Глава 32.
Мы возвращаемся во двор, когда костёр уже разгорелся по-настоящему — пламя отражается в бокалах, в глазах, в смехе.
Эрик поставил колонку громче, Сабрина поёт вместе с песней, Зои танцует с Джейн, Финнеас спорит с Диего о том, кто лучше — Arctic Monkeys или The Killers.
Обычный вечер. Но теперь всё ощущается как-то иначе.
Билли идёт впереди, руки в карманах, но я замечаю — она иногда оборачивается, будто проверяет, что я рядом.
И когда мы подходим ближе к компании, Зои сразу поднимает брови.
— Ага. Ну всё ясно, — тянет она. — Вы что, нашли где-то вне зоны освещения романтический уголок?
Билли хохочет:
— Мы просто гуляли, детектив Зои.
— Ага, конечно, — фыркает та. — И, видимо, нашли ответы на все жизненные вопросы. Судя по тому, как вы светитесь.
Эрик кивает на нас с ухмылкой:
— Ну, если уж светитесь, то садитесь к костру. Нам тут как раз не хватало парочки философов.
Мы усаживаемся на покрывало, рядом с Финнеасом и Клаудин.
Тепло от огня приятно щекочет кожу, кто-то передаёт бутылку вина по кругу.
Диего тянет руку с телефонной камерой:
— Групповое фото, пока никто не расползся.
Билли делает вид, что возмущается:
— Нет! Я ужасно выхожу на таких спонтанных снимках!
— Ты всегда хорошо выходишь, — невозмутимо замечаю я.
Все хором:
— О-о-о!
Билли, краснея, хватает подушку и швыряет её в Зои:
— Замолчи, не начинай!
Смех заливает всё вокруг.
Финнеас играет что-то тихое на гитаре — старую песню, знакомую до боли.
Билли подхватывает, неосознанно, будто просто дышит этой мелодией.
Голос мягкий, без усилителя, без сцены — просто живой.
Когда песня заканчивается, Эрик с лёгкой грустью говорит:
— Каждый раз, когда ты поёшь без микрофона, кажется, что время останавливается.
Сабрина уже что-то наливает в пластиковые стаканы.
— Окей, — говорит она, — новая традиция! Каждый говорит одну правду и одно желание.
— Классика, — бормочу я.
— Только без "правда или действие", — добавляет Зои. — А то Эрик снова предложит кому-то прыгнуть в бассейн в одежде.
Все смеются, и круг начинается.
Ава мечтает открыть кофейню на побережье.
Клаудин говорит, что хочет однажды спеть дуэтом с кем-то, кого любит, но не уточняет, с кем. Но все мы знаем.
Когда очередь доходит до Билли, она молчит пару секунд.
— Правда? — спрашивает Сабрина.
— Правда. Я... — она переводит взгляд на меня. — Я долго не могла позволить себе быть счастливой. Но, кажется, начинаю учиться.
Все улыбаются. Кто-то хлопает.
А у меня в груди что-то будто расширяется, как огонь от лёгкого ветра.
— А желание? — спрашивает Финнеас.
Билли откидывается назад, глядит в звёзды.
— Чтобы этот вечер... не заканчивался слишком быстро.
Тишина.
Потом кто-то начинает тихо напевать.
Вино, огонь, звёзды, музыка — всё сплетается в странную, красивую смесь.
Зои устраивается рядом со мной и шепчет:
— Я знала. С самого начала. Вы — как две искры.
— Искры иногда сжигают, — отвечаю я.
— Зато всегда оставляют след.
Ближе к полуночи все разбредаются кто куда — кто танцует, кто спорит, кто дремлет на пледе.
Билли сидит рядом, усталая, но счастливая.
Она кладёт голову мне на плечо, тихо говорит:
— Вот сейчас... можно просто не быть никем.
— Можно, — шепчу я.
Утро. Я какое-то время просто лежу, не двигаясь.
Слышу, как за окном гудит город — далеко, мягко, будто сквозь вату.
Комната пахнет кофе, ветром и чем-то ещё — тем, что всегда остаётся после ночи, где было слишком много света, смеха и тепла.
Билли спит, уткнувшись носом мне в шею, дышит ровно, глубоко.
Её волосы щекочут кожу, а ладонь — теплая, лежит у меня на груди, будто держит, не отпускает даже во сне.
Шарк свернулся клубком у наших ног, изредка подрагивая лапами, как будто гоняется за кем-то во сне.
Я осторожно провожу пальцами по волосам Билли — свет падает на них золотыми полосами, и она кажется ещё более нереальной.
Я улыбаюсь.
Вчерашний вечер всё ещё живёт во мне — огонь, смех, та песня, взгляды.
И её фраза: «Кажется, я начинаю учиться быть счастливой».
Она звенит в голове, как тихий аккорд после концерта.
Билли что-то невнятно бормочет во сне, прижимается ближе.
— Ещё пять минут... — шепчет, не открывая глаз.
— Сколько угодно, — отвечаю я почти беззвучно.
Минуты тянутся мягко, почти как дыхание.
Я слышу, как Шарк перестаёт дремать, зевает, тянется и аккуратно кладёт морду на руку Билли.
Она приоткрывает глаза, сонно моргает и тихо смеётся.
— Он уже требует завтрак?
— Он требует внимания, — улыбаюсь я. — Как и кое-кто ещё.
— Ах да, — она тянется, целует меня в ключицу и снова утыкается в шею. — Доброе утро, Скай.
— Доброе утро, Айлиш.
Шарк носится по дому, как пушистый ураган — когти стучат по паркету, хвост виляет, а в зубах — её носок, который он гордо демонстрирует, будто трофей.
— Шарк! — смеётся Билли, кидая в него подушку с дивана. — Верни мой носок, вор маленький!
Он уворачивается и убегает на кухню, прямо к моим ногам. Я только качаю головой.
— Похоже, он выбрал сторону, — говорю я, наливая тесто в вафельницу.
— Ага, и эта сторона — хаос, — отвечает она, всё ещё смеясь.
Она сидит прямо на столе — босиком, болтает ногами, ритмично постукивая пяткой по ножке стола. На ней моя серая футболка и короткие шорты, едва видимые из-под ткани. Волосы чуть влажные после душа, непослушные пряди блестят в утреннем свете.
Она рассказывает историю — с живыми жестами, смеётся, перебивает саму себя:
— И вот он стоит, с микрофоном в руках, орёт в зал: "Я вас люблю, Лос-Анджелес!" — а я просто стою за кулисами и думаю, "чувак, мы вообще-то в Сан-Диего!"
Я смеюсь.
— Это ты про Финнеаса?
— Конечно. Он потом неделю отнекивался, говорил, что "это концептуальная ошибка артиста".
Я подхожу ближе, снимаю вафли, перекладываю на тарелку, и аромат ванили и свежего теста разливается по кухне.
— Пахнет, как у мамы в доме, — говорит она, вдохнув глубоко.
— Тогда ты не видела, что я собираюсь сделать дальше, — отвечаю я, беря банку с нутеллой и миску с ягодами.
— Джейд, ты хочешь, чтобы я в тебя влюбилась окончательно, да?
— Думаю, этот этап мы уже прошли, — кидаю я через плечо, и она бросает в меня салфеткой.
Шарк снова появляется в дверях, носок всё ещё в зубах.
— Он в тебя влюблён больше, чем я, — говорит она.
— Это вряд ли, — отвечаю я, ставлю тарелку перед ней и, не думая, подхожу ближе.
Её глаза поднимаются на меня — ясные, тёплые, чуть сонные.
Я провожу рукой по её щеке, отодвигаю прядь, касаюсь губами её лба — коротко, почти буднично, но с тем внутренним теплом, которое делает момент настоящим.
Билли улыбается — медленно, как будто эта улыбка рождается не от шутки, а от воспоминания.
Она тянется ко мне, пальцы мягко касаются моей шеи, чуть ниже ключицы.
Туда, где на коже ещё виден слабый след — тёплый, розоватый, неуловимо интимный.
— Ох, — протягивает она, чуть прищуриваясь, — выглядит... знакомо.
— Правда? — я делаю вид, будто не понимаю.
— Очень. — Она прикусывает нижнюю губу, и в глазах появляется тот самый блеск — чуть насмешливый, чуть хищный. — Похоже, кто-то вчера немного перестарался.
Я смеюсь, ставлю кружку на стол, опираюсь ладонями по обе стороны от неё, так что она оказывается буквально между мной и воздухом.
— Кто-то, — повторяю я. — Напомни, как зовут этого "кого-то"?
— Может, начнём с "потрясающая", "талантливая", "неотразимая"? — она делает вид, что задумалась. — А потом добавим "немного ревнивая" и "чуть слишком страстная".
— "Чуть" — интересное слово, — замечаю я.
Она смеётся, и этот смех — низкий, утренний, чуть хриплый — будто струится по комнате, делает всё вокруг теплее.
— Не притворяйся, что тебе не нравится.
— Может, и нравится, — отвечаю я, глядя прямо в неё. — Но тебе, кажется, нравится видеть, как я пытаюсь это скрыть.
— Абсолютно, — признаётся она с беззастенчивой улыбкой.
Она опускает взгляд на свою руку, всё ещё лежащую у меня на шее, потом медленно проводит большим пальцем по засосу, почти невесомо.
Я молчу, просто смотрю на неё.
Она — вся в моём пространстве, в моём воздухе, в моих утра и запахах кофе.
Шарк в этот момент вновь забегает в кухню, словно спасая нас от слишком сильной близости.
Он лает, требует внимания, а Билли хихикает, хватает его за морду и целует в лоб.
— Ладно, Шарк, — говорит она, — ты мой герой. Ты официально разрушил романтический момент.
Я смеюсь, отступаю на шаг, но не могу не смотреть на неё.
На её растрёпанные волосы, на след от моей футболки на плече, на улыбку, в которой живёт всё, ради чего стоит просыпаться.
— Ешь, О'Коннелл,— говорю я, возвращаясь к плитке. — Пока твой герой не решил, что вафли тоже его добыча.
— Сначала кофе, потом жизнь, — отвечает она, всё ещё глядя на меня. — И, Джейд...
— М?
— Не смей прятать этот след, — она кивает на мою шею. — Пусть все знают, что я тебя заслужила.