею, что не могу сказать это ещё раз. Я хотела бы снова увидеть тебя. Хотела бы ещё раз поцеловать. Обнять. Увидеть, как ты играешь с Генри. Он тоже по тебе скучает. Наверное, он бы скучал еще сильнее, но это невозможно.
Я упоминала доктора Хоппера. Он помогает мне справиться с моей скорбью. Ненавижу это слово. Оно намекает, что ты больше не вернёшься, а я ужасно хочу верить, что однажды я открою входную дверь и увижу тебя, стоящую на пороге. И эта вера всегда будет жить в глубине моего сердца, но сейчас мне нужно научиться жить, не видя повсюду твой призрак.
Я должна описать одно наше счастливое воспоминание и объяснить, почему оно счастливое. Трудно выбрать какое-то одно. Я никогда еще столько не улыбалась, как в то время, когда мы с тобой и Генри были втроём. Но помнишь тот день, когда мы покупали Генри школьные принадлежности? Ты так боялась, когда просила меня об этом. Ты помогала Генри примерить новые кроссовки, пока я ушла за джинсами. И когда я вернулась, увидела, что Генри сидит на стуле, а ты стоишь перед ним на коленях, он баловался и совал ногу тебе в лицо, а ты кривилась и говорила, что у него ноги воняют. И вы хохотали, и всё повторялось сначала. Это было здорово. Идеально.
Я всегда знала, что ты часть нашей семьи, но я жалею, что мы не успели закрепить это. Думаю, что, может быть, тебе тоже этого хотелось.
Люблю.
Ирина.
***
Ира решила, что будет писать Лизе раз в неделю, и сначала каждое письмо давалось ей с трудом. Сколько раз она могла сказать блондинке, что любит? Что скучает по ней и ждет её домой? Сколько не скажи, этого недостаточно, и женщина повторяла это в каждом письме. Но однажды, февральским утром, после сна, настолько яркого и живого, что в ней проснулись желания, Лазутчикова написала Лизе вне графика. Хотя Ира была уверена, что доктор не стал бы её винить. Всё еще чувствуя в теле отголоски ощущений, видя перед глазами обрывки сна, брюнетка написала:
Я скучаю по твоим прикосновениям, Лиза. По тому, как ты клала руку мне на спину, когда мы гуляли, и слегка поворачивалась ко мне, готовая защитить, хоть от нападения, хоть от брызг из лужи. Мы сидели на диване в гостиной, прижавшись друг к другу, и ты была такой крепкой, такой надёжной. Я не очень люблю выставлять чувства напоказ, но наши руки соединялись сами собой, когда я вела тебя из кухни в комнату или когда ты встречала меня с работы, и мы шли домой.
Но больше всего я скучаю по твоим поцелуям. По той улыбке, которая появлялась на твоих губах за полсекунды до того, как они касались моих. Видя эту улыбку, я трепетала от счастья. Даже сейчас ко мне сложно найти подход, и я не переставала удивляться, что могу сделать тебя счастливой. Что ты счастлива целовать меня.
***
Это письмо стало неким толчком, после которого Ира начала писать Лизе не только по субботам. Всякий раз, когда в её жизни происходило что-нибудь, чем ей хотелось поделиться, она рассказывала об этом своему незримому солдату. О том, что у Генри выпал зуб. О том, что сегодня она приготовила лазанью и, пожалуй, оставила бы кусочек для Андрияненко. В день святого Валентина Ира написала на листе с оттиском розы. У Генри начались весенние каникулы, и они на неделю превратили гостиную в крепость. И самое важное, они, черт подери, оба ужасно по ней скучают.
Коробка, спрятанная на верхней полке книжного шкафа, стоящего в кабинете в их доме, хранила тайну этих писем. От чужих глаз её скрывали рамки с фотографиями. На первом снимке они с Генри вдвоем, на втором Ире пятнадцать, она злится, но вежливо улыбается в камеру, стоя между матерью и отцом.
Лазутчикова писала письма почти каждый день. Можно сказать, что в каком-то смысле у неё появилась зависимость, хотя Ира, конечно, не употребляла этого слова во время сеансов с Арчи. Успокаивающе, полезно – такие определения подходили больше. Потому что, пока она пишет, можно притвориться, что когда-нибудь все письма, спрятанные в коробке на верхней полке, будут прочитаны адресатом, что однажды она получит ответ. Это безумие, и Ира это знает, но сейчас это всё, что у неё есть.
Апрель 7, 2007.
Любимая,
Генри скоро исполнится шесть. Удивительно, правда? И ужасно. И даже офигенно. Да, ты права, это звучит лучше из твоих уст. Я вспоминаю, как впервые принесла его домой. Ему едва исполнилось шесть недель, я держала его на руках, и он был таким маленьким. На секунду мне подумалось, что я совершила величайшую ошибку в жизни, потому что кто я такая, чтоб думать, что я смогу вырастить ребёнка? Поверить не могу, что это могло прийти мне в голову, потому что Генри – лучшее, что случилось со мной в жизни.
Он растет.
На прошлой неделе он пришел домой и заявил, что у него появилась девушка. Я чуть инфаркт не получила. «Она – друг, который девочка», и они делятся друг с другом печеньем, но не ходят за ручку, потому что «это же фу-у».
Он спрашивает о тебе. Всё время. В большинстве случаев я не знаю, что ему сказать. Он просто упоминает твоё имя, говоря, что тебе нравится это или ты сказала то. Не знаю, понимает ли Генри, что происходит, но завидую его наивности.
Я хотела бы, чтоб ты была с нами. Где бы ты ни была, я люблю тебя. Твоя семья любит тебя.
Ира сложила письмо и запечатала конверт, как и все предыдущие, поцелуем – более крепким, чем любые печати. Написав свой адрес в левом верхнем углу, а по центру по привычке, конечно, адрес части Лизы, она с тяжелым вздохом отправила письмо «домой», в коробку.
В дверь постучали. Её сердце давно перестало пропускать удары, надеясь на возвращение Лизы, но, тем не менее, Ира поспешила к двери, потому что у Генри была привычка честно отвечать всем, что она дома, даже когда сама брюнетка предпочла бы скрыть своё присутствие. К счастью, утром они ходили собирать яблоки, и теперь, устав от этого занятия, её сын дремал у себя в комнате. Так что Ира, удивленная вторжением, могла посмотреть, кто там.
Ира открыла дверь. На пороге стоял чисто выбритый Август с мальчишеской улыбкой на лице, здоровенной сумкой в одной руке, коробкой в другой и туго набитым рюкзаком за плечами. Она удивлённо посмотрела на мужчину, которого не видела больше года, но тут её взгляд привлёк жёлтый промельк за его спиной. На дорожке был припаркован жук Лизы. Нет. Не может быть. Ира пропустила вдох, ошеломленно глядя на автомобиль, и повернулась к Августу, ожидая объяснений.
Ему хватило вежливости натянуть на лицо извиняющееся выражение, когда, кивнув на дверь, он спросил:
- Можно войти?
Лазутчикова молча отступила, пропуская его. Бут поставил сумку, коробку и рюкзак у подножья лестницы, повернулся, раскрыв объятия, и с надеждой посмотрел на брюнетку.
Та холодно смотрела на него, скрестив руки на груди. Пауза затянулась достаточно, чтобы Август начал нерешительно опускать руки. Прекращая его страдания, Ира закатила глаза и шагнула к нему, позволяя обнять себя:
- Что ты здесь делаешь?
- Я же не мог пропустить день рождения своего любимого племянника.
- Ты вернулся, – в голосе брюнетки прозвучало нерешительное удивление.
Он кивнул и, поцеловав её в лоб, нагнулся, чтобы открыть коробку:
- Я слишком сильно по вам, ребята, скучал.
- Жук, Август? – голос был напряженным, хотя она приказывала себе успокоиться. Дыши, Ира, как всегда напоминал доктор Хоппер. Не забывай дышать.
- Я не мог его там оставить, – пробормотал Август. – Может, Генри будет на нем ездить, когда ему исполнится шестнадцать.
- На этом чудовище? – с нежностью переспросила Ира. Она прищурилась, когда Бут открыл коробку, и из неё выскочил очень знакомый черно-белый кот. – Это что…
- Его я тоже не мог оставить, – Фигаро потерся об ноги Августа, и, подняв кота, бывший сержант протянул его хозяйке дома, у которой на лице читалась смесь веселья и ужаса. – Я его не украл. Выкупил у миссис Привитерра. И сделал ему прививки и всё такое.
- Чем ты занимаешься, Август? – брюнетка помогла ему поднять рюкзак. – Где ты был?
- Путешествовал, – откликнулся он, отпуская кота исследовать новые владения, – собирал материал для книги.
- Ты пишешь книгу, – бесстрастно повторила женщина.
Он рылся в рюкзаке, который держала Ира, и она не смогла не заметить рукав знакомой красной кожаной куртки. Август достал пачку открыток.
Они поменялись, и Ира с любопытством разглядывала открытки. Те, что Август присылал в прошлом году, были другими. А эти были похожи одна на другую, и почти все были не подписаны, ну, если бы Ира не знала Августа лучше, она бы посчитала, что он путешествовал бездумно, как будто для галочки. Таиланд. Германия. Сирия. Ванкувер. Таллахасси. Случайные места, видимо, никак не связанные между собой.
- В своём путешествии ты нашел то, что искал?
- Нет, – Август угрюмо пожал плечами, взъерошив волосы. Лазутчикова с любопытством глянула на него. Обычно уверенный в себе до самодовольства, сейчас мужчина смешался под её стальным взглядом.
– Я думаю, Лиза жива.
_________________________________
А вы как думаете?