Жадное прикосновение

*Массимо*

Сознание пробилось сквозь сон не резко, а медленно, мучительно медленно. Первое, что я почувствовал — не свет за окном, не звуки, а вес. Теплый, живой, равномерно дышащий вес на моей груди и на руке, которая была у нее под шеей.

Я не открыл глаза сразу. Позволил ощущениям собраться в картину. Мягкие волосы, щекотящие подбородок. Теплое, ровное дыхание, которое вырывалось легким сопением и обжигало кожу на моей шее. И этот знакомый, округлый изгиб под тонкой тканью пижамы, упирающийся мне в бок. Мирелла. Не просто рядом. Распластавшаяся на мне, как котенок, забравшийся на своего хозяина погреться.

Память ночи всплыла обрывками. Холодное тело, прилипшее к спине. Ее тихий, сонный шепот: «Повернись... пожалуйста.» И затем инстинктивное движение — развернуться, притянуть, обездвижить в объятиях, чтобы больше не мешала спать. Кажется, это сработало. Больше она не ворочалась и не будила меня ледяными ногами.

Я приоткрыл глаза. Свет за шторами был еще серым, предрассветным. Я мог разглядеть только очертания ее лица, уткнувшегося мне в шею. И губы. Ее губы были слегка приоткрыты, и в уголках рта играла едва заметная, спящая улыбка.

О чем она могла улыбаться во сне? О тех дурацких фотографиях, которые рассматривала с моей мамой? О том, как копала вчера землю? Или о чем-то своем, далеком и светлом, куда не было доступа ни мне, ни ее дневным тревогам?

Этот вид — ее абсолютная, доверчивая расслабленность на мне, эта улыбка во сне — вызвал во мне странное, глубокое чувство. Не страсть, не желание обладать. Нечто более спокойное. Она была здесь. В моей кровати. На мне. И это было правильно. Так, как должно быть.

Я осторожно, чтобы не разбудить, провел рукой по ее спине, ощущая под ладонью хребет и мягкие изгибы. Она что-то пробормотала невнятное во сне и прижалась еще ближе, ее рука бессознательно сжала складку моей футболки на груди.

- Судя по всему, получилось, — подумал я с легкой, внутренней усмешкой.

Согрел. Да так, что теперь сам оказался в роли матраса. Но почему-то не хотелось это менять. Пусть спит. Пусть улыбается своим снам. Утро могло подождать. Дела, звонки, та угроза с зелеными глазами, которую еще предстояло устранить... все это было там, за дверью этой комнаты. А здесь было только это: ее вес, ее дыхание, ее улыбка на моей коже.

И этот покой, который она, сама того не ведая, приносила с собой даже во сне, был дороже любого выигранного спора или заключенной сделки. Я закрыл глаза снова, позволяя себе еще несколько минут этой тихой, незапланированной близости, прежде чем день потребует своего.

Ее движение было бессознательным, инстинктивным поиском еще более удобного положения во сне. Она потянулась, и ее нога, теплая и мягкая даже сквозь ткань пижамы, скользнула по моему бедру. Я почувствовал, как ее пятка, а затем подъем стопы, находят новую точку опоры... прямо...

Ее ступня легла не всем весом, а лишь слегка коснулась, мягко, почти невесомо прижавшись к уже отозвавшемуся на близость возбужденному члену через тонкую ткань моих боксеров. Контакт был мимолетным, но мозг зафиксировал его с обжигающей четкостью. Тепло ее кожи, даже через две преграды, форму ее ступни, нежное, случайное давление.

Я глубоко, почти беззвучно вздохнул, стараясь выровнять дыхание. Не сейчас. Совсем не сейчас. Раннее утро, она спит, ребенок внутри нее... это была не та ситуация, где можно было позволить телу диктовать условия. Нужно было просто осторожно подвинуться, убрать эту провокационную близость и сосредоточиться на чем-то другом. На планах на день. На отчетах про казино. На чем угодно.

Но мой разум, обычно такой дисциплинированный, напрочь отказался сотрудничать. Он зациклился на этом одном, крошечном ощущении. На том, как ее ступня, такая беззащитная и мирная во сне, невольно коснулась самого уязвимого, самого животного места. Это было не эротично. Это было... интимно до боли. В тысячу раз интимнее, чем любой преднамеренный жест. Потому что это было чистое, неконтролируемое доверие ее тела моему пространству. Она даже не подозревала, что делает.

Я лежал, застыв, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее и... чтобы не усилить этот контакт. Мой член, предательски, отозвался на это легкое прикосновение еще большим напряжением, и я почувствовал, как под тонкой тканью боксеров он уперся прямо в свод ее стопы. Тепло от нее казалось сейчас невыносимым.

Черт. Я зажмурился, пытаясь вызвать в воображении что-то ледяное и отстраненное. Счета. Расписания. Зеленые глаза той стервы Мэй Холл. Но даже они не могли полностью вытеснить это физическое осознание: ее нога на мне. Ее нога, которая, если бы она проснулась и поняла... но она не проснулась. Она просто спала, улыбаясь своим снам, а ее тело невинно искало тепло и комфорт, найдя его в самом неудачном, с точки зрения моего самообладания, месте.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, попытался отодвинуть бедро, чтобы создать хоть какую-то дистанцию. Но она, почувствовав движение, недовольно хмыкнула во сне и прижалась еще сильнее, ее ступня легла на меня полнее, мягко обхватывая.

Глубокий, бессильный стон застрял у меня в горле. Утро обещало быть долгим. И очень, очень сложным для моей концентрации.

Мой слабый, осторожный отвод бедра не сработал. Наоборот, он, кажется, спровоцировал ее на новое, более масштабное движение во сне. Она что-то пробормотала, ее тело потянулось, и в процессе этого медленного, сонного разворота ее нога не убралась, а... начала скользить.

Сначала это было просто смещение. Ее ступня, мягко прижатая ко мне, съехала чуть вниз по моему бедру. Но затем, будто во сне она шагала куда-то, ее пятка слегка приподнялась, а подъем стопы проехался прямо по всей длине моего возбужденного члена, от основания к головке, через тонкую ткань боксеров.

Движение было плавным, медленным, абсолютно лишенным какого-либо умысла. Как если бы она во сне переступала через невысокое бревно или поднималась по лестнице.

Я впился зубами в нижнюю губу, пока не почувствовал вкус металла. Боль была ясной, резкой точкой, которая на секунду отвлекла все мое внимание от того огненного, невыносимого трения внизу. Но только на секунду.

Потому что она не остановилась. Ее нога, закончив один «шаг», слегка приподнялась и... начала опускаться снова. Медленно. Ее ступня легла на меня снова, и на этот раз она не просто лежала. Она слегка надавила, а затем, будто пробуя почву, провела вверх-вниз, повторяя тот же трагикомичный, невинный «шагающий» жест.

Это было хуже любой преднамеренной ласки. В тысячу раз хуже. Потому что ее тело было полностью расслаблено, отдано на волю сновидений, и каждое движение было чистым. А мое тело отвечало на это с такой дикой силой, что я едва сдерживался. Каждое медленное, плавное скольжение ее стопы доводило меня до края. Ткань боксеров была мокрой от предэякулята и казалась сейчас пыткой.

Я лежал, застыв, как идиот, стиснув зубы и кулаки, пытаясь думать о чем-то, о чем угодно, кроме этого. О балансе в клубе. О маршрутах патрулей охраны вокруг больницы. О складках на занавеске. Но мой мозг, мои нервы, каждая клетка моего тела были сфокусированы на этом одном, крошечном, ужасающе интимном контакте. На ее теплой, мягкой ступне, которая, сама того не зная, методично, сонно сводила меня с ума.

Она сопела мне в шею, ее дыхание было ровным и спокойным. Ей, черт возьми, вероятно, снился лес или пляж. А мне снился самый изощренный, самый невыносимый кошмар-наслаждение, который только можно было придумать. И единственное, что мне оставалось — это лежать и терпеть, молясь, чтобы она либо проснулась, либо перестала «ходить» во сне, прежде чем я опозорюсь, кончив в трусы, как перевозбужденный пацан, от одного лишь прикосновения спящей ноги своей беременной невесты. Утро окончательно перестало быть скучным.

Спасительное чудо случилось внезапно. Она что-то пробормотала — неразборчивое, сонное сочетание звуков, возможно, «холодно» или «стоп». Ее тело, до этого такое пластичное и активное во сне, внезапно обмякло, а затем решительно повернулось в другую сторону.

Ее нога, та самая орудие пытки и наслаждения, соскользнула с меня, оставив после себя жгучую, влажную пустоту и немое, оглушительное облегчение, смешанное с досадой. Она, не открывая глаз, потянулась к своей подушке, обняла ее обеими руками, прижалась к ней щекой и снова замерла, ее дыхание почти сразу же стало глубоким и ровным. На этот раз она лежала спиной ко мне, укрывшись в своем углу кровати, совершенно не подозревая о той буре, которую только что устроила.

Я лежал неподвижно еще несколько секунд, давая своему бешеному пульсу хоть немного успокоиться. Затем, медленно, как будто боясь разбудить спящего зверя (хотя зверь был уже далеко), я откинул одеяло и сполз с кровати. Мои ноги дрожали. Я не стал смотреть на нее, боясь, что одно только ее мирное, спящее лицо снова что-то во мне перевернет.

Я почти бесшумно пересек комнату и скользнул за дверь ванной, защелкнув замок с тихим, но решительным щелчком. Только здесь, в прохладной, облицованной кафелем тишине, я позволил себе выдохнуть — долгий, дрожащий, полный смеси невероятного облегчения и остаточного, тлеющего возбуждения.

Я подошел к раковине, включил холодную воду и умылся, стараясь смыть с лица следы сна и этого безумия. В зеркале на меня смотрело собственное отражение — осунувшееся, с тенью щетины на челюсти и темными кругами под глазами, в которых все еще читалось что-то дикое и неутоленное.

Боже правый. Я провел рукой по лицу. Ее невинные, сонные телодвижения едва не свели меня с ума. И самое страшное было в том, что это не было чем-то, на что можно было злиться. Не на что было выпустить пар. Это было просто... случайностью. Невероятно дразнящей, невыносимо интимной случайностью.

Я посмотрел на душ. Холодный душ казался логичным, почти обязательным шагом. Но прежде чем принять это аскетичное решение, моя рука, будто против моей воли, опустилась вниз, к тому месту, где все еще пульсировало воспоминание о прикосновении ее ступни. Ткань была влажной и липкой. Я сжал зубы, глядя на свое отражение в зеркале, которое смотрело на меня с вызовом. Нет. Я не позволю этому контролировать меня. Не сейчас. Не так.

Я резко отвернулся от зеркала, сорвал с себя промокшие боксеры и шагнул в душ. Я повернул ручку до упора в сторону синего — ледяные, почти обжигающие струи обрушились на меня, смывая пот, запах сна и это глупое, подростковое возбуждение. Дрожь, на этот раз от холода, сменила ту, другую дрожь. Разум понемногу начал проясняться, вытесняя животные инстинкты холодной, привычной логикой. Было утро. Были дела. Была угроза, которую нужно было устранить. А ее сонные ножки и моя реакция на них... это останется нашей маленькой, абсурдной, никому не известной тайной. Секретом, который я унесу с собой в этот день, как странный, смущающий амулет.

***

Машина мягко гудела, рассекая утренний туман. Рядом Мирелла, уткнувшись носом в конспект, беззвучно шевелила губами, повторяя какие-то сложные формулы или законы. Свет от фонарей, мелькающих за окном, падал на её сосредоточенный профиль, на длинные ресницы, отбрасывавшие тень на щёки.

Я украдкой взглянул на неё. Даже в мешковатом свитере, в котором она тонула, как в палатке, нельзя было скрыть плавную, округлую линию живота. Эта новая, тихая геометрия её тела всё ещё казалась мне чудом. Свитер был тёмно-синим, как ночное небо, и она выбрала его специально — чтобы скрыть, чтобы не привлекать взгляды. От этой мысли в горле вставал комок. Она, всегда такая собранная и бесстрашная, теперь пряталась в складках шерсти, как в укрытии.

Тишина в салоне была не пустой, а насыщенной, густой, как этот туман за стеклом. Её тихое бормотание и ровный гул двигателя — наш утренний ритуал. Мои мысли, однако, упрямо соскальзывали с этой мирной картинки. В голове назойливо крутилось одно имя: Невио.

Решил провести собрание между клубами. Фраза звучала так скупо и деловито, но за ней стоял целый мир напряжённых взглядов, невысказанных угроз, щелканья зажигалок в затемнённых комнатах. «Собрание между клубами» — это всегда балансирование на лезвии бритвы. А раз Невио его проводит и официально заявляет о своих амбициях, моё место — у его правого плеча. Автоматически. По праву крови, по долгу семьи.

Я сжал руль чуть сильнее. Одна моя часть, самая важная, была здесь, в этой машине, с этой девушкой и нашим невидимым пока миром под тёмным свитером. Другая - уже там, в душном помещении, где пахнет сигаретным дымом и тревогой, где каждый жест имеет вес, а каждое слово может стоить дорого.

Я свернул к университету, монументальные здания которого начали проступать из тумана. Мирелла наконец оторвалась от конспекта, потянулась и положила руку на живот — неосознанно, мягко. Потом её пальцы легли на мою руку, лежащую на рычаге коробки передач.

- Всё выучила? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипловато от долгого молчания.

Она кивнула, улыбнувшись устало.

- До вечера. Ты... заедешь?

- Обязательно, — сказал я, и это было единственной стопроцентной правдой этого дня.

Я поцеловал её в макушку, чувствуя тонкий аромат её шампуня. Она вышла, и мешковатый силуэт медленно растворился в толпе студентов. Я смотрел, пока она не скрылась за дверью, охраняя этот миг покоя как талисман.

Потом перевёл взгляд на дорогу. Туман почти рассеялся. Пора было ехать. Невио ждал. И вместе с ним — другая жизнь, которая настойчиво стучалась в дверь нашей тихой, хрупкой вселенной. Мне предстояло теперь балансировать между ними. Между семьёй и «собраниями клубов». Между мечтами о будущем статусе отца и долгом перед семьёй, пахнущей порохом и властью.

Машина резко дёрнулась и замерла у обочины с визгом шин, заставив пару студентов обернуться с недоумением. Но я уже не видел их. Весь мир сузился до узкой полосы асфальта и до фигуры на той стороне дороги.

Мэй Холл.

Стояла, прислонившись к фонарному столбу, как будто просто ждала кого-то. Зелёные глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к университетским дверям, в которые только что скрылась Мирелла. Коричневые волосы ветер трепал по щеке, но она даже не шелохнулась, вся во внимании, всё – наблюдательный пост.

Лёд пробежал по спине, сменившись мгновенной, яростной волной жара. Я вылетел из машины, не закрывая дверь, и шагнул на проезжую часть, не глядя на сигналы светофора. Резкий гудок такси пронёсся мимо, но я даже не вздрогнул.

В голове, с обжигающей чёткостью, всплыл тот вечер в моём кабинете в клубе. Душный воздух, пахнущий дорогим виски и старой древесиной. Тея, подруга моей Миреллы, сидела напротив, теребя край пальто.

- Она спрашивала о Мирелле, когда у нас была общая смена, — голос Теи звучал сдавленно, будто она боялась, что стены услышат. — О её расписании, о том, с кем она сейчас общается. Притворялась милой, интересующейся подругой, но... я видела её глаза, Массимо. В них не было любопытства. В них был расчёт.

Я тогда отмахнулся, списав на паранойю. Девчонки, рабочие интриги. Но Тея настаивала, и в её словах была такая искренняя, леденящая уверенность, что я приказал своим людям проверить. И информация сошлась. Мэй Холл не была студенткой.

А теперь она здесь. Возле университета моей невесты. Следит. В тот самый день, когда Невио собирает собрание, а я разрываюсь между двумя мирами.

Я пересёк дорогу, и расстояние между нами сократилось до нескольких метров. Она наконец оторвала взгляд от университета и перенесла его на меня. В её зелёных глазах было ясное удивление и... страх?

- Массимо, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Что-то случилось?

- Ты следишь за моей невестой.

Я сделал шаг вперёд, неосознанно занимая пространство, блокируя ей вид на здание. Вся моя поза, каждый мускул кричали об угрозе. Это была уже не тонкая игра намёков, которую она вела. Это был прямой вызов. Моей семье. Моей невесте. Моему будущему ребёнку.

Мэй медленно оттолкнулась от столба. На её губах играла нервная улыбка.

- Я не слежу за Миреллой, я пришла... - она не успела договорить, потому что я перебил.
- Ты совсем меня за идиота держишь?

В её глазах на мгновение мелькнуло что-то — осколок осторожности, оценка реального риска.

Мысль вспыхнула и превратилась в действие быстрее, чем успела оформиться. Говорить? Сейчас? Это было бы пустой тратой воздуха, игрой в её правила, которые вели в никуда. Слова иссякли там, на обочине, когда я увидел, куда смотрят её холодные зелёные глаза.

Всё произошло за мгновение. Моя рука – железная – сомкнулась на её локте выше локтя, чувствуя под тонкой тканью куртки хрупкость кости. Я не схватил, я взял. Как берут вещь. И потащил за собой.

- Что ты делаешь?! Отпусти! — её крик был резким, пронзительным, полным подлинного, животного испуга. Она попыталась вырваться, её свободная рука вцепилась мне в предплечье, короткие ногти впились в кожу даже через рукав пиджака. - Массимо! Люди смотрят!

Люди и правда оборачивались. Из университетского кампуса доносились возгласы. Но в моей голове стоял оглушительный гул. Я не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и голоса Теи, звучащего на повторе: Она спрашивала о Мирелле... В её глазах был расчёт.

Расчёт. Теперь в этих зелёных глазах был панический страх, и это было куда честнее. Я молча, с каменным лицом, тащил её через дорогу. Она споткнулась о бордюр, но я не дал упасть, просто сильнее вжал её в свой бок, продолжая движение к открытой двери машины.

- Помогите! Этот мужчина! — выкрикнула она ещё раз, но её голос дрожал и срывался. Я видел, как несколько парней у ворот университета зашевелились, но один взгляд, который я бросил через плечо – абсолютно пустой, лишённый всего человеческого, – заставил их замереть на месте. Они узнали ту породу опасности, которую не стоит трогать.

Я буквально втолкнул её на пассажирское сиденье. Она отшатнулась к двери, хватаясь за ручку, но я был быстрее. Центральный замок щёлкнул с угрожающей окончательностью. Звук был громче любого крика.

Я обошёл капот, ощущая на себе её широкий, полный ужаса взгляд сквозь лобовое стекло. Ветер выл в ушах. Мир за окном превратился в размытое пятно.

Сев за руль, я резко тронулся с места, нажав на газ так, что резина взвизгнула. Мэй вскрикнула, прижавшись к сиденью.

- Куда ты меня везешь? Отвези обратно! Я ничего не сделала! — её голос стал тише, но в нём зазвенела истерика.

Я не отвечал. Я смотрел на дорогу, но видел не её. Я видел мешковатый силуэт Миреллы, растворяющийся в дверях. Видел её руку, лежащую на животе.

Она пыталась причинить вред. Не сейчас, не физически, может быть. Но она копала. Искала слабое место. И нашла его. И пришла посмотреть на него своими глазами.

Теперь мы поговорим. Но не на её условиях. И не на улице. Мы поговорим там, где слова приобретают настоящий вес. Где за каждым тихим вопросом стоит невысказанная угроза. Там, где её расчёт столкнётся с моей яростью.

*Мирелла*

Смена в больнице всегда была для меня не просто работой. Это был другой ритм, другой воздух – резкий, чистый, пахнущий антисептиком и решимостью. После долгих часов лекций, здесь всё было осязаемо, конкретно, о жизнях и смерти. И я это любила. Особенно сегодня.

Потому что на смене был Итан.

Его как-то перевели на другой график, наши пути всё время расходились. Я скучала по нашим спорам о диагнозах, по его сумасшедшей энергии, по той абсолютной уверенности, что за моей спиной — самый блестящий хирург в этом городе, который ещё и знает, как рассмешить меня в самый мрачный момент.

Машина с телохранителями мягко подкатила к служебному входу. Я поправила свой белый халат поверх всё того же тёмного, мешковатого свитера — униформа скрывала очертания лучше всего.

- Семь часов, миссис Фальконе, — сказал один из них, открывая дверь.

Я почти летела по знакомым коридорам, едва кивая знакомым медсёстрам. Сердце билось от предвкушения — нелепого, радостного, как у школьницы. Сейчас зайду в ординаторскую, а он там, будет пить ужасный кофейный сироп из автомата, что-то бормоча про идиотов из администрации, и засыпет меня вопросами про учёбу, про странные случаи, и глаза у него будут гореть, как два маяка.

Я толкнула дверь.

- Итан, ты не поверишь, что сегодня на лекции по патофизиологии...

Слова замерли у меня на губах.

Ординаторская была залита резким светом люминесцентных ламп. И он стоял посреди комнаты, спиной ко мне, но его поза была незнакома. Вся его обычно такая уверенная, подтянутая фигура была сгорблена, будто под невидимым грузом. Он не пил кофе. Он сжимал в руке телефон так, будто хотел его раздавить.

- Отвечай же, чёрт возьми... — его голос, обычно такой твёрдый и насмешливый, дрожал. Он что-то бешено набирал на экране, большие пальцы промахивались по клавишам. Потом поднес его к уху.

Я замерла у порога, внезапно ощутив ледяную тяжесть в животе. Это был не Итан. Это была его оболочка, наполненная чистым, немым ужасом. Я видела, как дрожат его плечи под белым халатом. Видела, как мышцы на шее напряглись, как тетива. Его лицо, когда он на секунду повернул голову, было пепельно-серым, глаза, всегда такие живые и острые, были расширены, в них плавало животное, непонимающее отчаяние.

- Мэй... Мэй, пожалуйста, возьми трубку...

Имя, произнесённое его срывающимся шёпотом, ударило меня, как ток. Мэй.

Всё моё предвкушение, вся радость от встречи рассыпались в прах. Я видела, как ужас пожирает изнутри самого сильного человека, которого я знала. В операционной он стоял непоколебимым, когда жизнь пациента висела на волоске. А сейчас он рассыпался на части.

- Итан? — мой голос прозвучал тихо, неуверенно.

Он вздрогнул, как от удара, и резко обернулся. Его взгляд скользнул по мне, но, кажется, не увидел. Он был там, в каком-то своём кошмаре.

- Она не отвечает, — выдавил он, и это прозвучало как приговор. — Она всегда отвечает. Всегда. Что-то не так. Что-то случилось.

Он снова начал набирать номер, пальцы заплетались. В комнате повис запах страха, резкий и кислый, перебивающий запах лекарств и старого кофе.

Я медленно сделала шаг вперёд, забыв и про свою усталость, и про свою собственную сложную жизнь. Мой лучший друг тонул. И все мои медицинские знания, все диагнозы, которые мы вместе ставили, были бесполезны против этого. Это была другая болезнь.

Мои слова повисли в воздухе ординаторской, такой густой от его паники, что ими, казалось, невозможно было дышать.

- Она утром должна была отвезти документы в университет, чтобы подать заявление в резидентуру, — прошептал он, и это прозвучало как абсурдный, жалкий контраст с тем ужасом, что сковал его тело. Документы. Резидентура. Такие нормальные, такие важные вещи в нашей общей вселенной врачей.
- И она с утра не берёт трубки?
- Утром у меня была плановая операция, поэтому она и не звонила. А когда я вышел спустя два часа и спросил на регистратуру в каком корпусе сейчас она принимает, мне сказали, что Мэй не пришла на работу, - он снова начал трясти телефон, откидывая очки с носа на стол. - Мирелла, я звоню ей уже битый час. Она никогда не отключает телефон. И зарядка всегда с ней.
- Все наладится, Итан. Она обязательно найдется, — сказала я, и голос мой прозвучал удивительно твердо, хотя внутри все сжалось в холодный комок. Я шагнула к нему, осторожно, как подходят к раненому зверю, и положила руку ему на рукав халата. Он был холодным и влажным. — Итан, послушай меня. Ты здесь ничем не поможешь. Ты дрожишь. Ты не в состоянии даже телефон удержать. Давай иди отпрашивайся, едь в университет и спрашивай про неё.

Он посмотрел на меня, и в его зеленых глазах, обычно таких ясных и насмешливых, плавала беспомощность. Это было страшнее всего. Видеть, как рушится твоя скала.

- Но смена... больные... — он попытался протестовать, машинально, по инерции ответственности, которая была в него вбита годами.

- Я возьму все обязанности на себя, — перебила я его, не оставляя места для споров. — Говорю же, я всё возьму. У меня сегодня сил хоть отбавляй. А тебе нужно быть там, где ты можешь что-то сделать. Иди. Позвони всем её семье, друзьям, проверь, может, она заехала куда. Осмотрись вокруг университета. Может, телефон разрядился, а она... она просто задержалась.

Я говорила всё это, зная, что сама не верю в простые объяснения. Но Итан цеплялся за эти слова, как утопающий за соломинку. В его глазах мелькнула слабая искра — не надежды, а хоть какого-то направления, плана действий.

- Ты права, — он выдохнул, сжав телефон так, что костяшки побелели. — Я... я должен поехать. Должен её найти.
- Именно, — мягко, но настойчиво подтолкнула я его к двери. — Иди. Сейчас же. О больнице не думай. Я здесь.

Он кивнул, коротко, резко, и уже почти выбежал из ординаторской, даже не сняв халат. Я смотрела, как его фигура — обычно такая уверенная и стремительная — мелькает в коридоре, пошатываясь, натыкаясь на каталку. Потом он исчез за поворотом.

Тишина, опустившаяся после его ухода, была громче любого крика. Я обхватила себя за локти, почувствовав под грубой тканью халата мягкий, округлый выступ живота. Жизнь. А здесь — исчезновение. Страх.

Я медленно подошла к столу, на который он в панике швырнул свою папку с историями болезней. Рядом валялся стикер с телефонным номером и надписью «Унив. архив, справка для М.». Так буднично. Так нормально.

Взяв папку, я сделала глубокий вдох, пытаясь вдохнуть в себя ту самую «силу», о которой только что говорила. Мне предстояла долгая смена. Но мысли мои были не здесь. Они метались к исчезнувшей подруге, ее мужу и тому... что же случилось.

Я потянулась к внутреннему карману халата, где лежал мой телефон. Пальцы сами нащупали номер Массимо. Мне нужно было услышать его голос. Просто услышать.

Но, положив палец на экран, я замерла. А что, если его голос будет таким же напряжённым, как у Итана? Что, если этот день принёс беду не только в дом Холлов?

Я медленно опустила телефон. Нет. Сначала — работа. Потом — разговоры. Какая бы она ни была.

Я расправила плечи, взяла первую историю болезни и твердым шагом направилась к посту медсестёр. Моя смена только началась.

***

Разговор с Итаном был коротким и разбивающим сердце. Телефон взял почти сразу, будто он всё это время сжимал его в потной ладони.

— Нашла? — выдохнул он вместо приветствия. Голос был хриплым, как после долгого крика, но в нём уже не было паники. Была пустота. Бездонная, ледяная пустота отчаяния, в которую ушла вся его энергия.

— Нет, Итан. Я просто закончила обход. Ничего нового? — я спросила, уже зная ответ.

На той стороне повисло молчание, прерываемое только прерывистым дыханием.

— Она... её телефон больше вне зоны действия. Он выключен. В университете её не видели вообще. В квартире... я был там, всё на месте. Ничего. Как будто она испарилась. — Он говорил монотонно, словно зачитывал чужие, бессмысленные строки.

Я сжала телефон. Представляла его: сидящим в их пустой квартире, среди привычных вещей, которые вдруг стали свидетельствами исчезновения.

— Итан, слушай меня, — мой голос прозвучал мягко, но твёрдо, как в операционной, когда нужно было остановить панику. — Мой жених... его люди... у него есть ресурсы. Связи. Они могут искать эффективнее, чем мы. Позвонить ему? Его люди найдут её, если... если она в городе.

Я не договорила «если с ней всё в порядке». Мы общались на языке полунамёков, потому что прямое высказывание могло обрушить последние опоры.

Снова тишина. Более долгая и тяжёлая. Я слышала, как он шумно выдыхает воздух, будто готовясь к удару.

— Я ненавижу это, — прозвучало наконец, сквозь стиснутые зубы. В этих трёх словах была вся ярость, унижение и беспомощность человека, который привык всё контролировать и всё исправлять своими руками. — Я ненавижу просить. Тем более. Фальконе.

— Я знаю, — я сказала тихо. — Но это про Мэй. Только про Мэй.

Ещё одно молчание. Потом короткий, сдавленный звук, похожий на кивок.

— Звони. Скажи... скажи, что я прошу. Что я сделаю что угодно.

В его голосе прозвучала горечь. Он продавал свою гордость, и это было почти так же больно, как неизвестность.

— Он поможет, — я сказала с уверенностью, которой сама не до конца чувствовала. — Позвоню сейчас же. Ты... будь на связи. И поешь что-нибудь. Тебе нужны силы.

Он что-то буркнул неразборчивое и положил трубку. Разговор был окончен. Моя просьба повисла в воздухе ординаторской, пахнущей антисептиком и безысходностью.

Я глубоко вдохнула, отложила папку с историями болезней и подошла к двум внушительным фигурам у служебного выхода. Они оторвались от экрана телефона, на котором, судя по всему, была карта или список, и вопросительно посмотрели на меня.

— Массимо, — обратилась я к старшему из них. — Чем он занят сейчас? Мне нужно срочно с ним поговорить.

Охранники обменялись быстрым, почти неуловимым взглядом. Один их них на долю секунды задержал взгляд на моем лице.

— Миссис Фальконе, — почтительно начал он. — Ваш жених на важной... встрече. Он дал указание не беспокоить его, кроме экстренных случаев.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Мой голос был тихим, но в нём звучала сталь, та самая, что заставляла Массимо прислушиваться к моему мнению.

— Это экстренный случай. Жизнь человека под угрозой. И это... личная просьба от меня. Я должна поговорить с Массимо. Сейчас.

Один из них замер, оценивая.

— Попробую соединить через нашу отдельную сеть. Но если он не возьмёт трубку, значит, не может. Придётся ждать.

Он отошёл в сторону, поднеся к уху миниатюрную гарнитуру. Я стояла, обхватив себя за локти, глядя в пустой коридор. Где-то там был Массимо, на своей «встрече». И где-то там была наша Мэй. И от этого звонка, от его голоса, сейчас зависело слишком многое. Всё моё тело было напряжено в ожидании.

Когда он вернулся, протянул мне свою миниатюрную, еще теплую от уха гарнитуру.

— Ваш жених на линии. У вас есть две минуты.

Я судорожно вставила устройство в ухо. Сначала был лишь шипящий вакуум, будто слушала море в раковине. Потом — дыхание. Глубокое, ровное, но с отзвуком чего-то тяжелого, как будто он только что закончил пробежку или... драку.

— Мирелла. — Его голос прозвучал в моей голове привычно, как утешительный бас. Спокойно. Несмотря на это дыхание. — Говори. В чем дело?

Вся моя подготовленная речь, все обтекаемые формулировки («Итан очень волнуется», «есть подозрения», «может, твои люди могли бы...») рассыпались в прах от этого прямого вопроса. Его спокойствие было якорем, и я ухватилась за него, сбросив дипломатию.

— Массимо, мне нужна твоя помощь, — выпалила я, и даже сама услышала, как в моем голосе зазвенела та самая дрожь, которую так старательно скрывала от Итана. — Пропала Мэй. Моя... подруга. Она не могла просто так исчезнуть. Никогда. Её муж, Итан, в отчаянии. Он уже всё проверил. Её телефон выключен. Она... её нет.

На том конце несколько секунд царила тишина, нарушаемая только его размеренным дыханием. Он обдумывал. Взвешивал.

— Мирелла, я не смогу...

Он начал говорить голосом, который использовал для сложных деловых отказов — твердым, но не без сочувствия. И в этот самый миг его слова намертво перекрыл другой звук, ворвавшийся в гарнитуру с леденящей душу четкостью.

Женский крик. Высокий, пронзительный, искаженный чистым страхом. Не просто испугом, а животным ужасом. И сразу за ним, чуть приглушенно, как будто она отвернулась от микрофона или её отбросили: «НЕТ! ОТПУСТИ! ПОМОГИ...!»

Кровь застыла в жилах. Мир вокруг — белые стены, запах хлорки, фигура коллеги в дверях — поплыл, превратился в размытое пятно. В ухе гудело. Этот голос. Я знала его. Я слышала его тысячи раз — смеющимся над моей неуклюжестью в пабе, шепчущим медицинские термины в библиотеке, подбадривающим перед сложным экзаменом.

Это был голос Мэй.

— Массимо? — мой собственный голос прозвучал чужим, тонким, как треснувшее стекло. — Что это? Что это было?

На линии воцарилась мертвая тишина. Даже его дыхание исчезло, будто он затаил его. Эта тишина была страшнее крика. Она была признанием. Она была пропастью, разверзшейся у меня под ногами.

— Массимо, — я прошептала, и теперь он дрожал уже не от волнения, а от нарастающего, леденящего ужаса. — Почему... Почему это было похоже на голос Мэй? Почему я слышу его у тебя на фоне?

Я замолчала, давясь комом в горле. Мой мозг, натренированный выстраивать логические цепочки из симптомов, с ужасающей, неумолимой скоростью начал ставить диагноз.

Симптом первый: Мэй исчезла утром возле моего университета.
Симптом второй: Массимо был «на встрече».
Симптом третий: Он почему-то должен быть недоступен.
Симптом четвертый: Его тяжёлое дыхание. Не от пробежки.
Симптом пятый, решающий: Крик Мэй. В его трубке. Прямо сейчас.

Картина сложилась. Чёрная, чудовищная, но безупречно ясная.
Охранник увидел, как цвет сбежал с моего лица. Он сделал шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась ко мне, но замерла в воздухе. Я стояла, вжавшись спиной в холодную стену. В гарнитуре по-прежнему царила та же гробовая, обвиняющая тишина.

— Массимо, — голос мой был уже не дрожащим шёпотом, а тихим, плоским, лишённым всякой интонации звуком. Звуком окончательно рухнувшего мира. — Ответь. Это Мэй?

_______________________________________

Дорогие читатели! Моя работа выходит сразу на нескольких платформах, поэтому  главы с 49-53 включительно вы можете прочитать у меня на фикбуке (зови меня лека, «Жадное Прикосновение») или у меня в телеграм канале (https://t.me/lkmfwsl)!

К сожалению, wattpad очень плохо работает в последнее время и не всегда есть возможность выкладывать главы...