Механизмы вместо лиц
Первый раз я увидела это ясно — в церкви.
После служения, среди толпы, сидел мужчина. Один.
Не телом — душой. Его пустота была видна даже сквозь улыбки окружающих.
Я подошла. Заговорила.
У него были тяжёлые обстоятельства — те самые, о которых любят говорить верующие:
"нужно поддержать", "нужно выслушать".
Я сделала это не потому, что «так надо».
А потому что я знала, как это — быть одному.
Как это — когда всё рушится внутри, а снаружи все отворачиваются.
Он начал оживать. Мы сблизились.
В его глазах снова появилось что-то живое.
Но именно тогда, когда ему стало легче,
эти же самые верующие —
те, кто с кафедры учили милосердию —
начали осуждать. Давить. Упрекать.
Словами, полными «духовности» — но без капли сочувствия.
И тогда я поняла:
Их вера — это спектакль.
А настоящая доброта — всегда вне сценария.
И это был не первый удар.
В далёком детстве, в лагере, в один солнечный августовский день
я вдруг увидела, как устроен мир.
Дети — те, кто должен быть чистыми —
уже действовали из выгоды.
Они говорили не то, что думали,
а то, что приносило пользу.
Они защищали не справедливость, а своих.
Даже ложь — если она была «своей» — считалась нормой.
В тот день я потеряла детство.
Осознала, что правда — это не норма.
А одиночество — это плата за честность.
С тех пор я всё чаще видела мертвецов с живыми глазами.
Людей, которые говорят правильные слова — и ничего не чувствуют.
Которые улыбаются — и презирают.
Которые молятся — и судят.
Я выбрала не быть как они.
Выбрала остаться живой.
Даже если за это придётся заплатить всем.
Сначала я злилась.
Я не понимала — как можно говорить о Боге и в то же время топтать тех, кто пытается встать.
Я задавала себе вопросы, от которых у них было принято уходить:
Почему они молятся, но не слышат?
Почему проповедуют любовь, но презирают слабость?
Почему им легче отвернуться, чем остаться рядом, когда больно?
Потом я перестала злиться.
Я поняла: мёртвые не виноваты, что они мертвы.
У них есть слова, но нет чувств.
Есть правила, но нет сострадания.
Есть ритуалы, но нет жизни.
И тогда я закрылась.
Не потому что обиделась —
а потому что внутри стало слишком громко.
Я начала слышать настоящее.
Слова, которые звучали только в голове.
Мысли, которые никто не хотел слушать.
Боль, которую никто не разделял.
Тишину, которая вдруг стала правдивее любой молитвы.
Я стала наблюдать.
И чем тише я становилась,
тем громче кричала реальность.
Взрослые играли в счастье.
Дети играли в взрослых.
Доброта стала стратегией.
Правда — угрозой.
И каждый раз, когда я пыталась сказать что-то живое —
на меня смотрели так, будто я сошла с ума.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего — когда ты видишь:
все вокруг живут в спектакле,
а ты — единственный зритель, который не может уйти.
С того самого дня я больше не пыталась быть понятой.
Я поняла — не все способны видеть.
И почти никто не хочет.
Я выбрала молчание.
Не как слабость —
а как форму сопротивления.
Быть одной стало легче,
чем объяснять тем, кто не слышит.
Чем оправдываться перед теми, кто не чувствует.
Они не виноваты. Но я — не обязана быть среди них.
И если ты читаешь это и чувствуешь то же —
значит, ты тоже выжил.
Значит, ты — живой в мире мёртвых.
Ты когда-нибудь чувствовал, что твой голос — это крик в вакууме?
Что каждый вдох — это уступка?
Что живёшь — не потому что хочешь, а потому что никто не нажал "стоп"?
Может, ты тоже живой...
...в мире, где мёртвые умеют улыбаться.