31 глава
«Я простила бы. Но как простить себя — за то, что всё ещё люблю?»
Аврора сидела у окна, поджав под себя ноги, в выцветшем сером свитере, который она любила за его мягкость и запах стирки, напоминающий детство. Её волосы, чуть влажные после душа, спадали волнами на плечи. На коленях — старая кружка, некогда наполненная горячим чаем, теперь остывшим и заброшенным. На стекле — следы дождя. Капли скатывались медленно, как будто не спешили касаться земли.
Всё в квартире дышало одиночеством: аккуратно сложенный плед, нераспакованная коробка с книгами, аромат ванили от свечи, которую она забыла потушить. Этот новый дом — такой светлый, уютный, как она мечтала. Но сейчас — он был чужим. Ни один предмет не грел. Всё напоминало о попытке начать сначала. Попытке, которую она, кажется, проигрывала.
Звонок в дверь прозвучал резко, выдернув её из вязкой задумчивости. Она вздрогнула, поставила кружку на подоконник, босыми ногами ступила на пол. Шаги были неслышными. Дверь открылась — и на пороге стоял курьер, молодой, с уставшими глазами. Он молча протянул светло-бежевую коробку, перевязанную нежной кремовой лентой.
— Для вас, — только и сказал он. Аврора взяла коробку, чувствуя, как под пальцами дрожит упаковка. Закрыла дверь.
Она стояла в коридоре, глядя на подарок. Потом медленно вернулась в гостиную, аккуратно развязала ленту. Внутри — гортензия. Букет был трогательно собран. Как будто кто-то знал её лучше, чем она сама. Под цветами — конверт. Тот самый почерк. Чёткий, немного наклонённый вправо. Сердце сжалось.
Её пальцы дрожали. В комнате не было ни одного звука, только её собственное сердцебиение отдавалось глухо в груди.
Она села на пол, поджав ноги, как в детстве, когда боялась темноты. Письмо всё ещё было в руке — запечатанное. Края чуть мнулись от её напряжённого хвата, и всё же она никак не могла решиться.
Она смотрела на него долго. На бумагу. На закрытый, тихий мир, в котором были спрятаны слова, которые она боялась услышать.
Пальцы скользнули по краю. Слишком быстро — нельзя. Она остановилась. Глубокий вдох. Потом ещё один. И всё равно — дыхание сбивалось, будто что-то давило на грудную клетку изнутри.
Окно было открыто. Ветер игрался с тонкой занавеской, касаясь её плеча. Как будто напоминал: «Живи. Чувствуй».
А она боялась.
Она боялась, что в письме будет надежда. И что с ней придёт выбор.
Аврора положила конверт на колени. Коснулась ногтем тонкой линии клея. И вдруг осознала, что руки — ледяные. Она провела ими по щекам, будто пыталась согреться. Напрасно. Холод был не снаружи. Он сидел внутри, где-то рядом с сердцем.
— Ну, давай, — выдохнула она шёпотом. Голос прозвучал хрипло, словно давно забытый.
Пальцы разорвали край бумаги. Медленно. Почти по миллиметру. Не как в фильмах, где героиня рвёт письмо, рыдает и падает на пол. Нет. Всё было иначе. Тихо. Тягуче. Как будто время остановилось.
Когда бумага поддалась, и письмо оказалось у неё в руках, она не стала читать сразу. Сначала — просто смотрела.
На почерк.
На строчки, написанные ровно, без скомканности.
На каждую заглавную букву, выведенную с осторожностью.
Он не писал отрывисто. Он старался.
Её губы дрогнули.
Она провела пальцем по первому слову. Только потом — начала читать. Медленно. Слово за словом. Глаза не моргали. Мышцы не двигались. Только грудь поднималась и опускалась, и каждый вдох был тяжёлым, как будто воздух разрезал её изнутри.
Где-то на середине её нижняя губа задрожала.
К концу — слёзы. Не всплеском, а будто кто-то открыл незаметный клапан внутри, и вода начала медленно стекать.
Слова жгли. Но не как яд. Как солнце, к которому долго не прикасались.
И она вдруг поняла — она скучает. Даже сильнее, чем позволяла себе думать. Даже глубже, чем надеялась.
Аврора прижала письмо к груди. Прильнула лбом к коленям. И плакала. Беззвучно. Но не тихо. Потому что сердце её, сдерживаемое всё это время, стучало так громко, что казалось — его слышно на весь дом.
Письмо не просило. Не умоляло. Оно просто было.
Как он.
Как любовь, которую она всё это время прятала под слоем боли.
Дождь за окном пошёл сильнее. А внутри — стало хоть на каплю теплее.
И в этот момент она поняла — забыть невозможно.
И простить, наверное, тоже.
Но вот любить — можно.
До сих пор.
Всегда.