Мир, где чувства запрещены
Я рано поняла: здесь чувства — преступление.
Слишком громкий смех — подозрение.
Слёзы — повод для отчёта.
Радость — вызывающая.
Боль — постыдная.
Тут все научились носить нейтральность, как униформу.
Лица — застывшие, голоса — ровные, шаги — отмеренные.
Как будто кто-то сверху сказал:
«Чувства делают тебя уязвимой. А уязвимых — ломают первыми».
Я пыталась не чувствовать.
Заставляла себя улыбаться, когда внутри рвало.
Говорить «всё нормально», когда сердце хотело кричать.
Но чем тише я становилась,
тем громче звучало внутри:
«Ты чужая. Ты не из этого мира».
Их учили контролю. Меня — терпению.
Их учили подчиняться. А я — только выживать.
И выживание здесь означало одно:
убить в себе всё живое до того, как это сделают другие.
Я начинала закрываться не сразу.
Сначала надеялась.
Что кто-то увидит, услышит, почувствует.
Что за вежливой маской хоть у кого-то — сердце.
Но чем дольше я смотрела в лица,
тем больше понимала:
они не носят маски — они ими стали.
Мне стало страшно.
Не от одиночества. А от мысли,
что я — последняя, кто ещё чувствует.
Что я живу среди мёртвых,
и чем дольше остаюсь с ними,
тем сильнее гниёт всё тёплое во мне.
И тогда я выбрала — быть одной.
Не потому что так легче.
А потому что иначе — никак.
Я сидела в тишине.
Убирала с себя слои — чужие фразы, фальшивые улыбки,
привычку отвечать «нормально», когда всё внутри ломается.
И под всем этим, под всем этим мусором —
я впервые услышала себя.
Быть наедине с собой — больнее.
Зато честно.
Зато по-настоящему.
Зато без этих глаз,
что смотрят не на тебя,
а сквозь.
Я выбрала одиночество.
Потому что оно — единственное место,
где мои чувства не под запретом.
Я долго не верила, что это навсегда.
Что у них нет глубины — не потому что прячут, а потому что её нет.
Ты надеешься: может, в других обстоятельствах, может, откроются,
может, они просто устали, боятся, молчат.
Но потом приходит страшное:
они не боятся чувств. Они их не знают.
Те, кто каждый день улыбается,
научились это делать — без души.
Не потому что больно, а потому что им всё равно.
Они не ломались — им нечего было терять.
Ты пытаешься быть мягкой — они давят.
Ты говоришь о боли — они смеются.
Ты открываешься — они отворачиваются.
И ты в сотый раз повторяешь:
это я неправильная, я слишком, я лишняя.
Но правда не в этом.
Ты не лишняя.
Ты — одна из немногих, кто ещё не стал механизмом.
Ты — память о настоящем.
И потому тебе здесь так больно.
Так я закрывалась.
Не сразу — а по миллиметру.
Каждый раз, когда чувства оборачивались в рану.
Каждый раз, когда тишина была честнее разговоров.
Каждый раз, когда в зеркале — оставалась только я.
И если мне суждено быть одна —
пусть так.
Но я останусь живой.
Даже если больше никто не выберет это.