Океан боли

/Jennie/

Все выходные я проработала в больнице, поэтому не видела Чонгука с четверга. Упрямо твержу себе, что все к лучшему, хотя по мне этого не скажешь. Сегодня понедельник – первый из трех дней, когда Тэхён на работе, а Чон дома. Он в курсе, что моего брата нет, но, судя по тому, как мы расстались в четверг, вряд ли ему есть до этого дело. В глубине души я ждала, что Чон объяснит, чем я провинилась, скажет, что его так раздосадовало. Однако последнее, что я от него слышала, – стук захлопнувшейся двери.

Теперь понятно, почему он шесть лет ни с кем не встречался. Чон Чонгук явно понятия не имеет, как обращаться с женщиной. Странно, ведь он производит впечатление человека порядочного. Его поведение во время и после секса идет вразрез с его характером. Такое чувство, что осколки того, кем он был когда-то, проглядывают сквозь того, кем он пытается стать.

Если бы любой другой мужчина так со мной обошелся, это было бы в первый и последний раз. Я не согласна терпеть то, что терпят многие мои подруги. Однако по-прежнему ищу ему оправдание, как будто подобное можно чем-то оправдать.

Боюсь, я далеко не такая бескомпромиссная, как о себе думала.

Подозрение это тут же подтверждается. Едва я выхожу из лифта, как сердце подпрыгивает, потому что к двери скотчем приклеена записка. Я подбегаю и рассматриваю ее. Просто свернутый лист бумаги. Снаружи – ничего. Разворачиваю.

«Мне нужно кое-куда съездить. Если хочешь присоединиться, зайду за тобой в семь».

Я несколько раз перечитываю записку. Она явно от Чона и явно адресована мне, но звучит настолько буднично, что на секунду я начинаю сомневаться, действительно ли в четверг произошло то, что произошло.

Однако он тоже был там и знает, чем все закончилось. Знает, что я либо обижена, либо рассержена.

Поскорее захожу в квартиру, пока не начала ломиться к Чонгуку и орать на него.

Складываю вещи и еще раз перечитываю записку, анализируя все – от почерка до выбора слов. Потом, вне себя от злости, комкаю бумагу и швыряю в сторону кухни.
Я злюсь, потому что знаю, что поеду с ним.

Я просто не в состоянии отказаться.

* * *

Ровно в семь раздается тихий стук в дверь. Его пунктуальность меня злит, хотя вообще я не против пунктуальности. Похоже, сегодня меня злит все, что бы он ни сделал.

Чон стоит в коридоре в нескольких шагах от порога – ближе к своей двери, чем к моей. Руки – в карманах куртки, голова опущена. Похоже на проявление покорности, хотя, скорее всего, это не так.

– Поедешь со мной?

Его олос окружает меня. Делает меня слабой. Превращает в воду. Я киваю, выхожу в коридор и поворачиваю ключ в замке. Он указывает подбородком в сторону лифта, как бы говоря, что последует за мной. Я пытаюсь прочесть что-нибудь по его глазам, хотя давно пора понять, что это бесполезно.

Жму на кнопку вызова. Чон молчит рядом. Проходит целая вечность. Лифт наконец-то приезжает, и мы облегченно переводим дыхание. Однако, оказавшись в кабине, вновь не можем дышать.

Уверена, что он на меня смотрит, но глаз не поднимаю. Не могу поднять. Чувствую себя глупо. Вот-вот расплачусь. Теперь, когда я стою рядом с ним и даже не догадываюсь, куда мы направляемся, я мысленно корю себя за то, что согласилась поехать с ним.

– Прости меня.

Голос Чона звучит еле слышно и на удивление искренне. Я не смотрю на него. Не говорю ни слова.

Он в три шага оказывается рядом со мной и жмет на «стоп». Мое лицо на уровне его груди, зубы сжаты. Я отказываюсь на него смотреть. Отказываюсь и все.

– Дженни, прости меня.

Чонгук даже не дотронулся до меня, но все равно вторгается. Он так близко, что я чувствую его самого, ощущаю его дыхание. Понимаю, что он действительно сожалеет. Хотя не уверена, что вообще должна его прощать. За что? Он никогда не обещал мне ничего, кроме секса, а именно это он мне и давал.

– Прости меня, – в третий раз просит Чон. – Ты этого не заслужила.

На этот раз он касается пальцами моего подбородка и заставляет меня поднять голову. Я еще крепче стискиваю зубы и изо всех сил стараюсь укрепить свою броню, чтобы не расплакаться.

Я снова замечаю в его глазах то, что видела в четверг, когда он целовал меня на прощание. Нечто невысказанное. Но единственное, что слетает с его губ, это «прости меня».

Чонгук передергивает, словно от боли, и он приникает лбом к моему лбу.

– Прости меня…

Он кладет ладони на стенку лифта по бокам от меня и прижимается ко мне грудью. Мои руки безвольно висят, глаза закрыты. Хочется плакать, но я отказываюсь плакать при нём. До сих пор не понимаю, за что именно он извиняется, да это и не важно. Видимо, за все. За то, что вовлек меня в отношения, которые, как нам обоим известно, ничем хорошим не кончатся. За то, что не может открыться и рассказать о прошлом. За то, что не может рассказать о будущем.

За то, что уничтожил меня, когда ушел, хлопнув дверью.

Одной рукой Чонгук притягивает мою голову к своей груди, другой крепко обнимает за плечи, прижавшись щекой к моей макушке.

– Не понимаю, что со мной было. Клянусь, что не хотел сделать тебе больно.

Одного раскаяния в голосе достаточно, чтобы мне захотелось его обнять. Я хватаю его за рукава рубашки, прячу лицо на его груди. Так мы и стоим несколько минут, оба совершенно потерянные. Совершенно не привыкшие ни к чему подобному. Совершенно сбитые с толку.

Наконец он отстраняется и жмет на кнопку первого этажа. Я все еще не проронила ни слова, потому что не понимаю, что надо говорить в такой ситуации. На выходе из лифта он берет меня за руку и не выпускает ее до самой машины.

Я впервые в его автомобиле, и его простота меня удивляет. Тэхён, например, неплохо зарабатывает и любит тратить деньги на дорогие вещи, но эта машина столь же непритязательна, как и ее владелец.

Какое-то время едем молча. Я устала от тишины, устала от неизвестности, поэтому первое, что я говорю с тех пор, как он меня уничтожил, это:

– Куда мы направляемся?

Звук моего голоса моментально рассеивает неловкость, и Чон облегченно переводит дыхание.

– В аэропорт, но не по работе. Я иногда езжу туда, чтобы посмотреть на самолеты.

Он берет меня за руку. Это одновременно и успокаивает, и пугает. Его руки теплые, хочется, чтобы они обнимали все мое тело, хотя мне и страшно от того, насколько сильно во мне это желание.

До самого аэропорта мы молчим. На обочине стоят знаки с надписью «Зона ограниченного доступа», Чонгук уверенно их минует, он знает, куда ехать. Наконец мы останавливаемся на парковке с видом на взлетно-посадочную полосу.

Несколько самолетов выстроилось в ряд в ожидании взлета. Чон указывает налево, где один из них начал разгоняться. Он проносится мимо нас, и машину заполняет рев двигателей. Мы смотрим, как судно набирает высоту, пока его шасси не исчезают и ночь не проглатывает его.

– Часто сюда приезжаешь? – спрашиваю я, продолжая смотреть в окно.

Чонгук смеется – так непринужденно, что я оборачиваюсь.

– Похоже на попытку познакомиться, – говорит он с улыбкой.

От его смеха я тоже улыбаюсь. От моей улыбки он прекращает смеяться.

– Да, часто, – говорит он, отворачиваясь к окну и наблюдая, как следующий самолет готовится к взлету.

Я чувствую: что-то изменилось. Произошла какая-то огромная перемена, и я не могу понять, к лучшему или к худшему.

Чон привез меня сюда, чтобы поговорить. Беда в том, что я не знаю о чем.

– Чонгук… – зову я, потому как хочу, чтобы он на меня посмотрел. Он не оборачивается.

– Это не шутки, – тихо произносит он. – То, что между нами происходит.

Эти слова мне не нравятся. Лучше б он взял их обратно, они меня ранят. Однако он прав.

– Знаю, – говорю я.

– Если не остановиться сейчас, будет только хуже.

На этот раз я не соглашаюсь. Чон опять прав, но я не хочу останавливаться. Одна лишь мысль о том, что нашим встречам придет конец, вызывает ощущение пустоты где-то в районе живота.

– Чем я тебя так обидела?

Чон быстро переводит взор на меня, и я едва узнаю его глаза – такая за ними ледяная стена.

– Ты тут ни при чем, – решительно произносит он. – Даже не думай, что мое поведение как-то связано с тем, что ты делаешь или не делаешь.

Мне уже чуть легче, однако я по-прежнему не понимаю, что произошло в четверг. Мы оба не отводим глаз и ждем, чтобы другой нарушил молчание.

Не знаю, что там пережил Чонгук, но, судя по всему, нечто ужасное, раз не может забыть об этом спустя целых шесть лет.

– Можно подумать, друг другу нравиться – это плохо.

– Может, и так.

А сейчас я хочу, чтобы он замолчал, потому что его слова приносят мне еще большее страдание.

– Так ты привез меня сюда, чтобы расстаться?

Он тяжело вздыхает.

– Я всего лишь хотел, чтобы мы оба получили удовольствие… но, по-моему, у тебя другие ожидания. Я не хочу делать тебе больно, а если мы не расстанемся… непременно сделаю.

Чон опять отворачивается к окну. Хочется стукнуть кулаком по чему-нибудь, вместо этого я провожу руками по лицу и тяжело откидываюсь назад. В жизни не встречала человека, чьи слова говорили бы так мало. Он прекрасно освоил науку уклоняться от ответов.

– Чонгук, этого недостаточно. Как насчет того, чтобы просто все объяснить? Что, черт побери, с тобой произошло?

Он стискивает челюсти так же крепко, как руку, которой до сих пор держит руль.

– Я поставил два условия: не спрашивай о прошлом и не рассчитывай на будущее. А ты делаешь и то и другое.

– Да, ты прав. Делаю. Потому что ты мне нравишься и я знаю, что я тоже тебе нравлюсь. Когда мы вместе, это потрясающе, чему тут удивляться? Если нормальный человек встречает того, с кем ему хорошо, он ему доверяет, открывается, хочет быть с ним. Нормальный человек не станет трахать женщину на кухонном столе, а потом уходить, как будто она полное ничтожество.

Ничего.

Вообще ничего.

Никакой реакции.

Чонгук просто заводит двигатель.

– Ты была права. – Он включает обратную передачу и готовится выехать со стоянки. – Хорошо, что мы с тобой не друзья. Иначе все было бы намного сложнее.

Стыдно от того, в какую ярость приводят меня его слова. От того, что мне так больно. Хотя с Чоном всегда так. Больно при мысли, что нам чудесно вместе, когда все идет хорошо, и как легко можно было бы избежать плохого, если б только он перестал бороться с собой.

– Джен…

Мне хочется вырвать голос у него из глотки.

Он кладет руку мне на плечо, и машина останавливается.

– Дженни, я совсем не то хотел сказать.

Сбрасываю его руку.

– Прекрати. Или признайся, что я не только для секса тебе нужна, или отвези меня домой.

Чон молчит. Возможно, обдумывает мой ультиматум.

Признайся, Чонгук… признайся… пожалуйста…

Но машина трогается с места.