45 глава.
Они оказались в её комнате — всё здесь было до боли знакомым: тяжёлые тёмные портьеры, камин, давно не горевший, и аккуратно заправленная кровать, на которой она теперь сидела, всё ещё в пледе.
Драко стоял рядом, сжимая кулаки, словно пытаясь сдержать нервное напряжение. Его взгляд упал на Элианору — она сидела неподвижно, будто окаменев, только пальцы медленно мяли край пледа.
— Лоренцо, пригляди за ней, — наконец сказал Драко низким голосом, оборачиваясь к другу. — Чтобы она ничего не натворила.
Элианора метнула в него холодный взгляд, но промолчала.
— Я схожу за её вещами, — добавил он и направился к выходу.
Перед тем как выйти, Драко задержался на секунду в дверях, ещё раз посмотрел на неё — на её бледное лицо, на глаза, в которых не осталось слёз, только глухая усталость. И лишь потом шагнул в коридор, оставив Лоренцо рядом с ней.
Лоренцо сначала неловко топтался у двери, будто не решаясь подойти ближе. Его глаза метались по комнате, он цеплялся за детали — за смятую простынь на кровати, за темные круги под глазами Элианоры, за то, как она сидела, поджав колени, будто защищаясь от всего мира. В конце концов он тихо вздохнул и осторожно двинулся к ней.
Его шаги были мягкими, словно он боялся спугнуть ее. Он сел рядом, но не слишком близко — оставил между ними небольшое расстояние, уважая её границы. Руки положил на колени, сцепил пальцы, и только тогда решился заговорить, его голос звучал глухо и осторожно:
— У тебя было что-то с Теодором?
Элианора фыркнула, уставившись куда-то в сторону, и отрезала:
— Тебя это не касается.
Лоренцо чуть опустил голову, будто удар принял на себя. В уголках его губ мелькнула виноватая улыбка, и он тихо пробормотал:
— Извини.
Повисла тишина. Он не сводил с неё взгляда, в котором читалась смесь любопытства, боли и какой-то безнадежной привязанности. Элианора вздохнула, сжав руки вокруг колен:
— У нас с ним много что было, Лоренцо. Для меня это было что-то серьёзное, а для него — игра.
Лоренцо нахмурился, пальцы его заметно дрогнули. Он хотел что-то сказать, но лишь выдохнул:
— Почему ты выбрала его?
Элианора повернула голову, посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, усталое:
— Ты никогда не поймёшь это чувство... когда ненавидишь человека с самого начала, с рождения, но при этом тебя к нему тянет. Потому что это единственный человек, похожий на тебя, и читающий тебя.
Лоренцо чуть сжал губы, будто проглотил слова, которые хотел сказать. В порыве он протянул руку, желая приобнять её, но она тут же отстранилась, словно его прикосновение могло сломать тонкий хрупкий баланс её внутреннего мира.
Лоренцо замер, пальцы повисли в воздухе, потом он отдёрнул руку и опустил её на колени. Он лишь кивнул, признавая её выбор, но в его взгляде застыла боль немая, которую он не мог выговорить.
Лоренцо сидел, крепко поджав губы, и наконец не выдержал:
— Почему ты заметила именно его?.. Он же мерзкий, противный, всегда доводил тебя до бешенства. Ты ведь сама жаловалась мне на него, Эли...
Элианора устало прикрыла глаза и бросила холодно:
— Ты не поймёшь.
Лоренцо тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было радости:
— Да, и правда, никогда не пойму. Как в один миг он смог заполучить тебя, тогда как я... все это время я бегал за тобой, пытался найти к тебе ключ, общий язык. Когда ты наконец стала разговаривать со мной, я думал, что у меня все козыри в руках. А потом появился он — и всё перечеркнул. Этот мерзавец, который, к тому же, испортил тебе жизнь.
Элианора резко распрямилась, её взгляд стал ледяным. Она поднялась с пола и отступила к окну, словно отгораживаясь от него всей своей фигурой:
— Лоренцо? Ты что, совсем свихнулся? Ты хоть слышишь, что несёшь? Выйди прочь из моей комнаты. Сейчас же.
— Я не это хотел сказать... — тихо выдохнул он, протянув к ней руку, но не решившись приблизиться.
Элианора закатила глаза, в голосе её слышалось отвращение и усталость:
— О боже... Просто уходи.
Она отвернулась, давая понять, что разговор закончен.
Лоренцо молча поджал губы, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Его шаги глухо прозвучали по полу, дверь тихо щёлкнула, и он исчез, оставив её в пустоте собственной комнаты.
Элианора осталась одна. Несколько секунд она просто стояла, не двигаясь, а потом тяжело скатилась вниз по холодной стене и, обхватив колени, спрятала лицо. Слёзы жгли глаза, но вырваться наружу им не позволяла какая-то горькая, застывшая внутри гордость.
Комната отражала её состояние: бардак, хаос, следы бурь. Она ещё давно велела эльфам не трогать здесь ничего, и теперь пространство стало её зеркалом — мятежным, запущенным, чужим.
Вдруг, словно вспомнив о чём-то важном, Элианора резко поднялась. Подошла к комоду, выдвинула ящик и осторожно взяла в руки старую коробку. Сев на край кровати, она медленно открыла её, и изнутри пахнуло прошлым.
Там лежало всё, что связывало её с другой жизнью: детские фотографии с беспечной улыбкой, маленькие подарки, которые казались вечностью, снимки мамы с мягким взглядом... И среди этого — цветок. Тот самый цветок, который когда-то Теодор сорвал и, играючи, заправил ей за ухо.
Элианора осторожно подняла его. Засохший, хрупкий, почти рассыпающийся в пальцах. Почти мёртвый. Как и она сама сейчас — выжатая, безжизненная, едва держащаяся.
Она сжала цветок в ладони и опустила голову, чувствуя, будто внутри неё умирает что-то большее, чем просто воспоминание.
Элианора держала в ладонях засохший цветок, почти рассыпающийся от любого движения. И в этот миг — словно шёпот прошлого — перед глазами вспыхнула та сцена.
...Он не ответил на её вопрос сразу. Вместо этого протянул руку к ветке и сорвал крошечный белый цветок. Неожиданно для неё — осторожно, почти бережно — заправил его за прядь её волос.
Элианора тут же отшатнулась, нахмурив брови:
— Ты что, больной? Мы же не в каком-нибудь жалком романтическом фильме, Нотт.
Теодор чуть склонил голову набок, и уголки его губ тронула насмешливая улыбка:
— Знаю. Просто этот цветок подходит к твоим волосам. Холодный, как ты. Настоящая снежинка.
Она фыркнула, скрестив руки на груди:
— Снежинка? Ты издеваешься?
— А что? — невинно приподнял бровь он. — Не нравится?
Элианора скривилась:
— Это звучит как какая-то мерзкая сентиментальная чушь, которую шепчут влюблённые парочки под луной.
Теодор тихо рассмеялся, и в его взгляде было слишком много удовольствия от её раздражения:
— По-моему, это даже прикольно.
Она резко усмехнулась, будто хотела поставить точку:
— Тогда ладно. Ты будешь... Кудрявым засранцем. Согласен?
Он не удержался от короткого смешка. В его глазах мелькнул живой, тёплый огонёк, которого она тогда предпочла не замечать:
— Звучит неожиданно мило из твоих уст.
...Воспоминание исчезло так же резко, как вспыхнуло. Элианора снова оказалась в своей тёмной комнате, на краю кровати, с этим засохшим цветком в ладонях.
Хрупкий символ момента, который когда-то показался ей глупым, а теперь разрывал сердце на части.
Она сжала засохший цветок в пальцах так сильно, что тот едва не рассыпался в пыль. Её охватила почти животная, сжигающая ярость — хотелось раздавить его, выкинуть к чёрту, сжечь, никогда больше не видеть этот глупый символ, от которого сейчас было так больно.
Но пальцы дрогнули.
Гнев утих, словно потухший костёр, и осталась только пустота. Она медленно разжала руку и, не глядя, положила цветок обратно в коробку — как заключённого, которого не сумела казнить.
В тот же миг взгляд наткнулся на сложенный листок — письмо, которое Теодор когда-то оставил на её кровати, написанное его угловатым почерком.
Она достала его, развернула.
«Хотел покурить с тобой и поговорить. Как мы обычно это делаем. Но ты заснула.
Впервые увидел тебя спящей... И это странно. Ты выглядела не так, как всегда. Не колючей, не холодной, не с каменным лицом. Признаюсь, даже милой. И мне не хотелось тебя будить....
Буквы расплывались перед глазами, будто чужие.Не смогла. Не смогла читать.
Стиснув зубы, сложила письмо обратно, глубже в коробку.
Вздохнула. Слёз не осталось, их будто высушил кто-то изнутри.
Она сидела на краю кровати, с пустыми глазами, смотрела в открытую коробку, как в окно в прошлое.
Среди вещей, подарков и мелочей лежала фотография — мама. С той же мягкой улыбкой, которую Элианора помнила наизусть.
Она дрожащими пальцами достала фотографию, прижала к груди. Голос сорвался, превратившись в тихий шёпот:
— Мам... что мне делать? Всё рушится...
Комната была пуста. Ответа не последовало. Только фотография в её руках, и глухое эхо собственных слов, разлетевшееся по стенам.
Элианора сидела неподвижно, сжимая фотографию в ладонях так, будто боялась, что если отпустит — потеряет её навсегда. Бумага была холодной и шероховатой, но чем дольше она держала её, тем больше ей начинало казаться, что тепло, тихое и родное, просачивается сквозь пальцы.
Она подняла взгляд на лицо матери. Улыбка, запечатлённая на снимке, казалась такой живой, будто вот-вот сорвётся с бумаги и наполнит комнату. В груди что-то дрогнуло — не боль, нет, — нежность. Та, которую она так давно не позволяла себе чувствовать.
Слёзы не пришли. Вместо них в сердце поселилось странное, тихое тепло, словно мама всё ещё была рядом и гладила её по волосам.
Элианора едва слышно прошептала:
— Ты ведь всегда знала, что я выдержу... правда, мам?..
И на секунду ей показалось, что холодные стены комнаты стали мягче, воздух — теплее. Как будто фотография грела её изнутри, не давая окончательно сломаться.
Элианора сидела, сжимая фотографию так крепко, что пальцы побелели. Она всматривалась в знакомые черты — мягкий изгиб губ, ясный взгляд, ту улыбку, которой её встречали с детства. И вдруг внутри стало теплее. Теплее, чем от любого заклинания или огня.
В памяти всплыли слова матери, будто Нарцисса и правда стояла рядом:
"Никогда не показывай врагам слёзы, Эли. Они должны видеть только твою силу."
Элианора закрыла глаза. Да, именно так бы мама сказала. Она бы не дала ей сесть на холодный пол и жалеть себя. Она подняла бы её за плечи, заставила идти дальше, даже если ноги подкашиваются.
"Если у тебя нет сил, знай — ты найдёшь их. Ты моя дочь. А значит, сильнее, чем думаешь."
Элианора выдохнула. Тепло от фотографии будто разливалось по венам, вытесняя пустоту. Она подняла голову, и взгляд её уже был другим — усталым, но твёрдым.
— Ты бы не захотела видеть меня такой слабой... — тихо сказала она, глядя на мать. — Значит, я поднимусь. Как всегда.
Она аккуратно положила фото обратно в коробку, но ощущение, будто мамино присутствие осталось в комнате, не покидало её.
Элианора закрыла коробку и глубоко вдохнула.
Нет. Сейчас не время падать.
Сейчас — момент собраться.
В голове ясно выстроился план: вещи ей ещё принесёт Драко, но ждать дальше нельзя. Каждый час промедления был слабостью. Если Теодор оказался предателем, если отец готов был убить её ради прихоти Волдеморта — значит, у неё оставался только один путь.
Монстр.
Её губы дрогнули, но взгляд оставался холодным. Нужно найти его, понять, что это за тварь, и почему она вообще оказалась в их мире. А для этого нужен тот, кто знает всё.
Волдеморт.
Она не стала переодеваться, не стала приводить себя в порядок. Под глазами лежали тени, губы были бледными, но в этом было даже преимущество: пусть Тёмный Лорд видит её измученной, но не сломленной.
Элианора выпрямилась. Спина — ровная, шаги — твёрдые. Внутри всё сжималось от страха, но этот страх лишь подталкивал её.
Она знала: да, она не стала его правой рукой. Теодор вырвал этот титул у неё. Но Волдеморт доверял ей достаточно, чтобы она могла появиться перед ним без приглашения.
"Нельзя сдаться. Нельзя показывать слабость. Иначе мать не простила бы тебя."
— Ладно, — шепнула она себе, выходя из комнаты.
И, не дав себе времени передумать, Элианора направилась туда, где был Волдеморт.
Тёмный зал встретил её тишиной. Каменные стены будто впитывали каждый звук шагов. На троне в дальнем конце, скрытый полумраком, сидел он. Красные глаза вспыхнули, когда Элианора вошла.
Она остановилась посреди зала, не кланяясь так низко, как обычно, — лишь слегка опустила голову. В груди сжалось, но её голос прозвучал ровно, без дрожи:
— Я сделала для вас многое.
Эти слова повисли в воздухе, эхом ударив о стены.
Она подняла глаза, встретив его взгляд. Сердце бешено билось, но лицо оставалось холодным, как маска.
— Мне нужна информация о монстре.
Её голос прозвучал твёрдо, почти требовательно. Она не умоляла, не просила — ставила условие.
Волдеморт откинулся на спинку трона, длинные пальцы лениво скользнули по подлокотнику. Красные глаза сузились, словно он всматривался прямо в её душу.
Тишина тянулась мучительно долго.
Наконец его губы дрогнули, и прозвучал холодный, почти шипящий голос:
— Ты пришла требовать у меня, Элианора?
Волдеморт медленно склонил голову, наблюдая за ней, будто изучая каждую эмоцию на лице:
— Так прямо? Без обходных слов? И зачем же тебе знать то, что другим даже страшно спросить?
Элианора чуть приподняла подбородок, голос её оставался спокойным, но внутри сердце сжималось:
— С детства меня тянуло к необычному. К тому, что скрыто от глаз. И чем страшнее — тем сильнее интерес. Этот интерес... теперь зашкаливает.
В его взгляде мелькнула искра, то ли насмешки, то ли опасности.
— Интерес, — тихо протянул Волдеморт, — бывает коварным. Он толкает людей туда, откуда они не возвращаются. Ты уверена, что этот интерес не станет твоей погибелью?
Элианора выдержала паузу, потом твёрдо ответила:
— Нет.
Его пальцы едва заметно постучали по подлокотнику трона, словно отмеряя секунды её уверенности.
— И всё же... — продолжил Волдеморт, голос стал холоднее, — с какой стати я должен доверять тебе знания о существе, о котором даже не каждый из моих избранных слышал?
Элианора шагнула вперёд, не отводя взгляда:
— Потому что я доказала преданность. Я сделала для вас больше, чем многие. Я не раз показывала, что готова идти дальше других.
В его глазах блеснул красный огонь, губы тронула тень улыбки.
— Больше, но не достаточно, — прошипел он. — Ты не моя правая рука, Элианора. И потому тайны такого уровня остаются не для тебя.
В зале повисла тишина. Воландеморт медленно поднялся с кресла, его тень вытянулась по полу, словно сама стремилась сомкнуться вокруг Элианоры. Он склонил голову набок, прищурившись.
— Но вы всё равно мне должны, — её голос прозвучал тверже, чем она ожидала.
Губы Воландеморта дрогнули в холодной усмешке. Он сделал шаг ближе, и воздух словно стал тяжелее.
— Я ничего не должен своим слугам, — произнёс он, растягивая каждое слово. Его взгляд скользнул по ней с ледяным презрением. — С таким темпом я могу убить тебя, Элианора, и глазом не моргну.
Он прошёл мимо неё, останавливаясь у высокого шкафа, и кончиками пальцев провёл по его поверхности.
— Вся информация о монстре хранится в моём кабинете, — тихо сказал Воландеморт, словно доверяя тайну, но в его голосе не было ни капли доверия. — В месте, куда знают путь лишь единицы.
Он резко повернулся, сверля её глазами.
— Но тебя туда я не впущу.
Элианора уставилась в него и внезапно всё поняла — не догадалась, не подозревала, а именно поняла. Его взгляд не был только холодным: в нём проскользнула тень чего-то гораздо более опасного — осознание. Он знает. Он знает, что она могла бы встать против него.
Её сердце сжалось, но лицо осталось каменным. Волдеморт на мгновение замедлил движение, тон пальцев по шкафу стал чуть медленнее; это было не страх в привычном смысле — это была осторожность великого хищника, который понял, что добыча может укусить.
Он не стал кричать и не стал убивать. Вместо этого в его улыбке показалась холодная, опасная признательность. Элианора почувствовала, как воздух в зале сжался — они оба знали теперь больше, чем до этого.
Элианора прищурилась, взгляд её скользнул к огню в камине, и она медленно произнесла, стараясь удержать голос спокойным:
— Хорошо... тогда какие планы на ближайшие недели?
Воландеморт чуть склонил голову, и в его холодной усмешке мелькнула тень нетерпения:
— Убить Избранного мальчика.
Элианора почувствовала, как её дыхание на миг оборвалось. Сердце ударило в грудь — громко, тяжело, будто предвещая бурю. Внутри всё обмерло, холод пробежал по коже, а в голове вспыхнула паника:
«Последний этап... А у меня всё идёт к чертям. Нет... нет, нет! Мы не должны проиграть Воландеморту. Он не должен править. Он не заслужил этого!»
Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, стараясь не выдать смятения.