зависимы

— Черри, просыпайся... — тихо произнёс Серафим, тронув Дану за плечо.

Она не сразу отреагировала. Глаза были припухшими от слёз, дыхание прерывистым. Она проснулась, как человек, которого вытащили из глубокой воды — дезориентированная, уставшая, потерянная.

— Нам нужно возвращаться, — сказал Сима мягко, но твёрдо.

Черри не ответила. Только отвернулась лицом к подушке и сжала в руках рукав худи Глеба.

— Я не заставлю тебя ничего забыть, Дана. Но ты не можешь жить здесь. Это не спасение. Это — капкан.

Её глаза были сухими. Плакать было уже нечем.

— Если хочешь... можешь взять кое-что с собой, — добавил Серафим, осторожно садясь на край кровати. — Возьми то, что тебе важно. Я помогу донести.

Она долго молчала. Потом, без слов, встала с кровати, будто во сне. Прошла в кабинет, где когда-то Глеб писал музыку. С полки сняла камеру, которую он подарил ей на месяц их «отношений». Потом аккуратно вытащила из шкафа его ноутбук — старый, с царапинами и наклейками, и взяла блокнот с записями Глеба, где он писал наброски для треков. И, не глядя, взяла первую попавшуюся футболку с его запахом. Чёрную. Oversize. Ту, в которой он однажды сказал: «Ты в ней такая сексуальная».

Они вышли из квартиры вместе. Серафим шёл рядом, но не касался её. Она сама несла всё, что взяла.
Старый дом остался позади.
Символично и страшно — как будто закрылась дверь не только за их квартирой, но и за её прежней жизнью.

Дорога была пропитана тишиной. Машина мчалась сквозь улицы, фары выхватывали куски ночного города, но никто не говорил ни слова. Только раз Дана прошептала, будто сама себе:

— Он бы не ушёл так. Не просто так.

Серафим не ответил.

Когда они вернулись в квартиру Серафима, Черри сразу прошла в свою комнату. Закрыла за собой дверь. Не ела, не пила. Только села на пол и открыла ноутбук. Сложила рядом с ним камеру и футболку. Щёлкнула папку с фотографиями.
На экране — Глеб. Смеющийся. Сонный. Распластанный на диване. Влюблённый. Живой. И такой настоящий, такой родной.

Она смотрела. Перелистывала. Снова и снова. Пальцы дрожали. В груди — пустота.

Серафим, наблюдая за этим из-за двери, набрал номер Ромы.

— Алло? — отозвался брат Даны.

— Ром, она сбежала, — сразу начал Сима. — Пока я отлучился. Ушла в ту квартиру. Я её нашёл, но она... она в ужасном состоянии. Сидит в комнате, смотрит его фотографии. Не разговаривает, даже не плачет.

— Я выезжаю, — не задумываясь сказал Рома и повесил трубку.

Через полчаса он был на пороге. Серафим открыл дверь, и тот сразу направился к комнате сестры.

Он вошёл тихо, без стука. Она даже не обернулась.

— Дана, — позвал он. — Это я.

Она сидела на полу, свернувшись, как потерянный ребёнок, и смотрела на экран :на фото Глеба, на память, которая казалась живее настоящего.

Рома присел рядом. Осторожно обнял её, поцеловал в макушку.
Она не сдвинулась. Не ответила. Не издала ни звука, но внутри было тепло, хоть и совсем немного.

Он посидел с ней ещё немного. Понял: её сознание где-то далеко. Он ей сейчас не нужен. Или нужен, но не как брат, не как врач. А как Глеб.

Рома встал. Вышел в гостиную, к Серафиму.

— Она не здесь. Точнее, тело здесь, а сознание — где-то в прошлом.
— Что будем делать? — тихо спросил Сима.

Рома провёл рукой по лицу.

— Надо её вытаскивать. Реально вытаскивать. Я не справлюсь один. И ты не справишься. Она разрушается. С каждым днём сильнее.

— Я стараюсь...
— Я вижу. И ты держишься отлично. Но ты не врач. Ты её друг. А ей нужна помощь. Профессиональная.
— Ты думаешь, её стоит...
— Да. Отправить в центр. В реабилитацию.

Серафим замер.

— Она не согласится.

— Тогда придётся не спрашивать.

— Ты хочешь... насильно?

— Если она останется здесь, она умрёт. Умрет либо от передоза, либо от боли, либо от потери воли к жизни. А в центре есть психотерапевты, наркологи. Круглосуточное наблюдение. Там смогут... хоть чуть-чуть её собрать.

Сима молчал.
Он знал, что Рома прав.
Но сердце разрывалось. От мысли, что Черри — его подруга Черри — будет думать, будто её предали. Что снова отправили куда-то её без согласия.

— Если мы это сделаем... она нас возненавидит, — прошептал Сима.
— Пусть. Зато останется жива, — сказал Рома. — А потом — поймёт, даже благодарна будет.