Глава 51
*Массимо*
Дверь кабинета Римо захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком. Воздух здесь всегда был другим — густым, тяжелым, пропитанным запахом старого дерева и дорогого табака. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака суровые лица отца и Римо. Алессио стоял у окна, спиной ко мне, его плечи были неестественно напряжены. Они ждали. Меня.
Мне не предложили сесть. Это был не тот разговор.
Римо откашлялся. Он смотрел не на меня, а куда-то в стол, на разложенные бумаги.
— Мы нашли зацепку, — его голос, низкий и хриплый, прорезал тишину без всяких предисловий.
Мое сердце, всего полчаса назад спокойно бившееся под её щекой, сжалось в ледяной ком. Я не дрогнул, только пальцы за спиной непроизвольно впились в ладони.
— Уже было ясно, что это не случайность, — продолжил Римо. — Что это кто-то из её круга. — Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Но теперь есть детали. Один из тех ублюдков, которых взяли, решил поговорить. Чтобы облегчить свою участь.
Отец медленно выпустил струйку дыма от сигары. Его взгляд, непроницаемый и тяжелый, был прикован ко мне.
— Он описал помощницу, — Римо сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. — Девушка. Молодая. Длинные волосы. Коричневые. И глаза... Зеленые.
В комнате повисла гробовая тишина. Информация ударила по вискам, заставив кровь стынуть в жилах. Девушка. Зеленые глаза. В голове пронесся хаос лиц, смутных упоминаний из её прошлого. Но зеленые глаза... Это сужало круг до пугающей конкретики.
— Значит, она знала, — мой голос прозвучал ровно, чужим, лишённым всяких эмоций. Внутри же всё превращалось в лёд и пламя методичной, бешеной ярости. — Значит, это была месть. Целенаправленная. И эта... тварь до сих пор на свободе.
Римо кивнул, наконец подняв на меня взгляд. Никакого сочувствия — только та же холодная, знакомая злоба, что начинала клокотать и во мне.
— Да. Теперь у нас есть ниточка. Не имя. Но уже образ. Мы начинаем копать. Всё её прошлое, все контакты, каждое случайное слово. Без исключений.
Отец наконец заговорил, отодвинув сигару.
— Это меняет правила игры, сын. Это не просто угроза извне. Это нечто личное. И пока эта змея не найдена, твоя девушка и твой ребёнок — не в безопасности.
Он был прав. И от этой правды сжималось горло. От пули можно укрыться. От прицельного выстрела — можно предвидеть. Но как укрыться от призрака с зелёными глазами? Как защитить тот тихий, сонный покой, что царил в нашей спальне всего час назад?
Я медленно кивнул, чувствуя, как привычная ледяная маска опускается на лицо, сковывая каждую мышцу. Нежность, уязвимость, эти глупые мысли о простом счастье — всё это стало непозволительной роскошью. Пока эта тень не будет стёрта с лица земли.
— Хорошо, — сказал я, и в этом одном слове прозвучал приговор. — Копайте. Задействуйте все ресурсы. Мне нужна каждая пылинка. А когда найдёте... это станет моей личной задачей.
Я обвёл взглядом отца, Римо, Алессио, который наконец повернулся от окна. В его взгляде читалось то же понимание. Семья была приведена в полную боевую готовность. Охота началась. А тот мирный вечер, с ней в моей футболке, превратился не просто в память, а в крепость, которую предстояло удержать любой ценой. И цена, я знал, могла быть чудовищной.
Коридор был пуст и беззвучен. Я прошёл в свой кабинет, в то самое место, где принимались только холодные, беспристрастные решения.
Не садясь за стол, я щелчком включил торшер. Резкий круг света упал на тёмное дерево. Достал телефон. Набрал номер главы её охраны. Карло ответил на втором гудке, голос собранный, несмотря на поздний час.
— Слушай внимательно. Расширить периметр. Больница. Весь персонал, который имеет к ней доступ хотя бы раз за последний год. Врачи, медсёстры, санитары, уборщицы. Особый фокус — хирургическое отделение. Фото, биографии, связи. Всё.
Слышал, как на том конце застучала клавиатура.
— Также, — продолжал я, уставившись в темноту за окном, — все лица, которые ваши люди отмечали рядом с ней вне работы. У клиники, у дома, в кафе. Любые повторения. Ищем женщину. Молодую. Коричневые длинные волосы. Зелёные глаза. Проверьте все архивы камер за три месяца. Кадр за кадром.
— Понял, Массимо. Приступаем немедленно.
Я положил трубку. Звук отозвался в тишине комнаты глухим ударом. Маховик был запущен. Механизм работал. Но этот холодный, логический поиск не мог погасить личную, жгучую ярость, бушевавшую подо льдом.
Подошёл к бару, налил виски, но не пил. Просто сжимал тяжелый хрусталь в ладони, чувствуя его холод.
Девушка. Зелёные глаза. Из её прошлого.
Я закрыл глаза, заставляя память выдать хоть что-то. Её рассказы были обрывочными, как сны после кошмара. Она почти не говорила о друзьях. Работа, учёба, боль... Почти ничего. Но были моменты. В полусне, в слезах. Обрывки имён, обид, страхов.
Нора. Лучшая подруга. Но у Норы... вроде светлые волосы? Не уверен. Нужно будет пересмотреть все фото, что Мирелла ей отправляла. Но Нора здесь, она в курсе всего, она помогала. Невероятно. Почти невозможно. Но «почти» в нашем мире уже было угрозой.
Кто-то из университета? Соперница? Та, что завидовала её успехам? Мирелла была лучшей на курсе. Зависть — сильный мотив. Но до организации нападения... Требовались ресурсы, связи. Или безумие.
Бывший? Но говорили о девушке. Хотя... могла быть сестра, подруга, любовница того Обиссо? Месть из-за ревности? Она сама со всеми ними разобралась.
Я открыл глаза и сделал глоток виски. Огонь раскатился по горлу, не принося утешения. Нужно было больше. Нужно было заставить её вспомнить всё. Каждую деталь, каждое лицо, каждую ссору. Но как спрашивать о зелёных глазах, не вселив в неё новый, животный ужас? Как не разбить тот хрупкий покой, который мы с таким трудом начали выстраивать?
Я поставил стакан. Проблема была не в поиске. Мы найдём. Проблема была во времени. Пока эта тварь не решила, что первая попытка провалилась, и не задумала вторую. И пока я не буду знать врага в лицо, каждый зелёный взгляд на улице, каждый коричневый локон в толпе будут колоть мне глаза, как лезвие.
Я вышел из кабинета и остановился в темноте коридора у двери в нашу спальню. За ней она спала. Беззащитная. Доверчивая. С моим ребёнком под сердцем. А где-то в этом городе, а может, уже в этих самых стенах, на нас смотрели зелёные глаза, полные ненависти.
Я приложил ладонь к холодному дереву двери. Защита усилена. Охота начата. Но впервые за долгие годы я чувствовал не всесильный контроль, а ледяную щель уязвимости. И знал — этой ночью сна не будет. Пока эта щель не будет заварена. Навсегда.
***
Сон был тревожным, обрывистым, пропахшим дымом сигар и пронизанным зелеными всполохами в темноте. Поэтому я проснулся не от звука, а от пустоты — от того, что привычный вес рядом исчез, а матрас едва пружинил, выравниваясь.
Я открыл один глаз. В сером, предрассветном свете, едва пробивавшемся сквозь шторы, увидел её силуэт. Мирелла стояла спиной к кровати, маленькая и потерянная в моей белой футболке, которая съехала с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу. Она делала осторожный шаг к двери, замершая после каждого скрипа половицы — воплощение тихой, сонной вины.
— Куда?
Мой голос прозвучал хрипло, разорвав тишину, грубее, чем я хотел. Мирелла вздрогнула, как пойманная. Медленно, нехотя, обернулась. Лицо бледное, волосы — спутанная тёмная туча. В глазах — сонная муть и что-то ещё... Стыд? Страх?
— Я... просто хотела в душ, — прошептала она, голос сиплый от сна. Она смотрела куда-то мимо меня, в сторону коридора. — Не хотела будить.
Она врала. Не про душ. Про направление. Она хотела уйти. В свою старую комнату. Вернуться к своим дурацким, наглухо запертым границам, которые, как ей казалось, всё ещё давали призрачное ощущение контроля. После вчерашней ночи, после её же слов «просто быть» — страх снова перевесил. Инстинкт отползти на проверенные, пусть и одинокие, рубежи.
Я медленно приподнялся на локте. Простыня сползла. Я не отводил взгляда.
— Душ здесь, — сказал я ровно, без эмоций, кивнув в сторону своей ванной. — Всё есть.
Она закусила нижнюю губу, поджав её. Знакомый жест внутренней схватки. Её глаза метались: от меня — к двери в коридор — снова ко мне.
Я не давил. Не приказывал. Просто ждал. Видел не только её, стоящую в моей одежде, но и ту девушку из вчерашних рассказов. И ту, за которой, возможно, уже шла охота. Мой взгляд, наверное, был слишком тяжёлым, слишком пронизывающим в этой утренней полутьме. В нём не было злости. Было ожидание. И немой вопрос: И что ты выбираешь? Бегство? Или то самое «просто быть»?
Воздух в комнате загустел от этого молчаливого противостояния. Тиканье часов на столе отдавалось в висках, отсчитывая секунды её нерешительности. Она всё ещё стояла, прижав босые ноги друг к другу, моя футболка висела на ней, как знамя чужой территории, которую она боялась признать своей.
Я вздохнул, сбросив напряжение с плеч. Голос, когда я заговорил снова, стал мягче, но хрипота сна всё ещё цеплялась за слова.
— Мирелла. В этот раз что? — спросил я, стараясь, чтобы это не звучало как укор, а как попытка докопаться. — Что пугает здесь? В этой комнате. Со мной.
Она опустила голову, пальцы нервно теребили край длинного рукава. Она молчала. Это молчание било громче крика. В нём была вся её выстраданная независимость, столкнувшаяся с новой, пугающей потребностью в близости.
Я понял — слова бесполезны. Она снова уходит в себя, за те стены, которые я вчера начал разбирать по камушку. И я не мог этого допустить. Не сейчас. Не после той информации, что лёгкой ледяной глыбой встала у меня под рёбрами.
Сдержав внутренний вал напряжения, я откинул одеяло и встал. Я был голый, и утренняя реакция тела была очевидна и для неё, и для меня. Но сейчас это не имело значения. Никакого. Всё моё внимание было приковано к ней.
Я подошёл, остановившись в двух шагах, не вторгаясь в её пространство, но сократив дистанцию до предела. Я ждал, что она посмотрит мне в глаза, но она упрямо уставилась в точку где-то у моей груди.
И тогда её взгляд, будто против её воли, сорвался вниз. Мельком, стремительно скользнул по торсу, по линии живота, и намертво зацепился... там. Всего на долю секунды. Но этой доли хватило. Её щёки залило густым, предательским румянцем, и она резко, почти болезненно, отвела глаза, уставившись в пол у моих ног. Она не сказала ни слова, но этот быстрый, смущённый взгляд кричал громче любого признания. Её попытка избежать моего лица привела её прямиком к тому, что смущало её ещё больше — к той самой, животной связи между нами, которую она так старалась игнорировать при свете дня.
Я не прокомментировал. Не усмехнулся. Просто стоял, давая ей время прийти в себя, чувствуя, как её смущение и моё собственное, куда более глубокое беспокойство, смешиваются в воздухе. Её молчание и этот взгляд говорили об одном: Мирелла боялась не комнаты. Она боялась этого. Боялась того, как сильно это меняет её. И как беззащитной это делает.
Тишина затягивалась, становясь плотной и удушающей. Её опущенная голова, пальцы, рвущие ткань моего рукава, этот упрямый уход в себя — всё это било по тому хрупкому спокойствию, что мы с таким трудом собрали вчера. Холодный гнев к незнакомке с зелёными глазами смешался с другим, личным и едким — раздражением от её бегства. Давило. Но давление сейчас сломает её. Загонит ещё глубже.
Медленно, чтобы не спугнуть, я поднял руку. Не чтобы схватить — чтобы коснуться. Кончики пальцев мягко, почти невесомо, легли ей под подбородок. Она вздрогнула, но не отпрянула. Я осторожно приподнял её лицо, заставляя смотреть вперёд, хотя взгляд её всё ещё скользил мимо, куда-то в сторону моей груди.
Я закрыл глаза. Не от её смятения — от своего. Чтобы мои глаза, в которых сейчас, наверное, было всё — и усталость, и та ледяная тревога, что сидела под рёбрами, — не добили её окончательно. В темноте под веками слова искались проще. Не приказы. Не требования. А то, что я не говорил, кажется, никогда.
— Мирелла, — мой голос прозвучал тихо, срывшись, лишённый всей привычной твёрдости. — Не уходи.
Я сделал паузу, чувствуя, как её дыхание под моими пальцами стало неровным, рваным.
— Просто... останься. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» повисло в воздухе, непривычное, чужое на моём языке. Оно не было слабостью. Оно было щелью в броне. Признанием, что её присутствие — не моя прихоть, а воздух, который стал нужен, чтобы дышать.
Я всё ещё не открывал глаз, позволяя этим голым, неловким словам сделать свою работу. Рука у её подбородка была лёгкой, но не отпускала. Я ждал. Выдержит ли её страх это простое, страшное «пожалуйста». Выберет ли она снова стены или шагнёт через них. В тишине комнаты гудели только наши сердца и далёкий рокот города за окном.
И она заговорила. Слова вырывались тихо, срываясь, будто она боялась их собственного звука.
— Эти недели... — голос дрогнул. — Когда мы скрывались... это была как сказка. Плохая, страшная, но сказка. Были правила. Секрет. Он... он защищал. От всего. От твоих родителей, от их взглядов. Даже от тебя. Пока это тайна — ты не можешь требовать всего.
Она сделала шаг назад, но мои пальцы мягко удержали её подбородок, не давая убежать.
— А теперь... — она покачала головой, и по щеке скатилась первая, быстрая слеза. — Теперь ты говоришь «останься». Говоришь «невеста». Твоя мать оставляет ужин, отец... благословляет. И это страшнее любой конспирации.
Она наконец подняла на меня глаза, и в них был такой чистый, детский ужас, что у меня сжалось горло.
— Я боюсь не быть с тобой в этой комнате, Массимо. Я умею быть с тобой в темноте. Я боюсь... — она сглотнула, — выйти с тобой на свет. Сказать кому-то: «Он мой. Я его люблю. У нас будет ребёнок». Мне кажется, если я назову это вслух... если дам этому имя в настоящем мире...
Она замолчала, и по лицу пробежала судорога, будто от физической боли.
— ... то всё повторится. Как тогда. Будто счастье — это болезнь, за которую надо платить. И чем оно громче, чем реальней... тем страшнее расплата. Я боюсь, что если признаюсь миру... мир снова всё отнимет. Только в этот раз... — она прошептала последнее так тихо, что я едва расслышал, — в этот раз он заберёт тебя.
Эти слова врезались в сознание острее ножа. Её страх был не абстракцией. Он был старой, незаживающей раной. Страх счастья. Уверенность, что любовь — это проклятие, которое привлекает беду.
Я медленно опустил руку с её подбородка и положил ладонь на плечо, чувствуя под тонкой тканью дрожь.
— Тот ужас, — сказал я тихо, но чётко, глядя прямо в её глаза, — устроила не твоя любовь. Его устроила больная тварь. Которая уже в прицеле.
Я сделал паузу, давая словам осесть.
— Твой страх... он из прошлого, которое пытается настичь. Но у него нет будущего. Потому что будущее — это я. И наш ребёнок. И этот дом. И твоё место в нём. Не в тени. На свету. А если мир захочет что-то отнять... — я слегка сжал её плечо, — ему придётся пройти через меня. Этого не случится.
Я говорил не как влюблённый. Я говорил как её мужчина. Как тот, кто видит угрозу, оценивает и уже начал действовать. И в этой холодной уверенности, возможно, было больше утешения, чем в сладких словах. Потому что это была не поэзия, а план. Защита не чувств — жизни.
Я видел, как мои слова о поиске и угрозе осели в ней тяжёлым грузом, смешавшись с её страхом.
Мягко провёл большим пальцем по щеке, стирая след от слезы.
— Слушай, — сказал я тише, сбавляя обороты. — Нам не надо выходить на балкон и кричать на весь город. Никому ничего объявлять. Моя семья... они всё поймут и так. Со временем. По тому, как я на тебя смотрю. По тому, что ты не исчезаешь на рассвете.
Я позволил лёгкой, едва заметной улыбке тронуть уголки губ.
— Но сам факт... — я обвёл взглядом комнату, нашу общую кровать, её вещи на стуле, — того, что мы здесь. Вместе. Что ты просыпаешься в моей футболке и идёшь в мой душ. Что мы можем вот так говорить, или молчать, или... — я сделал паузу, — всё остальное. Этот факт, Мирелла... он не для них. Он для нас.
Я снова посмотрел на неё, стараясь, чтобы во взгляде не осталось ничего, кроме правды.
— Мне это нужно. Нужно знать, что ты рядом. Не через коридор. А здесь. Чтобы можно было протянуть руку и коснуться. Чтобы слышать твоё дыхание. Это... — я искал слово, непривычное, неудобное, — это покой. Который есть только с тобой.
Я не говорил «любовь». Не после её страха перед этим словом. Я говорил о простом. О быте. О физической близости, которая была не только страстью, но и якорем. О фундаменте, на котором можно стоять, пока идёт охота на призраков.
— Так что давай просто... будем. — Я повторил её же вчерашнее слово. — Не думая, что кому-то сказать. Думая только о том, что нам нужно. А мне нужно, чтобы ты была здесь.
Я отпустил её плечо и отступил на шаг, давая пространство. Но взгляд держал её, мягко, но неотвратимо. Я предлагал не сказку. Я предлагал договор. Простой, честный договор о том, чтобы делить одно пространство — и кровать, и тишину, и страх. И в этой простоте, возможно, было меньше пугающего, чем в громких признаниях.
Она стояла неподвижно, слушая, и я видел, как мой медленный, тягучий монолог делает своё дело. Напряжение в её плечах понемногу таяло, а взгляд, полный тревоги, смягчался, становясь более вдумчивым. Слова о простом «быть», о покое, о том, что всё это — только для нас, казалось, доходили. Они не требовали прыжка в пропасть, а предлагали твёрдую почву — эту комнату, этот воздух между нами.
И тогда она сделала это. Медленно, неуверенно, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, она приподнялась на носках. Её движение было лёгким, почти невесомым. Губы коснулись моей щеки. Это был не поцелуй. Это было прикосновение. Тёплое, сухое, полное такой нежности и благодарности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Секунда. Не больше.
Она опустилась на пятки и отступила, глаза снова забегали, на этот раз с детской, смешной неловкостью.
— Я... я ещё не чистила зубы, — пробормотала она, касаясь пальцами своих губ. — Чтобы... в губы.
Это было так глупо. Так смехотворно по-человечески, после всей этой ночи, после страхов, угроз и признаний. Этот бытовой, стыдливый штрих полностью обезоружил.
Я не сдержал улыбку. Настоящую, широкую, которая редко появлялась без причины. Она застала врасплох даже меня. Я покачал головой, бровь поползла вверх в немом, снисходительном удивлении.
— Серьёзно? — произнёс я, и голос прозвучал тепло, с лёгкой, удивлённой насмешкой. — И это после всего?
И прежде чем она успела ответить, или смутиться, или снова убежать в себя, я наклонился. Взял её лицо в ладони и поцеловал. Нежно, но твёрдо. Прямо в губы. Мой поцелуй был ответом на её стыдливую неловкость. Он говорил: «Мне плевать. Ты моя. Утром, вечером, до чистки зубов и после. Всё твоё — моё». Когда я оторвался, она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, смущение и что-то тёплое, что начало растапливать последний лёд. Губы её слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова потерялись.
Я просто улыбнулся ей ещё раз, провёл большим пальцем по её нижней губе и мягко толкнул в сторону ванной.
— Иди. Душ твой. Наш. А зубы почистишь потом. Или не чисти. Мне все равно.
***
Утро прошло в странной, новой гармонии. Мирелла приняла душ в моей ванной, надела свою больничную форму, а я наблюдал, как она собирается, ловя глупое, непривычное тепло где-то под рёбрами от этой простой бытовой картины. Потом настоял, чтобы отвезти её сам. Не только из-за паранойи — хотя она уже въелась в кожу — а потому что хотел продлить это ощущение «нас». Даже в машине, в тишине, под монотонное жужжание двигателя.
— Итан сегодня с тобой? — спросил я, глядя на дорогу.
— Да, — кивнула она, не отрываясь от окна. — Плановая операция. Я ассистирую.
Хорошо. Итан был надёжен. К тому же, по досье, которое я проглотил прошлой ночью, у него каштановые волосы и карие глаза. Не наши зелёные. Плюс охрана — двое моих лучших, уже дежурили у хирургического крыла. Логически, волноваться было не о чем.
Но логика — слабое утешение против ледяного сжатия в груди.
Я припарковался у служебного входа и вышел вместе с ней. Мы прошли боковыми коридорами, мимо удивлённых, но быстро опускающих глаза санитаров, прямо в её ординаторскую. В комнате пахло кофе, стрессом и антисептиком. И, как было оговорено, там уже ждали двое моих людей. Стояли у стола, на котором лежала серая папка.
Увидев меня, они едва кивнули. Мирелла нахмурилась, её профессиональная маска хирурга мгновенно треснула, сменившись настороженностью.
— Что происходит? — её взгляд метался между мной и охранниками. — Что это?
Я положил руку ей на поясницу — лёгкий, успокаивающий жест.
— Работа, — сказал я ровно, без интонаций, глядя на папку. — Отчёты. Подписать.
Ложь. В папке — первые результаты ночного анализа. Фотографии, выжимки из баз. Список всех сотрудниц больницы с тёмными волосами и зелёными глазами. И тех, кто имел к ним доступ.
Мирелла посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнуло недоверие. Она знала — я не занимаюсь «отчётами» в её ординаторской в восемь утра. Но знала и тон моего голоса, не оставляющий пространства для вопросов.
— Ладно, — выдохнула она сдавленно. — У меня операция через час.
Она бросила последний, колющий взгляд на папку, развернулась и вышла, белый халат развеваясь за ней. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как холодный камень под рёбрами становится тяжелее. Затем обернулся ко второму охраннику.
— Что у вас? — спросил я тихо, но резко.
Воздух в комнате загустел. Он положил передо мной три тонких досье. Я пробежал глазами по первым двум. Анна Коваль, медсестра. Тёмные волосы, но глаза... карие. Отложил. Лиза Чен, резидент. Волосы подходят, но разрез глаз не тот. Отложил. Время на них было, но инстинкт уже кричал — не то.
Третье досье было чуть толще. Я открыл его.
Фотография ударила по сознанию. Улыбчивое, миловидное лицо. Длинные, ухоженные каштановые волосы. И глаза... Зелёные. Яркие, даже на чёрно-белой распечатке, с золотистым ободком вокруг зрачка. Именно такие.
Пальцы сами сжали край бумаги. Я пробежался по справке.
Мэй Холл.
Возраст: 29.
Должность: Анестезиолог.
Семейное положение: Замужем.
Муж: Итан Холл, ведущий хирург-травматолог.
Имя мужа врезалось в мозг, как пуля. Итан Холл. Её лучший друг. Тот самый, с кем она прямо сейчас готовится к операции. Тот, кому она доверяла.
Как я мог пропустить? Я видел его жену. Видел. Она тогда была рядом, улыбалась. Я заметил её, как замечаю всех в окружении Миреллы. Но тогда... тогда она была просто женой коллеги. Ничем не примечательной. Зелёные глаза? Возможно. Но в тот вечер они не зацепили. Потому что угроза была призраком. А сейчас у призрака появилось лицо, имя и муж, который каждый день находился в двух шагах от моей женщины.
Холодная ярость, тихая и сконцентрированная, поднялась из глубины. Слишком много совпадений. Жена лучшего друга. Имеет доступ ко всему — к расписанию, слухам, самой Мирелле через мужа. Ревность? Или что-то темнее, из прошлого Итана?
Я поднял глаза. Моё лицо должно было быть каменным.
— Мэй Холл, — произнёс я, и каждое слово падало, как приговор. — Всё. Что есть. Каждую пылинку за последние десять лет. Её связи, финансы, прошлое. Особенно — любые контакты с Италией, Россией. И проследить каждое её движение. Но тихо. Очень тихо.
Он кивнул, лицо стало ещё жёстче.
— А муж? Итан Холл?
Я на секунду задумался. Итан... Он был рядом с ней прямо сейчас. В операционной. Его руки держали скальпель, пока его жена...
— Пока только наблюдение, — сказал я. — Но держать в поле. И найти способ... мягко убрать Миреллу из его операционных на ближайшее время. Медицинские показания, нагрузка. Что угодно.
Я снова взглянул на фотографию Мэй. На её улыбку, которая сейчас казалась самой фальшивой и опасной вещью на свете. Охота перешла в стадию прицеливания. И цель была ужасающе близко. Прямо здесь, в этих стенах.
---
Кабинет в клубе тонул в тишине, нарушаемой только гулом кондиционера и шелестом бумаг. Пахло кожей, деревом и въевшимся в шторы дымом.
Передо мной лежали отчёты — выручка, счета, ведомости. Цифры были... удовлетворительными. Не оглушительными, как у Невио, но достаточными. Раньше эти цифры, это соревнование с кузеном, занимали меня. Это была территория с ясными правилами.
Сейчас же, перелистывая страницы, я ловил себя на том, что цифры плывут. Мысль упорно возвращалась к другим отчётам. К отчётам о передвижениях Мэй Холл. К снимкам с камер, к пустым выпискам по её счетам, к мучительному отсутствию связей, которые я искал.
Я отложил финансовый отчёт и потянулся к другому делу — своим заметкам. Выписки из графика дежурств. Карта маршрутов от телохранителей. И та самая фотография.
Злость была холодной, но она выжигала способность думать о чём-то ещё. Казино, клуб, влияние — всё стало фоном, шумом. Главным проектом была безопасность. Её безопасность. И того, что росло внутри.
Я вздохнул, откинулся в кресле, провёл рукой по лицу. Напряжение сидело в висках тупой тяжестью. Деньги, власть — теперь лишь инструменты для одной цели: создать кокон вокруг неё, найти угрозу и стереть. Всё остальное теряло смысл.
Ритмичный стук в дверь вырвал меня из водоворота мыслей. Я дал себе секунду — стереть всё с лица, натянуть привычную маску. Потом поднял голову.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге — Марко, обычно невозмутимый. Но сейчас на его лице — лёгкая, едва уловимая скованность. Это насторожило сразу.
— Массимо, — он слегка отступил в сторону. — Извините. Эта... девушка. Настаивает на встрече. Говорит, дело касается... вашей невесты.
Слово «невеста», произнесённое вслух посторонним, отозвалось внутри странной смесью — собственность и тревога. Но главное было в том, кто стоял за его спиной.
Она вошла, когда он отошёл. Невысокая, стройная, в скромном тёмном пальто. Шапка скрывала волосы, но несколько выбившихся прядей были тёмно-каштановыми. Я почти не смотрел на них. Взгляд притянуло, как магнитом, к её глазам.
Они были опущены. Но, переступив порог, она подняла голову.
Карие.
— Оставь нас, — сказал я, не сводя с неё глаз. — И закрой дверь.
Щелчок замка прозвучал громко в тишине. Я указал на кресло.
— Что вы хотели? — мой голос был ровным, холодным. Я наблюдал за каждым микродвижением, как она сглатывает, как пальцы дрожат, развязывая пояс.
Она была маленькой, почти хрупкой, с острыми плечиками и бледным лицом без косметики. Одежда — чистая, но простая, потрёпанная. Студентка. Или недавняя выпускница.
— Меня зовут Тея, — её голос был тихим, но чётким. Она не села. — Я... подруга Миреллы. Из университета.
Тея. Имя ударило по памяти. Да, Мирелла упоминала. В редких, скупых рассказах мелькало — «помогали Тее с конспектами», «жили рядом». Фотографий не было. Запомнить я её не мог.
А её лицо... Чёрт, оно было настолько обычным, ничем не примечательным, что я не мог с уверенностью сказать, видел ли его когда-либо. Это вызвало мгновенное, острое раздражение на самого себя. Я привык запоминать лица.
— Тея, — повторил я, давая понять, что имя зафиксировано. — Вы сказали, это касается моей невесты. Что именно?
Она глубоко вдохнула, пальцы вцепились в край стола.
— Я знаю, что за Миреллой следят, — выпалила она, глаза забегали по комнате. — И я... я думаю, знаю, кто.
Ледяная волна прокатилась по спине, но лицо осталось неподвижным. Я медленно поднялся, обошел стол, остановился в метре от неё.
— Объясните, — сказал я просто, в голосе — только холодный, безжалостный интерес. — И почему ко мне, а не к ней. И почему сейчас.
Она сглотнула, карие глаза широко раскрылись.
— Потому что она мне не поверит, — прошептала она. — Мы... давно не общались. А тот человек... он очень опасен. И он здесь. Я его видела. — По её лицу пробежала судорога настоящего страха. — А к вам я пришла, потому что все говорят... что вы её... что вы можете защитить. По-настоящему.
Она смотрела на меня с такой смесью надежды и ужаса, что сомнений в искренности почти не оставалось. Эта девушка боялась. Не за себя. За Миреллу. И она принесла информацию прямо мне, веря, что только я справлюсь. Осталось выяснить, насколько она точна. И не является ли она сама пешкой.
Но зелёные глаза Мэй Холл меркли перед этим новым, неожиданным витком.
*Мирелла*
12 марта 2051 года
Просыпаться в этой кровати всё ещё было странно. Не неловко. Непривычно. Солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, ложась тёплым прямоугольником на простыню с его стороны. С его стороны. Я перевернулась на спину, потянулась, и пальцы наткнулись на смятую подушку, где несколько часов назад лежала его голова. Массимо уехал ещё затемно, на гонки к Адамо, шепнув на прощание что-то хриплое, оставив поцелуй в волосы. Дом затих. Тишина была не пугающей. Своей.
Наша кровать.
Мысль всё ещё заставляла сердце биться чаще. Не его. Не моя, притащенная из другой комнаты. Наша. Я ещё не переехала полностью. Не все ящики комода были заняты, в шкафу висели его безупречные рубашки. Но процесс шёл. Незаметно. Как вода, подтачивающая камень.
Я спустила ноги с кровати и босиком прошла в ванную. Дверь, которая раньше вела в его сугубо мужское, аскетичное пространство, теперь открывалась в нечто другое.
Его ванная комната теперь выглядела... живой. На стеклянной полке над раковиной, где раньше стояли только лосьон после бритья и дезодорант, теперь теснилась целая армия моих баночек — крем с гиалуроновой кислотой, сыворотка для глаз, скраб с запахом миндаля, три разных шампуня. Маленький, пушистый коврик нежно-розового цвета лежал на холодном кафеле у ванны. А сама шторка для душа... я не могла не улыбнуться. Вместо его строгой, тёмной, висела новая — с огромным, абстрактным изображением цветущей сакуры на бирюзовом фоне. Она делала весь белый кафель веселее. Смелее.
Я была шопоголиком последнюю неделю. Не в одежде. В мелочах. Ковриках, полотенцах с вышивкой, ароматических свечах, которые ещё не зажигала. Каждый предмет был моим тихим, почти детским заявлением: «Я здесь. Я остаюсь. И мне должно быть уютно». И Массимо... не имел ничего против. Вообще. Однажды вечером он зашёл, когда я расставляла новые баночки, остановился в дверях, молча посмотрел на это цветущее безумие, потом на меня, и только покачал головой с той своей, редкой, смягчённой улыбкой.
— Лишь бы ты не заставила меня пользоваться этим, — только и сказал он, кивнув на скраб.
Я включила воду. Пар быстро начал заполнять пространство, смягчая резкие линии, делая сакуру на шторке ещё более нереальной. Я стояла под почти обжигающими струями, чувствуя, как из мышц уходит остаточное напряжение долгой недели. Мой заслуженный выходной. И он проходил не в одинокой, стерильной комнате, а здесь. В нашем пространстве, которое пахло теперь смесью его мыла и моих цветочных кремов, где его бритва лежала рядом с моей зубной щёткой в общем стакане.
Я закрыла глаза. Странно. Всё ещё странно. Но прекрасно. Как этот коврик под ногами — мягкий, цветной, совершенно не в его стиле, но теперь — часть нашей общей реальности.
Мыло скользило по коже. Моя ладонь скользнула по груди, и кончики пальцев невольно задели сосок. Он, уже чувствительный от беременности, отозвался немедленной, яркой вспышкой — не боли. Воспоминанием.
Вчерашний вечер нахлынул, как прилив. Мы собирались посмотреть старый, чёрно-белый фильм, который он любил. Устроились на диване, я — в его объятиях. Но титры ещё не успели закончиться, а его рука уже медленно, будто невзначай, скользнула под мою футболку. Не к животу. Выше. Его большой палец провёл по низу груди, а потом нащупал тот самый сосок. Всего одно круговое движение — и все благие намерения о просмотре кино испарились.
Мы не просто отвлеклись. Мы набросились друг на друга. С той голодной, неутолимой страстью, которая только усилилась. Мой живот на двадцатьчетвёртой неделе был уже заметным, округлым, но он не был помехой. Наоборот. Массимо касался его с таким благоговением, целовал выпирающий пупок, а его руки, сильные и требовательные, находили способы прижимать меня к себе, обходить эту новую выпуклость, чтобы наши тела сошлись как можно плотнее.
Я вспомнила, как его губы прильнули к моей шее, а одна рука обхватила её — не душа, нет, но с таким властным, собственническим давлением, что у меня перехватило дыхание. Он не причинял боли. Он просто... напоминал. И в этом напоминании была дикая правота, от которой всё внутри сжималось и таяло. Его другая рука была занята моей грудью, лаская, сжимая, заставляя выгибаться.
Мы даже не добрались до спальни. Остались на том самом диване, в полумраке, под немое мелькание забытого фильма. И это было даже лучше. Более стихийно. Более по-нашему.
Стоя под душем, я почувствовала, как тепло разливается по низу живота — эхо вчерашнего и предвкушение... чего? Он вернётся только к вечеру. Но моё тело, разбуженное памятью и гормонами, уже скучало. По его прикосновениям, по его весу, по тому чувству полной, безоговорочной принадлежности.
Я смыла мыло. Вода унесла пену, но не унесла это сладкое, смущающее тепло внутри. Я вытерлась большим, мягким полотенцем — ещё одной моей новой покупкой — и, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, на округлившийся живот и на лицо, на котором, кажется, всё ещё горел отблеск вчерашней страсти, не могла не улыбнуться. Да. Это было наше пространство. И наша страсть прекрасно вписалась в него.
Мягкий, кремовый льняной костюм был невероятно приятен на коже — воздушный, лёгкий, один из тех импульсных покупок для ленивого, домашнего дня. Я накинула его, чувствуя себя уютно и по-домашнему элегантно. Мысли витали вокруг тихого завтрака, чашки травяного чая, книги на террасе.
Я спустилась по лестнице бесшумно и направилась на кухню, уже предвкушая запах кофе, который Киара всегда оставляет в машине.
Но, переступив порог, замерла. Моим планам о тишине не суждено было сбыться.
Кухня была занята. За большим столом сидел Римо. Перед ним — огромная чашка чёрного кофе, пальцы быстро стучали по клавиатуре. Лицо сосредоточенное, брови сдвинуты. Он что-то печатал, полностью погружённый, и лишь лёгкое покачивание ногой под столом выдавало напряжение.
А у огромной мойки у окна стояла Киара. Но она не мыла посуду. Она... перебирала рассаду. На столешнице — десятки маленьких пластиковых стаканчиков с ярко-зелёными ростками. Она аккуратно проверяла каждый, что-то про себя бормоча. Её лицо было освещено солнцем и выражением такой глубокой, безмятежной сосредоточенности, что нарушать этот ритуал казалось святотатством.
Воздух был густым — от запаха кофе, земли и того спокойного напряжения, что витало между двумя такими разными людьми.
Они оба заметили моё появление. Римо бросил быстрый, оценивающий взгляд поверх экрана, кивнул почти незаметно и снова уткнулся в ноутбук. Киара озарилась широкой улыбкой.
— Доброе утро, дорогая! — воскликнула она, отряхивая руки о передник. — Выспалась? Какая ты сегодня красивая! Кофе есть, сок свежий, или чаю? Только осторожно, не зацепи моих малышей, — она ласково погладила стаканчик. — Они у меня все на учёте.
Я стояла в дверях, чувствуя себя не в своей тарелке. Это была не пустая кухня, а живое, дышащее пространство семьи.
Я прошла мимо Римо, ощущая его присутствие, как прохладную тень, и налила в кружку воды — травяной чай с мятой. Чтобы разрядить тишину, густевшую от стука клавиатуры и шелеста листьев, я повернулась к Киаре.
— Вы... сажать сегодня собираетесь? — кивнула на стаканчики.
Её лицо просияло.
— Да! — воскликнула она, откладывая лопатку. — Сегодня же Национальный день посадки цветов! Традиция! Нужно обновить землю. Я весь сад перед домом хочу переделать — больше лаванды, чтобы запах был, и пионы у ограды. А в оранжерее... о, у меня целый план! Новые орхидеи, лимонное дерево в кадке! Свои лимоны!
Она говорила быстро, с детским энтузиазмом, руки летали в воздухе, рисуя клумбы. Я слушала вполуха, делая глоток обжигающего чая.
А взгляд, будто против воли, снова скользнул к Римо. Он всё так же сидел, сгорбившись, но я почувствовала — он слышит каждое слово. Между нами... до сих пор была странная тишина. Не враждовали. Не было неприязни. Но и общения не было. Мы существовали как параллельные потоки. Никакой теплоты. Только это тяжёлое, вежливое отдаление.
Он поднял взгляд и на мгновение встретился со мной глазами. Его взгляд был проницательным, оценивающим, лишённым тепла. Не враждебным. Просто... нейтральным. Как будто я была частью обстановки.
Я отвела глаза. Киара продолжала про дренаж для орхидей, но её слова уже долетали как отдалённый гул.
Вопрос Римо прозвучал резко, перебив стук клавиатуры и цветочную лекцию. Он не поднял головы:
— А ты не хочешь помочь? Киаре с этим... садоводством.
Я замерла с кружкой у губ. Чай вдруг показался обжигающим. Вопрос был не в помощи — он был проверкой. Проверкой на лояльность, на готовность влиться в их быт, на отказ от «хирургических» рук в пользу простой, земной работы. Или просто способом вывести из зоны комфорта.
Я медленно поставила кружку. На меня уставились два взгляда: ожидающий и тёплый со стороны Киары, и скрытый, но пристальный, со стороны Римо.
— Я... я просто не умею, — выдохнула я, и отговорка прозвучала жалко. — Никогда не сажала. Только кактус, и то засох.
Я надеялась, что этого хватит. Что Киара пожалеет мою неопытность.
Жестоко ошиблась. Лицо Киары озарилось восторгом.
— Ерунда! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Это же проще, чем швы накладывать! Я всё покажу! Это терапевтично, представляешь? Работа с землёй успокаивает!
Она уже хватала с полки пару старых перчаток и сунула их мне в руки.
— На, надень. Они мужа, но подойдут. Бери вот эти семена — лаванда, — и стаканчики. И пошли! Солнце уже высоко!
Она говорила так весело и безвозвратно, что протесты выглядели бы грубостью. Я стояла, держа в одной руке перчатки, в другой — семена, чувствуя себя идиотом. В голове пронеслось сочное проклятие в адрес Римо, который, я была уверена, наблюдал за этой сценой с едва уловимой, злорадной усмешкой.
Я вздохнула, смиряясь. Что ж, если это цена за утренний покой и чтобы не выглядеть эгоисткой... Ладно. Я натянула слишком большие перчатки, взяла стаканчики и, бросив последний, безмолвный убийственный взгляд на спину Римо (он, кажется, стал печатать ещё усерднее), поплелась за свекровью в сад. Навстречу солнцу, земле и абсолютно нежеланному опыту. По крайней мере, Массимо об этом никогда не узнает. Или узнает, только если я не справлюсь и случайно вытопчу всю лаванду.
***
Третий час под палящим, но приятным солнцем. Спина ныла от непривычной позы — сидения на крошечном табурете или стояния на коленях. Руки в огромных перчатках почернели, под ногтями засела земля и что-то мелкое, от чего внутри всё сжималось. Мы пересадили уже десятки ростков, и Киара снова принялась за лаванду, сея семена с сосредоточенностью хирурга.
За всё это время мы поговорили ровно два раза.
Первый раз, почти сразу.
— Вот, смотри, — говорила она, демонстрируя, как держать росток, распутывать корешки. — Видишь? Ничего сложного. Просто нежно.
Я кивала, думая, что в операционной я делаю швы в сто раз тоньше, но молчала. Принцип-то один — аккуратность. Бабушкины уроки не зря. Но слушала. Из вежливости.
Второй раз — её попытка разрядить молчание.
— Какая сегодня прекрасная погода, правда? — вытирала лоб тыльной стороной перчатки. — Идеально для посадок.
Она замолчала, ждала, что я подхвачу. Но мой мозг, привыкший к протоколам или к наполненным смыслом тишинам с Массимо, отказался генерировать болтовню о погоде. Я посмотрела на небо, голубое и ясное, и смогла выдавить только:
— М-м, да.
Пауза затянулась. Я чувствовала её лёгкое, смущённое разочарование. Она пыталась. А я... не умела. Не здесь. Не об этом.
Итог: неловкое, густое молчание, нарушаемое щелчками секатора и моим внутренним монологом о том, как бы поскорее закончить и уйти. Копала, сеяла и чувствовала себя чужеродным телом, механически выполняющим бессмысленную работу. Тишина между нами была громче крика.
Движения стали механическими. Я потянулась к очередному стаканчику. В тот же миг её рука с секатором метнулась в том же направлении — обрезать сухой корешок. Не рассчитали.
Острый, холодный металл брякнулся мне по тыльной стороне ладони поверх перчатки. Резкий звук рвущейся ткани. Лёгкий хруст. Боль — несильная, внезапная, раздражающая. Я шикнула, отдернув руку.
— О, боже мой! Дорогая, прости! — её голос сорвался от ужаса. Она выронила секатор, ухватилась за мою руку своими в земле перчатками. Лицо исказилось паникой. — Я не видела! Глупая! Давай посмотрим!
Она пыталась стянуть порванную перчатку, делала это суетливо, дрожащими пальцами. Через дыру в ткани — длинная, неглубокая царапина. Красная. Без сильного кровотечения. Пустяк. Меньше, чем от катетера.
— Киара, всё в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Пыталась высвободить руку. — Это просто царапина. Ничего.
Но она не слушала. Глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать, моргая. Смотрела на царапину, будто видела отрубленную конечность.
— Нет, нет, это ужасно! Ты помогаешь, а я... А ты же хирург! Руки! — произнесла это слово с благоговейным ужасом, будто я скрипачка, а она только что повредила пальцы.
Её реакция была такой гипертрофированной, искренне расстроенной, что мои раздражение и неловкость начали таять, сменяясь неловкой жалостью.
— Киара, правда, хорошо. Я видела и похуже. Давайте просто...
Она уже решила. Резко выпрямилась, всё ещё держа за запястье, смотрела умоляюще.
— Нет. Иди. Иди в дом. Отдохни. Выпей чаю. Ты и так помогла, Мирелла. Больше чем достаточно. Я сама доделаю.
Говорила так, будто выгоняла не из сада, а с поля боя после тяжёлого ранения. В голосе — непререкаемое материнское решение, смешанное с глубокой виной. Подтолкнула в сторону дома, подняв порванную перчатку, как улику.
Я стояла, растерянная, с одной перчаткой и лёгкой царапиной, глядя, как она, вся напряжённая, снова хватается за секатор, яростно копает землю, пытаясь заглушить переживания. Спорить было бесполезно. Да и не хотелось. Моя миссия по садовой интеграции завершилась досрочно.
Мои ноги уже развернулись, унося меня прочь от этой неловкости, от земли под ногтями и от ее гипертрофированной вины. Слова сорвались с губ тихо, почти про себя, но достаточно громко, чтобы она могла их услышать, если бы прислушалась. Они были полны усталого раздражения и той горечи, что копилась все эти месяцы молчаливого отчуждения.
- То вы меня боитесь, то прогоняете, — пробормотала я, глядя себе под ноги на вытоптанную тропинку. — Определитесь.
Я сделала еще пару шагов, уже мысленно представляя себе прохладную воду из-под крана и тишину пустой кухни.
Но ее голос настиг меня. Не тихий, не виноватый, а громкий, четкий, прозвучавший так неожиданно, что я вздрогнула и замерла на месте.
— Я тебя не боюсь!
Медленно обернулась. Киара стояла, отбросив секатор, руки сжаты в кулаки по бокам, на щеках горели яркие пятна. Глаза, обычно добрые, горели обидой и вызовом.
— И никогда не хотела прогонять! Никогда!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, искренние. Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается давно сдержанное, колючее недоумение.
Сделала шаг обратно, навстречу.
— Тогда что? — голос стал жёстче, чем планировала. — Вы шарахались от меня больше двух лет, как от прокажённой. Не смотрели в глаза, уходили из комнаты, разговаривали... трясясь. Если я... если то, что со мной случилось, если моё похищение, моя кровь... если это напоминает вам о чём-то ужасном, о чём не хотите вспоминать... я понимаю. Простите. Я не хотела быть этим напоминанием.
Пауза. Глотала ком в горле. Тяжело. Но раз началось...
— Но тогда зачем? Зачем сегодня? Зачем звать сажать цветы, делать вид, что всё нормально, а потом паниковать из-за царапины и выпроваживать, как... как хрупкую вазу? Я не понимаю ваших правил, Киара. Я никогда их не понимала.
Стояла перед ней, запачканная землёй, с порванной перчаткой, чувствуя себя абсолютно обнажённой. Выложила все давние, невысказанные вопросы. И ждала. Ждала, наконец, ответа от женщины, которая была матерью человека, которого люблю, и всё это время оставалась загадкой в фартуке и с запахом свежей выпечки.
Мои слова, резкие и наболевшие, ударили её физически. Киара отшатнулась, будто от пощёчины. Рот приоткрылся, лицо исказила гримаса — смесь обиды, вины и глубокой, давно скрываемой боли. Слёзы, которые она сдерживала, наконец вырвались, поползли по щекам, оставляя блестящие следы на запылённой коже.
— Я... я не боялась тебя, — выдохнула она, голос дрожал, но звучал убеждённо. — И мои воспоминания... они мои. Мои проблемы.
Она сглотнула, с силой вытирая тыльной стороной ладони слёзы, оставляя грязные разводы.
— Но после того... после того ужаса. Когда они... забрали тебя на моих глазах. Единственное, о чём я могла думать потом... единственное... что я не смогу смотреть тебе в глаза.
Она посмотрела на меня прямо, и в её взгляде была такая мука, что у меня внутри всё перевернулось.
— Ты спасла нас. Ты. Ценой... своей жизни, чуть не ценной всего. Ты встала между ними и нами. А я... — голос сорвался на хриплый шёпот, — я, женщина, у которой муж и сыновья, которые должны защищать... я просто струсила. Замерла. Как кролик. Это был не страх перед тобой, cara. Это был стыд. Глубокий, пожирающий стыд, что я, мать, не смогла защитить тебя, чужую девушку, даже когда ты защищала нас.
Она говорила быстро, сбивчиво, словно прорывая давнюю плотину.
— И если ты так хочешь услышать правду... я хотела. Я хочу. Наладить с тобой... не просто отношения свекрови и невестки. Что-то... настоящее. Но к тебе не подступиться! — Она развела руками в отчаянии. — Что бы я ни делала, всё выходит... слишком. Слишком настойчиво. Слишком нежно. Слишком... не для тебя. Я вижу, как ты смотришь на мои пироги, как на инопланетные объекты. Как ты замираешь, когда я начинаю болтать о пустяках. Я вижу в твоих глазах ту же стену, что была и у Массимо в юности, только у тебя она... из другого материала. Более хрупкого и более прочного одновременно.
Она опустила голову, потом снова подняла её, и в мокрых глазах читалась горькая решимость.
— Прости. Прости, если я не та свекровь, о которой ты, может быть, мечтала. Но я пытаюсь. Каждый день. Пытаюсь быть для тебя хорошей. Пытаюсь найти хоть какой-то мостик. Потому что ты — выбор моего сына. И он смотрит на тебя так, как никогда не смотрел ни на кого. И этот ребёнок... — взгляд упал на мой живот, — он уже наш. И я не хочу, чтобы между нами была эта... мёртвая тишина стыда и непонимания. Я хочу, чтобы ты знала, что в этом доме у тебя есть не только он. Что у тебя есть и я. Даже если я делаю всё не так.
Она замолчала, тяжело дыша, вся в слёзах и в грязи. И в этот момент она была не идеальной хозяйкой Фальконе, а просто матерью. Испуганной, виноватой, отчаявшейся найти общий язык с той, кто спасла её и навсегда изменила её жизнь. Её искренность была страшнее и важнее любой сладкой маски.
Слова Киары повисли в воздухе, тяжёлые и влажные. Они проникли сквозь все мои защитные слои — усталость, раздражение, привычку держать дистанцию — и ударили прямо в самое незащищённое место. В ту самую рану, которую я сама себе наносила каждый раз, когда интерпретировала её осторожность как отвержение.
Я стояла, чувствуя, как земля под ногами уходит. Вся моя горечь, все эти месяцы непонимания — рассыпались в прах. Оказалось, что по ту сторону стены, которую я возводила, стояла не холодная свекровь, а... испуганная, стыдящаяся женщина, которая видела во мне не угрозу, а героиню. Героиню, перед которой чувствовала себя недостойной.
Я... чувствовала себя дурой. Полной, слепой дурой. Я, гордившаяся проницательностью, не разглядела простейшей человеческой эмоции в глазах женщины, жившей со мной под одной крышей. Видела «шарахнулась» там, где был «стыд». Видела «прогоняет» там, где была «неуверенность». Построила целую теорию отвержения на своих собственных страхах.
Киара. Которая пекла мне пироги, которые я почти не ела. Которая оставляла ужин. Которая пыталась говорить о погоде. Которая позвала сажать цветы — не чтобы унизить, а чтобы... просто побыть вместе. А я восприняла это как пытку.
Я отвратительная.
Мысль была острой, безжалостной. Я отталкивала одну из самых добрых душ в этой семье. Была слишком занята защитой своих истерзанных границ, чтобы увидеть, что она протягивает руку, чтобы помочь через них перешагнуть.
Я открыла рот. Попыталась найти слова. «Я не знала». «Мне было тяжело». Всё звучало бы жалко, фальшиво. Оправдания только усугубили бы её боль и мой стыд. Вина была целиком моей.
Поэтому я замолчала. Просто стояла перед ней, вся в грязи, с порванной перчаткой и царапиной, которая казалась ничтожной по сравнению с той раной, что я наносила ей всё это время.
Тишина между нами снова стала густой, но теперь это была тишина осознания. Горького, тяжёлого, но очищающего. Я смотрела на её заплаканное лицо, и хотелось исчезнуть. Но нельзя. Стена рухнула. Теперь предстояло не отстраивать её, а научиться существовать в этом новом, открытом пространстве. Где моя свекровь смотрела на меня не со страхом, а со стыдом и надеждой. И где я должна была найти силы сделать шаг навстречу. Не завтра. Сейчас.
Слова застряли в горле, тяжёлые и бесполезные, как камни. Всё, что я могла сказать, звучало бы фальшиво.
Но если слова бессильны — оставались действия. Простые. Понятные.
Я сделала первый шаг. Босые ноги встали на прохладную, влажную землю. Второй. Третий. Каждый шаг — преодоление собственной скованности.
А потом, прежде чем страх снова сковал меня, я наклонилась и обняла её. Нежно. Не как Массимо — со страстью. А как... как должна была бы обнять маму. Просто. Обхватив руками её округлые плечи, прильнув щекой к волосам, которые пахли землёй, солнцем и тем самым запахом домашнего уюта — выпечкой и сушёным базиликом.
Она замерла. Дыхание, прерываемое всхлипами, остановилось. Всё тело напряглось на долю секунды.
А затем... что-то в ней сломалось. Или встало на место. Она издала тихий, сдавленный звук, и её руки — сильные, в земле — вцепились в меня. Не просто приняли объятие, а притянули. Крепко, почти отчаянно, будто боялась, что я передумаю. Лицо уткнулось мне в плечо, и я почувствовала, как её тело содрогнулось в новом, глубоком, освобождающем рыдании.
Но это были не слёзы отчаяния. Это было облегчение. Долгого, мучительного напряжения, нашедшего выход. Она дрожала, обнимая так сильно, что было почти больно, и шептала что-то бессвязное на итальянском — извинения, благодарности, молитвы.
Я стояла, держа её, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань моего костюма, и сама едва дышала от нахлынувших эмоций. Это было неловко. Непривычно. Мы обе были в грязи, пахли землёй и слезами. Но в этом неловком, земном объятии было больше правды и исцеления, чем в любых, самых правильных словах. Стена не просто рухнула. Она растворилась. И, кажется, для нас обеих это был первый по-настоящему честный момент за всё время.
Время снова обрело текучесть, но теперь оно текло иначе — плавно, наполненное тихим гулом совместной работы и осторожными, пробными словами. Мы отряхнулись, вытерли лица и снова опустились на колени перед клумбой. Только теперь между нами не было ледяной пустоты.
Движения те же — я опускала росток в лунку, она засыпала землёй. Но молчание было другим. Оно было готово быть нарушенным.
— Я... я в школе любила биологию, — начала я, не глядя на неё, сосредоточившись на корнях. Голос звучал тихо, неуверенно, будто предлагала на пробу хрупкий образец. — Анатомию. Все эти схемы. Казалось... логичным.
Киара кивнула, движения замедлились, давая пространство.
— А я историю, — отозвалась она после паузы. — И не короли-войны, а... быт. Как люди жили. Что ели, как растили детей. Мне это всегда было интереснее битв.
Безопасно. Нейтрально. Копались в земле и в поверхностных слоях прошлого.
— Да, Нора, она... — продолжила я, переходя к следующему ростку. — Мы с первого курса вместе. Она... она всегда знала, что сказать. Даже когда я не знала.
Мы избегали острых углов. Никаких упоминаний о похищении, страхах, ранах. Это была осторожная разминка перед серьёзным разговором — нужно было сначала узнать, как дышит собеседник, какой у него ритм.
Так, саженец за саженцем, слово за словом, мы выстраивали мостик. Непрочный, шаткий, но настоящий. Узнавали друг о друге не как о «жертве» и «свекрови», а как о двух женщинах с любимыми школьными предметами и сестрами. Это было мало. Но для начала — достаточно. В этом осторожном проговаривании простых вещей было своё, тихое исцеление. Мы сажали не только цветы. Мы сажали первые семена чего-то нового. Поливали их не только водой, но и этими робкими, искренними словами.
Солнце успело пройти высокую дугу и начало клониться к горизонту, окрашивая всё в медовые тона. Время, которое раньше тянулось мучительно, пролетело незаметно. Мы прошли весь круг: от залитой солнцем клумбы до влажной, пахнущей землёй оранжереи, где Киара с гордостью показывала орхидеи. Потом — на кухню, где мы, уже без прежней неловкости, готовили ужин: она учила меня делать соус песто, а я, к своему удивлению, ловко справлялась с чесноком.
Завершился день уборкой в общем крыле — не трудотерапией, а совместным ритуалом. Мы вытирали пыль с семейных фотографий в тяжёлых рамах, расставляли книги, и Киара рассказывала историю каждого снимка. Вот Нино в молодости, строгий. Вот она сама, смеющаяся, с младенцем Массимо. Вот мальчишки — Алессио с разбитой коленкой и хмурый, лет семи, Массимо, уже тогда смотрящий на мир с тем же оценивающим взглядом.
Мы сидели на полу в гостиной, окружённые альбомами. Я держала в руках фотографию, на которой маленький, лет пяти, Массимо в костюмчике с бабочкой угрюмо смотрел в камеру, а рядом, обнимая его за плечи, сияла улыбкой юная Киара.
Идиллию прервал голос. Низкий, привычный, но звучавший с оттенком лёгкого, невероятного изумления.
— Мам?
Мы обе вздрогнули и подняли головы. В дверном проёме стоял Массимо. В тёмных джинсах и синей футболке, слегка помятой. На его лице, обычно собранном, читалось чистое недоумение. Его взгляд скользил с меня — сидящей на полу в испачканном землёй костюме, с растрёпанными волосами, со щекой в грязи — на его мать, в таком же виде, а затем на разбросанные фотографии.
Он выглядел так, будто застал нас за ритуалом вызова духов. А не за простым, домашним времяпрепровождением.
— Мы... приводили в порядок фотографии, — сказала Киара, и в её голосе — смесь вины и гордости. — И сажали цветы. И ужин почти готов.
Я молчала, всё ещё держа фотографию с маленьким, хмурым им, чувствуя, как по щекам разливается краска. Мы, должно быть, выглядели сюрреалистично — две женщины, которые ещё утром едва выдерживали друг друга, а теперь сидели в пыли и воспоминаниях, будто закадычные подруги.
Массимо медленно вошёл в комнату, взгляд приковался к фотографии в моих руках. Он подошёл ближе, наклонился и вытащил её у меня из пальцев. Посмотрел на своё детское лицо, потом на меня, потом на мать.
— Весь день? — спросил он наконец, и в голосе прозвучало что-то невероятно мягкое. — Вы... провели вместе весь день?
Киара кивнула, и на её лице расплылась широкая, счастливая улыбка. И я, к своему удивлению, улыбнулась ей в ответ, а потом посмотрела на него.
— Да, — сказала я просто. — Весь день.
В этом простом признании было больше, чем в любых объяснениях. Это было свидетельство того, что что-то сдвинулось. Неисправимо. И судя по тому, как его взгляд смягчился, а углы губ дрогнули в тени улыбки, он это понял.
Он стоял ещё несколько секунд, молча, просто глядя на нас, будто проверяя реальность. Потом медленно опустился на корточки рядом со мной, колено почти коснулось моего. Он взял у меня из рук не только ту фотографию, но и весь альбом. Его пальцы, обычно уверенные, медленно перелистывали пожелтевшие страницы.
Я смотрела, как его взгляд скользит по знакомым лицам, и видела, как что-то в его позе меняется. Напряжение в плечах понемногу уходило. Массимо слушал тихие комментарии матери, иногда что-то добавлял сам, сухим, но не лишённым тепла тоном: «А это когда Алессио упал с дерева и притворялся, что сломал шею, чтобы не идти в школу».
Мы сидели так втроём на полу, в кругу света от торшера, пока за окном сгущались сумерки. Мир за стенами с его угрозами и делами казался далёким. Здесь было только это — тепло семейной истории, запах ужина и тихое, новорождённое взаимопонимание между мной и его матерью.
Наконец, Массимо закрыл альбом и положил обратно. Его рука легла мне на шею, большой палец нежно провёл по коже под ухом.
— Вы обе в грязи, — констатировал он, но в голосе не было осуждения, только редкая мягкость. — И, кажется, очень устали.
— Ты тоже не выглядишь отдохнувшим, — перебила Киара, с трудом поднимаясь. Кости похрустели. — А теперь, раз уж «глава» семьи дома, я пойду доделаю песто. А ты, — она указала на меня пальцем, но теперь это был ласковый жест, — иди, прими душ. Ты вся в земле.
Она ушла на кухню. Массимо помог мне подняться, его руки были твёрдыми и надёжными.
— Так, — сказал он тихо, глядя прямо в мои глаза. Взгляд был вопрошающим, но не давящим. — Что случилось? Настоящая мама могла усыпить слона болтовнёй о садоводстве, но чтобы ты...
Он не договорил. Просто ждал. Ждал объяснения этому чуду.
Я вздохнула, чувствуя усталость, но приятную, как после честной работы.
— Мы... поговорили. По-настоящему.
Брови поползли вверх.
— И?
— И я была идиоткой, — призналась я, глядя ему прямо в глаза. — А она... она просто боялась, что я её презираю за ту ночь. За то, что струсила.
Он молчал, переваривая. Потом медленно кивнул, будто кусочки пазла сложились.
— И теперь вы... сажали цветы и перебирали фотографии.
— Да. И это было... хорошо.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб — жест неожиданно нежный.
— Хорошо, — повторил он. — Тогда иди, мойся. А я... помогу маме.
Он развернулся, но я не отпустила его. Слова вырвались почти сами, тихо, пока его спина была ко мне.
— Массимо.
Он остановился, обернулся. В полумраке лицо в тени, но я видела, как приподнялась бровь.
Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. Не от страха. От этой новой смелости просить о чём-то простом.
— Ты... не хочешь провести время со мной? — голос дрогнул. Я поспешно добавила: — Я... соскучилась.
Он замер. Просто стоял и смотрел. Сначала лицо непроницаемое. Потом взгляд смягчился. Постепенно. Как лёд подтаивает. Он заметил, наверное, и мой испачканный костюм, и усталость вокруг глаз, и ту робкую надежду, которую не смогла скрыть.
Он медленно покачал головой, и в уголках губ дрогнула тень улыбки.
— Ты только что провела весь день с моей матерью, копавшись в земле и старых фотографиях, — сказал он, и в голосе не было сарказма, а была тёплая, удивлённая констатация. — И ты ещё не насытилась общением?
— Это другое общение, — прошептала я, не отводя взгляда. — Я соскучилась по... тебе. По нашему. Даже если это просто сидеть и ничего не делать.
Он вздохнул — глубоко, будто снимал с плеч груз долгого дня. Посмотрел на дверь кухни, откуда доносились звуки готовки и голос Киары, напевающей старую песню. Потом снова на меня.
— Хорошо, — сказал он просто. Вернулся ко мне, взял мою руку — ту самую, поцарапанную, — и поднёс к губам. Поцелуй на повреждённой коже был лёгким, но отозвался во всём теле. — Иди, прими душ. Я скажу маме, что ужин подождёт. Немного.
Он отпустил руку и слегка подтолкнул в сторону лестницы.
— А я... зайду к тебе через десять минут. И мы... — он сделал паузу, подбирая слово, — просто побудем. Без садоводства и альбомов.
Я кивнула, и улыбка, которую не могла сдержать, растянула губы. Это было мало. Всего десять минут отсрочки и обещание «просто побыть». Но после долгого дня искренности и тяжёлой работы над отношениями — это было именно тем, чего хотелось больше всего. Его тихого, не требующего усилий присутствия. И судя по тому, как он смотрел на меня, прежде чем повернуться к кухне, он это понимал.
Вода была невероятно горячей сначала, почти обжигающей, но приятно, смывая с кожи прилипшую землю, запах растений и остатки напряжения. Я налила туда немного ароматной пены с запахом лаванды. Пена легла пушистым, воздушным одеялом, скрывая округлость живота.
Я опустилась в ванну с глубоким, блаженным вздохом. Тепло обволокло тело, мышцы, напряжённые от непривычной позы, начали расслабляться. Я закрыла глаза, откинув голову на подушку. Мысли медленно уплывали. Вместо них — обрывки ощущений: тепло воды, запах лаванды, далёкий гул голосов с кухни — низкий бас Массимо и мелодичный перелив Киары. Безопасность. Покой.
Я совершенно потеряла счёт времени. Оно растворилось в этой влажной, тёплой полудреме. Мир сузился до размеров ванны.
Очнулась от прикосновения. Не резкого. Очень нежного. Что-то тёплое и слегка шершавое провело по кончику носа. Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение сквозь сонную дымку.
Передо мной, склонившись над ванной, был Массимо. Он стоял на коленях на полу, торс обнажён, на нём — только простые серые тренировочные штаны, низко сидящие на бёдрах. Капли воды от моей ванны блестели на его коже. Лицо близко, и в тёмных глазах — смесь нежности и лёгкого, снисходительного укора.
- Уснула? — прошептал он, его голос был тихим, хрипловатым.
Я не успела ответить. Массимо опустил руку в воду, туда, где она уже не была скрыта пеной, и пробормотал что-то, качая головой. Его пальцы коснулись моей кожи под водой, и я сама почувствовала, что вода уже не горячая, а прохладная, почти холодная.
- Холодная, — сказал он, и его взгляд стал строже. — Ты могла простудиться. Или уйти под воду.
Массимо говорил это без раздражения, скорее с оттенком той самой заботы, которая выражалась в контроле. Но сейчас, в моем сонном, расслабленном состоянии, это не раздражало. Это казалось... милым. Точнее, настолько милым, насколько это слово вообще могло быть применимо к нему.
Я просто смотрела на него, на его лицо так близко, на капли воды в его ресницах, на линию его скул, освещенных мягким светом ванной комнаты. И улыбнулась, лениво и счастливо.
- А ты пришел меня спасать? — пробормотала я, голос был сиплым от сна и пара.
Он не ответил на мою сонную ухмылку словами. Вместо этого его рука, все еще мокрая и прохладная от воды в ванне, скользнула по моей щеке, отводя прядь волос, прилипшую к виску. Его прикосновение было нежным, но твердым, как и все в нем.
- Спасать? — повторил он, и в его глазах вспыхнула знакомая, хищная искорка, но сейчас она была приглушена этой странной, домашней нежностью. — От тебя самой, похоже. Ты же утонешь в собственной ванне, если за тобой не следить.
Он вытащил пробку, и вода с тихим, жалобным бульканьем начала уходить. Холодный воздух коснулся кожи, и я невольно вздрогнула. Он тут же накинул на мои плечи большое, пушистое полотенце — то самое, мое, лиловое и абсурдно мягкое — и начал вытирать меня, движениями уверенными, но не лишенными бережности.
- Вставай, — сказал Массимо, его голос звучал уже как приказ, но приказ, обернутый в заботу. — Пока ты не превратилась в ледышку.
Я позволила ему помочь мне подняться, обернуться в полотенце и выйти из ванны. Мои ноги были ватными от долгого лежания в горячей воде, и я слегка пошатнулась. Его рука мгновенно обхватила меня за талию, прижав к своему теплому, сухому телу.
- Видишь? — прошептал он мне в волосы. — Совсем без меня никуда.
Он провел меня в спальню, где на кровати уже лежала моя пижама — теплая, мягкая, еще одна из моих недавних покупок. Он не ушел, пока я не надела ее, стоя спиной к нему, чувствуя его взгляд на своей коже. Потом он подошел, взял еще одно сухое полотенце и начал медленно, методично вытирать мои волосы, хотя они и так почти высохли от тепла ванной комнаты.
Весь этот процесс — его тихие, эффективные действия, отсутствие лишних слов, эта почти клиническая забота, смешанная с непререкаемой властью, — был таким интимным, таким отличным от страстных объятий или даже от тех тихих вечеров на диване. Это была забота на уровне инстинктов. Забота хозяина о своей собственности, который следил, чтобы она не простудилась, не упала, не причинила себе вреда по неосторожности.
Когда он закончил с волосами, Массимо усадил меня на край кровати, сам сел рядом и просто обнял, притянув к себе так, чтобы моя спина оказалась у него на груди. Его подбородок лег мне на макушку.
- Десять минут, как я и обещал, — произнес он тихо, его губы шевелились у меня в волосах. — Только тишина.
И мы сидели так. Он — с закрытыми глазами, я — прислушиваясь к ровному биению его сердца под ухом. Никаких разговоров о дне, о саде, о фотографиях. Никаких планов. Просто его дыхание, его тепло и это глубокое, безмолвное чувство принадлежности. Он пришел не для страсти. Он пришел, потому что я сказала, что соскучилась. И эти десять минут тишины в его объятиях были лучшим ответом, который он мог дать.
Сон накрыл меня как теплая, тяжелая волна, еще до того, как истекли те обещанные десять минут. Я даже не заметила момента, когда дыхание его сердца под ухом превратилось в ровный, далекий гул, а сознание уплыло в полную, безмятежную темноту.
Я очнулась от холода. Резкого, пронизывающего, который пробрался сквозь сон и заставил меня сжаться. Открыв глаза, я увидела только черный квадрат окна. В комнате стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая лишь тиканьем его часов на тумбочке. Я повернула голову и с трудом разглядела цифры на циферблате: 2:17.
Рядом лежал Массимо. Но не так, как обычно. Он был отвернут от меня спиной, широкие плечи образовывали темный, рельефный силуэт на фоне простыни. Одеяло сползло с меня до пояса, и холодный ночной воздух свободно гулял по моей коже в тонкой пижаме.
Я потерла глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна, и сжалась в комок, пытаясь сохранить тепло. Потом натянула одеяло обратно, укутавшись в него с головой. Но холод, проникший внутрь, не уходил. Я дрожала мелкой, неприятной дрожью.
Инстинкт был сильнее гордости или мысли о том, чтобы не беспокоить его. Я развернулась и медленно, очень осторожно, придвинулась к нему, пока мое тело не прижалось к его спине. Я легла так близко, что мой нос почти упирался в его позвоночник, а колени подогнулись, повторяя изгиб его ног. От него исходило столько тепла, что казалось, он греет сам воздух вокруг.
Я лежала неподвижно, стараясь дышать как можно тише, впитывая это спасительное тепло. Но мое тело, все еще холодное, должно быть, было контрастом для его кожи.
Он вздрогнул. Не резко, а глубоко, всем телом, как будто его вырвали из глубокого сна. Я замерла, затаив дыхание.
Потом раздался его голос. Негромкий, хриплый до неузнаваемости, пропахший сном и раздражением от внезапного пробуждения. Он произнес всего одно слово, но в этом одном слове было столько всего — и досада, и привычка, и какая-то сонная, невысказанная нежность, что у меня внутри все перевернулось.
- Мирелла.
Он сказал это не как вопрос. А как констатацию. Как будто только одно мое имя объясняло, почему его разбудил ледяной комок, прилипший к спине. И в этом хрипом, сонном «Мирелла» не было злости. Было... милое, почти смешное отступление. Как у человека, который смирился с тем, что его жизнь теперь включает в себя и такие моменты — быть живой грелкой для вечно мерзнущей беременной женщины посреди ночи.
Он не обернулся. Не отодвинулся. Массимо просто тяжело вздохнул, и его рука, лежавшая между нами, потянулась назад, нащупала мое бедро поверх пижамы и потянула меня еще ближе, плотнее прижимая к своей спине, как бы говоря: «Ладно, ладно, грею. Теперь замолчи и дай поспать.»
И я, прижавшись лицом к его теплой спине и чувствуя, как дрожь понемногу уходит, не могла сдержать улыбку в темноте. Да, он был милым. Таким своим, невыносимым, хриплым, сонным и абсолютно надежным способом.
Его хриплое, сонное «Мирелла» все еще висело в воздухе, смешиваясь с теплом, которое начало разливаться от точки соприкосновения наших тел. Но мне все еще было прохладно, и его спина, хоть и горячая, казалась недостаточной. Мне хотелось больше. Хотелось оказаться в его объятиях полностью, а не просто прислониться к спине.
Я приподнялась на локте, мое дыхание стало чуть громче в ночной тишине.
- Массимо, — прошептала я, едва слышно, боясь по-настоящему разбудить его, но еще больше боясь остаться в этом полу-объятии. — Повернись... пожалуйста.
Я не сказала «мне холодно». Он и так это понял. Я просто попросила. Тихим, почти детским голосом, который сам удивил меня.
Он не ответил. Но его тело отреагировало мгновенно, еще до того, как мое прошение полностью растворилось в темноте. Он не стал медленно переворачиваться. Он развернулся одним плавным, мощным движением, как будто и не спал только что глубоким сном. Его руки — тяжелые, горячие, безусловные — нашли меня в темноте.
Он не просто повернулся. Он взял меня в охапку. Одной рукой обхватил за талию, прижав к себе так, что мой живот уперся в его, а второй — закинул мне за шею, утянув голову к своей груди. Его подбородок лег мне на макушку. Все произошло за пару секунд — и вот я уже была полностью поглощена им, укутана в его тепло, его запах сна и кожи, в непробиваемую безопасность его объятий.
И затем... затем он снова провалился в сон. Мгновенно. Его дыхание, только что слегка участившееся от движения, снова стало глубоким и ровным. Его тело полностью расслабилось вокруг меня, став живым, дышащим одеялом. Массимо даже не промычал, не произнес ни слова. Он просто выполнил просьбу и отключился, будто перезагрузившись на новую, более удобную для нас обоих программу.
Я лежала, прижавшись ухом к тому месту на его груди, где билось сердце — сильное, медленное, несуетное. Холод отступил, сменившись таким всепоглощающим теплом, что глаза сами начали слипаться. Я улыбнулась в темноте, в его кожу. Он даже во сне был эффективен. И в этой эффективности была вся его суть — не в сладких словах, а в действиях. Сказала «согрей» — получи. Без лишних вопросов. Без колебаний. Просто возьмет и согреет. И продолжит спать, потому что его женщина рядом, в безопасности и в тепле. И это было лучше любого признания в любви. Это было доказательство. И засыпая снова, теперь уже в идеальном тепле, я знала, что это — самое настоящее и самое надежное, что у меня есть.
_______________________________________
Дорогие читатели! Моя работа выходит сразу на нескольких платформах, поэтому главы с 49-53 включительно вы можете прочитать у меня на фикбуке (зови меня лека, «Жадное Прикосновение») или у меня в телеграм канале (https://t.me/lkmfwsl)!
К сожалению, wattpad очень плохо работает в последнее время и не всегда есть возможность выкладывать главы...