Наш брак-ошибка природы

Чонгук схватил Тэхёна за волосы.

Тэхён вскрикнул — коротко, хрипло, почти беззвучно. Боль вспыхнула в голове ослепительной вспышкой, а тело предательски обмякло. Он не успел понять, как оказался поднятым в воздух, словно ненужная вещь, и с силой швырнутым на кровать.

— Сколько раз тебе объяснять? — шипел Чонгук, нависая, его голос капал на кожу ядом. — Ты не имеешь ни воли, ни права, ни этой, — он пнул замок, что катился по полу с глухим стуком, — глупой иллюзии контроля.

Тэхён закрыл лицо руками, инстинктивно пытаясь спрятаться от реальности. Он не молил о пощаде. Он знал: здесь нет места жалости. Здесь не было никого, кто услышал бы его. Только страх жил в нем — липкий, тяжёлый, пропитавший каждую клеточку.

— Я не хочу, — выдохнул он наконец. Едва слышно. Тонкая трещина в полном безмолвии.

И Чонгук рассмеялся. Хрипло, глухо, безумно. Как будто его забавляла сама идея непокорности.

— Не хочешь? — он склонился ближе, их лица разделяли считанные сантиметры. — Ты думаешь, это хоть что-то меняет? Ты — купленная кукла. Товар. Подпись на бумаге и чек, который твой отец протянул моему.

Грубым движением он схватил Тэхёна за запястья, вдавливая их в кровать над головой. Младший задохнулся, не столько от боли, сколько от ужаса, который парализовал его. Его тело протестовало, сжимаясь в судорожных рефлексах, но душа... душа в этот момент будто уже начала покидать его.

— Это будет не нежно. И не мягко, — выдохнул Чонгук в его ухо. Его голос был леденящим, как нож, пронзающий насквозь. — Это будет так, как мне нравится.

Он рвал с Тэхёна одежду, и треск ткани был похож на предсмертный вскрик чего-то хрупкого. Каждая пуговица, каждый разорванный шов отдавался внутри Тэхёна эхом утраты. Утраты самого себя.

Тэхён не сопротивлялся. Он знал: любое движение сделает только хуже. Он лежал, позволял себя уничтожать, чувствуя, как его превращают в пустую оболочку. Как альфа впивался в него не только телом, но и чем-то гораздо глубже, что уже нельзя было залечить.

⸻

Когда всё закончилось, наступила тишина.
Не обычная.
Глухая. Застоявшаяся. Смертельная.

Чонгук встал, застегивая рубашку механическими движениями, будто только что закончил что-то обыденное, рутинное. Ни взгляда, ни слова, ни капли сожаления. Лишь холодная усталость.

Он швырнул на кровать порванную ткань, словно выкинул обёртку от ненужного подарка.

— И не вздумай закрываться снова, Тэхён, — бросил он через плечо, его голос резал по коже хуже побоев. — Даже стены из стали не спасут тебя. Ты теперь не ты. Ты — моё.

Дверь захлопнулась с оглушающим звуком.

⸻

Тэхён остался лежать.

Его глаза были открыты, но больше ничего не видели. Веки не моргали, грудная клетка едва приподнималась от судорожных, рваных вдохов. Казалось, что и воздух перестал принадлежать ему.

Он чувствовал, как умирает.
Медленно. Изнутри.
То, что раньше было Тэхёном, — живым, гордым, юным — истончалось, растворялось, оставляя только тусклую тень.

Его губы дрожали в беззвучной попытке что-то сказать — но слова не рождались. Слёзы не лились — их было слишком мало для такой пустоты.

Боль пульсировала в теле вязкими волнами. Шея саднила, словно на ней до сих пор оставались отпечатки чужих пальцев, сжимающих его горло. Руки ломило от скручиваний, каждая косточка отзывалась жалобным стоном.

Тэхён чувствовал, что больше не принадлежит себе. Его тело было чужим, грязным, словно клеткой, в которой его оставили умирать медленно и мучительно.Постель под ним была мокрой от липкой крови,он дотронулся до нее пальцами,и его вырвало от отвращения.Он сполз с кровати на пол и содранных коленях начал ползать к ванной комнате.

Он знал: завтра он встанет.
Наденет чистую одежду.
Опустит глаза.
И станет тем, кем его хотят видеть — безмолвной вещью.

Сопротивление принесёт боль.
Молчание тоже принесёт боль.
Но, возможно, в молчании будет меньше надежды. А значит, меньше страдания.

Он позволил себе утонуть в тишине.
Не в сне.
Не в забвении.
А в той мёртвой, вязкой тишине, из которой не возвращаются прежними.

И лишь сердце где-то в глубине раздавалось тяжёлыми, обречёнными ударами — последним напоминанием о том, что когда-то он был живым.