Глава 47
*Мирелла*
Зеркало в моей спальне отражало совсем другую женщину. Не ту испуганную девушку, что пряталась здесь несколько месяцев назад, и не ту оперирующую врача в белом халате. Передо мной стояла Мирелла Коррадо. Или, точнее, будущая Фальконе.
Я сознательно выбрала чёрное. Не утягивающее, не откровенное, а строгое платье из тяжёлого шёлка, с длинными рукавами и высоким воротником. Его единственным украшением была диагональная складка, подчёркивающая округлившийся живот, но не скрывающая его. Это был не наряд невесты или будущей матери. Это была униформа. Заявление. Чёрный цвет нашего мира. Цвет власти, скорби и несгибаемой воли. Я хотела, чтобы все, кто сегодня посмотрит на меня, поняли: я не просто сосуд для наследника. Я - часть клана. И я вернулась.
Я уже почти закончила подводить глаза, выводя чёткую, резкую стрелку, когда в отражении за моей спиной возникла другая фигура. Я замерла с подводкой в руке.
Массимо стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Он был облачён в идеально сидящий чёрный костюм, под которым виднелась такая же чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Ни галстука, ни бутоньерки. Только он. И он выглядел... великолепно. Опасно. Его присутствие заполнило комнату, стало почти осязаемым.
Мой взгляд сам собой скользнул вниз по его фигуре, задерживаясь на той самой части его анатомии, которую я в шутку мысленно называла его «аппетитной задницей», идеально обтянутой тканью брюк. Чёрт возьми. Даже сейчас, собираясь на эту адскую вечеринку, мое тело откликалось на него предательским теплом где-то внизу живота.
Он молча смотрел на наше отражение в зеркале - его во всём чёрном, меня в таком же чёрном. Две тени. Две силы.
- Готовность к бою? - наконец произнёс он, его голос был низким и спокойным.
Я закончила стрелку и медленно повернулась к нему.
- Скорее, к демонстрации силы, - поправила я его, поднимая подбородок. - Они должны понять, что имеют дело не с жертвой.
Он медленно кивнул, его глаза оценивающе скользнули по мне, от каблуков до собранных волос.
- Они поймут, - уверенно сказал он и протянул мне руку. - Пойдём. Пора показать им, что Фальконе и Коррадо - это не союз по необходимости. Это династия.
Я положила свою руку в его. Его ладонь была тёплой и твёрдой. И в этот момент, глядя на наше отражение - двух хищников в чёрном, готовых войти в логово врага, - я почувствовала не страх, а холодную, уверенную ярость. Мы были идеальным оружием друг для друга. И сегодня вечером мы должны были это доказать.
Я уже сделала шаг к двери, всё ещё чувствуя его твёрдую ладонь в своей, когда внезапно остановилась.
- Подожди, - сказала я, слегка потянув его за руку.
Он обернулся, на его обычно невозмутимом лице появилась тень вопроса.
- Мама твоя, - начала я, доставая телефон из маленького клатча. - Она сегодня утром написала, умоляла скинуть ей нашу фотографию перед выходом. Говорит, хочет показать всем, какая красивая пара. - Я фыркнула, закатывая глаза, но не могла скрыть лёгкую улыбку. Его мать, со всей её нежностью, была еще безнадёжной романтичкой в глубине души.
Массимо замер на мгновение, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то тёплое - редкая, почти неуловимая мягкость при упоминании матери. Затем он медленно кивнул.
- Va bene, - согласился он, его голос прозвучал немного мягче. - Но только если я выйду на фото лучше, чем ты.
Это была такая глупая, почти детская реплика, что я не смогла сдержать смех. Он отошёл на пару шагов назад, чтобы встать рядом со мной перед большим зеркалом в прихожей. Я подняла телефон, ловя в кадр наше отражение - его во всей его мрачной, подавляющей элегантности и меня в моём строгом, но откровенно соблазнительном чёрном платье.
- Готовь свою лучшую улыбку, Фальконе, - прошептала я, наводя объектив.
- Улыбки - для слабаков, - парировал он, но его рука легла мне на талию, а большой палец провёл по шёлку платья почти нежно. - Просто снимай.
Я сделала снимок. На фото он не улыбался. Его выражение лица было таким же твёрдым и непроницаемым, как всегда. Но в его позе, в том, как его рука лежала на мне, в том, как наши тела были повёрнуты друг к другу, читалась безмолвная, но неоспоримая связь. Это была не фотография влюблённой пары. Это был портрет союза. И он был идеален.
Я быстро отправила фото его матери с подписью: «Выходим на охоту».
- Доволен? - спросила я, опуская телефон.
Он бросил последний взгляд на экран и коротко кивнул.
- Теперь - да. Пойдём. Не заставляй их ждать.
Вечерний воздух был прохладен, но не мог рассеять напряжённую атмосферу, витавшую вокруг нашего дома. Чёрные машины, одна за другой, с рокотом выезжали с парковки, увозя мужчин семьи - отца, братьев, Массимо и наших людей. Мы, женщины, остались стоять у подъездной дорожки, ожидая. Я чувствовала на себе тяжёлый, бархатный взгляд матери.
Она подошла ближе, поправляя прядь моих волос, будто готовя меня к выходу на сцену.
- Ты сегодня хорошо выглядишь, figlia mia, - начала она тихо, её голос был ласковым, но в нём таилась сталь. - Выспалась, я смотрю. Цвет лица просто сияет.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Её комплименты всегда были многослойными.
- Спасибо, мама, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Да, - продолжила она, её взгляд стал непроницаемым. - Очень... отдохнувший вид. Прямо как после крепкого, полноценного сна. В своей собственной комнате.
Она сделала паузу, давая мне прочувствовать каждый слово.
- Интересно, - добавила она с лёгкой, почти невесомой улыбкой, - твой сон не нарушался? Никто... случайно не заходил?
Мой взгляд метнулся к ней. Сердце ушло в пятки. Она видела. Или догадалась. Я открыла рот, чтобы выдать первую пришедшую на ум отчаянную отговорку.
- Мама, всё не так, как ты думаешь! Мы просто... - я запнулась, понимая, что любое оправдание будет звучать жалко и лживо.
Она мягко, но властно положила руку мне на предплечье, её пальцы слегка сжали его.
- Stai zitta, тише, дорогая, - прошептала она, и её улыбка исчезла, уступив место серьёзному, предупредительному выражению. - Мне всё равно, что и как было. Я твоя мать, и я вижу, когда моя дочь... счастлива. - Она произнесла это слово с лёгким оттенком тревоги. - Но твой отец... он смотрит другими глазами. Глазами человека, который до сих пор видит в тебе свою маленькую девочку. И если он понял... - она многозначительно посмотрела в сторону уехавших машин, - ему будет не до тонкостей. Будьте... менее заметны в следующий раз. Ради своего же блага.
Она отпустила мою руку, как будто ничего не произошло, и повернулась к подъехавшей машине, её поза снова стала безупречной и невозмутимой. Но её слова повисли в воздухе ледяным облаком. Она не осуждала. Она защищала. Но её предупреждение было чётким: наша тайна висела на волоске. И если отец узнает, что Массимо провёл ночь в моей комнате, вся наша хрупкая конструкция приличий может рухнуть с грохотом.
Только я успела перевести дух после разговора с матерью, как ко мне подобрались Сильвия и Энрика. Их глаза горели неподдельным, жадным любопытством. Сильвия, самая дерзкая из невесток, бесцеремонно взяла меня под руку и оттащила на пару шагов в сторону, подальше от ушей матери.
- Ну, так что, sorellina? - прошептала она, наклонившись так близко, что я почувствовала запах её духов. - Это правда?
- Что правда? - попыталась я сыграть в непонимание, чувствуя, как горит всё лицо.
- О, не притворяйся! - фыркнула Энрика, присоединившись к нам. - Мы уже второй день подряд обсуждаем, как твой брутальный жених ходит ночью по коридору прямиком в твою спальню. - Она многозначительно подняла бровь. - И, судя по тому, как ты сияешь, он выходит оттуда не сразу.
Сильвия сжала мою руку.
- Он что, правда настолько хорош, amore? - её шёпот стал ещё тише и интимнее. - Настолько хорош, что ты готова рискнуть и нарушить правило своего отца ради ещё одного... жаркого секса? Ваш результат сейчас находится в твоём пузе.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать - отругать их, солгать, - но слова застряли в горле. Воздух пересох. Я просто стояла, чувствуя, как жар от стыда и смущения заливает меня с головы до ног. Они выжидающе смотрели на меня, и в их глазах читалось не осуждение, а самое настоящее, голодное любопытство. Они видели в Массимо загадочного, опасного незнакомца, и им не терпелось узнать, каков он без своей брони. А я, своим молчанием и алым лицом, лишь подливала масла в огонь.
В голове пронеслись обрывки мыслей, слишком смутные и интимные, чтобы озвучивать их здесь, под пристальными взглядами невесток. Боже, если бы они только знали...
Как объяснить им, что последние несколько ночей - это не был тот яростный, животный секс, о котором они, вероятно, мечтали, представляя Массимо? Как описать эти часы, когда я просто лежала в постели, а он...
Он был похож на исследователя, заново открывающего для себя карту неизведанной земли. Его губы, его руки не спешили к цели. Они бродили по территории. Он целовал тыльную сторону моих коленей, внутреннюю сторону запястий, изгиб шеи, выпуклость живота. Каждое прикосновение было медленным, почти благоговейным. Он не требовал, не торопил. Он словно наслаждался самим фактом своего присутствия, своим правом быть там, своим доступом ко мне.
И я... я позволяла. Лежала без движения, погружённая в странное, тягучее спокойствие, нарушаемое лишь гусиной кожей, бегущей по телу вслед за его губами. Он не переходил границу, не пытался возбудить меня до потери сознания, как тогда в беседке. Это было что-то иное. Более глубокое. Как будто он доказывал и себе, и мне, что мы можем быть вместе вот так - просто так. Без спешки, без скрытой угрозы быть пойманными, без необходимости доказывать что-либо через оргазм.
И самое шокирующее было в том, что это... работало. Это успокаивало какие-то глубинные, затаённые страхи. В его молчаливом поклонении было больше близости, чем в любом страстном соединении.
Но как сказать это Сильвии, которая ждала рассказа о диком, потном сексе за закрытыми дверями? Я сглотнула, чувствуя, как краска ещё глубже заливает мои щёки.
- Вам бы лучше не знать, - наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло. - Иначе вы разочаруетесь в своих собственных мужьях.
Это была уловка, отвлекающий манёвр. Но в нём была и доля правды. Потому что то, что происходило между нами в тишине моей комнаты, было настолько личным, настолько нашим, что не поддавалось никаким сплетням. Это была тайна, которую я охраняла ревностнее, чем любую другую.
Резкий, короткий гудок пробил густой воздух, полный намёков и нескромных вопросов. Я вздрогнула и обернулась, как подстреленная. К нам плавно подкатил чёрный внедорожник. За рулём сидел Массимо, его лицо в тени салона было невозмутимым, но я видела, как его взгляд пристально устремлён на нашу группу.
Спасение.
- Простите, девочки, - выпалила я, с облегчением выдергивая руку из цепких пальцев Сильвии. - Меня ждут.
Я почти побежала к машине, чувствуя, как их удивлённые и разочарованные взгляды жгут мне спину. Я открыла дверь и буквально ввалилась на пассажирское сиденье, захлопнув её за собой, словно отсекая целый мир глупых сплетен и косых взглядов.
Воздух в салоне был прохладным и пахло его кожей и дорогим парфюмом. Я откинула голову на подголовник, закрывая глаза, пытаясь отдышаться.
- И что это было? - его спокойный голос прозвучал рядом.
Я открыла глаза и посмотрела на него. Он уже смотрел на меня, его взгляд скользнул по моим алым щекам, по моему взволнованному выражению лица.
- Ничего, - буркнула я, отворачиваясь к окну. - Глупые женские разговоры.
Он не завёл двигатель. Вместо этого его пальцы мягко коснулись моего подбородка и повернули моё лицо к себе.
- Не похоже на «ничего», - произнёс он тихо, изучая моё смущение. - Ты выглядишь так, будто тебя только что пытали вопросами о твоей личной жизни.
Я вздохнула, понимая, что от него не скрыться.
- Сильвия и Энрика. Они... догадываются. О том, что ты был в моей комнате. Им... интересны детали.
Я увидела, как в его глазах вспыхивает та самая опасная, хищная усмешка.
- И? - он поднял бровь. - Какие детали ты им предоставила?
- Никаких! - воскликнула я, снова чувствуя прилив жара. - Я не... мы же не... в этот раз мы не...
Он наблюдал за моей борьбой со словами, и его усмешка стала шире.
- Ах, - протянул он с пониманием. - Так вот в чём дело. Их разочаровало отсутствие пикантных подробностей.
Он, наконец, завёл двигатель, и машина тронулась с места.
- Не переживай, итальяночка, - сказал он, его голос снова стал ровным и уверенным. - В следующий раз, когда они спросят, ты сможешь рассказать им кое-что по-настоящему интересное. А пока... - он бросил на меня быстрый взгляд, - просто наслаждайся их завистью. Потому что то, что происходит между нами, принадлежит только нам. И ничьим сплетням до этого никогда не будет дела.
***
Дом Паоло Ладро был похож на мавзолей, построенный на деньги, добытые в тени. Всё в нём кричало о деньгах, но полностью отсутствовал вкус. Слишком много позолоты, слишком много мрамора, слишком много тяжёлых, бархатных портьер в насыщенных бордовых тонах. Воздух был густым от смеси дорогих духов, аромата жареного мяса и скрытой вражды.
Гости толпились в огромной гостиной, сверкая бриллиантами и улыбками, которые не доходили до глаз. Каждый взгляд был оценкой, каждое рукопожатие - проверкой на прочность.
Мы вошли все вместе - отец, мать, братья с жёнами, и мы с Массимо. Наша семья, словно тёмное, сплочённое облако, врезалось в этот пестрый поток фальшивого веселья. Я шла, держась за руку Массимо, его пальцы были твёрдыми и уверенными вокруг моих.
И тогда я увидела его. Паоло Ладро. Он стоял у камина, беседуя с кем-то, но его взгляд сразу же нашел нас. Вернее, нашёл меня. Его глаза, холодные и пустые, как у дохлой рыбы, скользнули по моему лицу, по моему животу, и в них не было ни капли тепла. Лишь ледяная, затаённая ярость.
Именно в этот момент, когда в зале на секунду воцарилась тишина, предваряющая бурю, я сделала шаг вперёд. Моя рука всё ещё лежала на руке Массимо. Я почувствовала, как его мышцы напряглись, готовясь к удару.
- Синьор Ладро, - мой голос прозвучал чётко и звонко, разрезая гул голосов. Все взгляды устремились на нас. - Позвольте представить вам моего жениха, Массимо Фальконе.
Я не сказала «бывшего», не извинилась, не опустила глаз. Я смотрела прямо на него, держа за руку человека, чья фамилия была для него символом всего, что он ненавидел. В моих словах не было просьбы о принятии. Было заявление. Констатация нового порядка.
Паоло Ладро медленно перевёл взгляд на Массимо. Два патриарха, два мира, два вида смерти. Воздух между ними зарядился статикой ненависти.
- Фальконе, - произнёс Ладро, и это одно слово прозвучало как плевок. - Добро пожаловать в мой дом.
Его улыбка была оскалом. А я стояла между ними, беременная наследником одного, держа за руку другого, и чувствовала, как трещины на стенах этого дома начинают расходиться.
***
С самого начала вечера, ещё до того как напряжение достигло пика, я оказалась в эпицентре тихого шторма. Мама, непоколебимая и элегантная, взяла меня под руку и повела через зал прямиком к группе женщин, стоявших у массивного камина. В центре, словно паучиха в своей паутине, восседала Беатриче Ладро, мать Обиссо. Её лицо было застывшей маской светской любезности, но глаза, холодные и острые, как осколки льда, выдавали истинные чувства.
- Беатриче, cara, - голос моей матери был сладким, как мёд, и острым, как бритва. - Поздравляю с днём рождения. Желаю вам всего самого наилучшего.
Я повторила её слова, сделав небольшой, вежливый кивок, чувствуя, как каждый мускул на моём лице напряжён до предела.
- С днём рождения, синьора Ладро.
Беатриче ответила кивком, её улыбка не дрогнула.
- Grazie, Мирелла. Вы... выглядите прекрасно.
И тут же, словно по сигналу, её подружки - две измождённые женщины с глазами-буравчиками - набросились на меня. Их улыбки были такими же фальшивыми, как бриллианты в их серьгах.
- Ах, да, Мирелла, мы слышали чудесную новость! - начала одна, её взгляд прилип к моему животу. - Поздравляю с... положением. Это так внезапно, не правда ли? После всего, что случилось... настоящая надежда на исцеление.
Слова «после всего, что случилось» повисли в воздухе, ядовитые и тяжёлые.
- Да, - подхватила вторая, притворно сочувственно наклонив голову. - Дети - такое благословение. Особенно когда они приносят... утешение. Вы, наверное, очень счастливы, что нашли в себе силы двигаться дальше. И так быстро.
Каждое слово было уколом. «Внезапно». «Надежда на исцеление». «Утешение». Они не спрашивали о здоровье или о моих чувствах. Они намекали на её сына. Они пытались превратить мою беременность в следствие той трагедии, в некий суррогат, замену.
Я чувствовала, как рука мамы слегка сжимает мой локоть - предупреждение и поддержка одновременно. Я выдохнула и улыбнулась, моя улыбка была такой же холодной и отполированной, как мраморный пол под нашими ногами.
Воздух вокруг нашей маленькой группы сгустился, став сладковато-ядреным от духов и скрытой агрессии. Первый, казалось бы, невинный вопрос был лишь разминкой.
- Конечно, в наше время молодёжь такая... спонтанная, - продолжила одна из подруг, синьора Вителло, её взгляд скользнул по моему кольцу. - Сначала карьера, независимость, а потом... бац! И вот уже планы меняются. Совершенно непредсказуемо.
Её спутница, с лицом, на котором ботокс заморозил все эмоции, кроме лёгкого презрения, кивнула.
- О, да. Жизнь полна сюрпризов. Иногда не самых... своевременных. Но что поделать, приходится справляться с последствиями.
Слово «последствия» прозвучало так, будто они говорили о пролитом вине, а не о моём ребёнке. Они намекали, что беременность была случайной, нежеланной, обузой, с которой мне «пришлось справляться».
Во мне что-то закипело. Горячая, бешеная волна ярости подкатила к горлу. Эти старые карги осмеливались говорить о моём ребёнке как о «несвоевременной проблеме»? Мои пальцы сжались, но я не позволила себе ни единого лишнего движения. Мама снова слегка надавила мне на локоть.
Я сделала глубокий вдох и улыбнулась. Моя улыбка была холодной, как лезвие ножа.
- Вы абсолютно правы, синьоры, - мой голос прозвучал мягко, но каждое слово было отточено, как алмаз. - Жизнь действительно полна сюрпризов. Иногда самые прекрасные из них приходят именно тогда, когда ты наконец избавляешься от всего старого, отжившего и... бесполезного. - Я сделала микроскопическую паузу, давая им понять, что говорю не только о беременности. - И начинаешь ценить то, что по-настоящему сильно и перспективно. То, что будет жить и процветать, в то время как всё незначительное и слабое... останется лишь воспоминанием.
Я посмотрела прямо на Беатриче Ладро, и в моём взгляде не было ни капли сомнения. Я только что назвала её покойного сына «бесполезным», «слабым» и «незначительным воспоминанием». Я не кричала, не рыдала. Я просто констатировала факт, обернув его в изящный, светский комплимент самой себе и своему будущему.
На их лицах застыли маски изумления и ярости. Они не ожидали такого прямого, такого смертоносного ответа. Я мягко кивнула.
- Теперь извините. Мой желанный и любимый жених, кажется, ищет меня.
И я развернулась, оставив их в состоянии шока, с их ядовитыми намёками, разбившимися о каменную стену моей уверенности.
***
Воздух в зале казался густым и вязким от нескрываемого любопытства. Каждый наш шаг сопровождался десятками взглядов - острых, оценивающих, жаждущих скандала. Они разглядывали Массимо, впитывая каждую деталь: его безупречный, но лишённый вычурности костюм, его холодную, неприступную осанку, его руки, которые слишком явно говорили о том, что они держали не только ручки.
Их взгляды скользили по мне, задерживаясь на округлившемся животе. Шёпот, похожий на шипение змей, полз по залу: «Беременная...», «Фальконе...», «Коррадо...», «Как это возможно?..». Я чувствовала себя экспонатом в музее курьёзов.
Но Массимо... Массимо был непоколебим. Он держался с такой лёгкой, почти скучающей уверенностью, будто был на деловой встрече, а не в эпицентре социального ада. Его рука лежала на моей талии, властно и защищающе.
Когда к нам подходили «старые друзья» семьи с сладкими улыбками и ядовитыми вопросами, он отвечал. И каждый его ответ, произнесённый низким, бархатным голосом, звучал безумно сексуально, даже если это была замаскированная угроза.
- Синьор Вителло, - говорил он, глядя прямо в глаза пожилому человеку с лицом хищной птицы, - ваша обеспокоенность состоянием моей невесты трогательна. Будьте уверены, я лично позабочусь о том, чтобы ничто и никто не омрачил её... благополучие.
Слова «я лично позабочусь» звучали не как обещание, а как приговор. И от того, как он это говорил - спокойно, почти лениво, - по моей спине бежали мурашки.
Другой гость, намекая на моего бывшего, пробормотал что-то о «неожиданных поворотах судьбы». Массимо улыбнулся - холодной, узкой улыбкой, которая не достигала глаз.
- Судьба, синьор, - произнёс он, и его голос был тихим, но он нёсся по всему залу, - иногда оказывается благосклонной к тем, кто умеет ждать. И наказывает тех, кто... торопится.
Он не повышал голос. Не напрягался. Но каждый его слог был отточен, как лезвие, и обёрнут в этот дьявольски привлекательный тембр, который заставлял женщин задерживать дыхание, а мужчин - инстинктивно выпрямлять спины. Он превращал каждую попытку уколоть нас в демонстрацию своей власти. И глядя на него, на эту картину абсолютного, непроницаемого контроля, я понимала, что ни один шёпот, ни один косой взгляд не могли достичь нас. Мы были в коконе из его силы. И это было самым мощным афродизиаком из всех возможных.
К нашему островку спокойствия в бушующем море лиц подплыла молодая женщина. Я узнала её - Ванда, недавно вышедшая замуж за одного из стареющих боссов. Она была воплощением соблазна в платье цвета кровавой смородины, которое оставляло мало для воображения.
Её глаза, тёмные и смелые, сразу же прилипли к Массимо. Сладостно улыбаясь, она подошла слишком близко и, словно невзначай, провела обнажёнными пальцами по его предплечью, по твёрдым мышцам, скрытым под тканью пиджака.
- Синьор Фальконе, - её голос был похож на стекающий мёд, - я слышала так много о вас. Но реальность, кажется, превосходит все слухи.
В моей голове что-то щёлкнуло. Яркая, слепая вспышка чего-то горячего и кислотного пронзила меня. Это не было ревностью в её привычном понимании. Это было нечто более примитивное, животное. Чувство собственности. Мой. Это слово загудело в висках с такой силой, что я сама испугалась.
Мои пальцы, лежавшие в его руке, сжались непроизвольно, с такой силой, что мои ногти впились ему в ладонь. Я даже не осознала этого сразу.
Массимо не дрогнул. Не отстранился. Но его взгляд, который только что был рассеянно-вежливым, стал острым, как бритва. Он медленно, не меняя выражения лица, перевёл взгляд с Карлотты на наши сомкнутые руки, а затем на меня. В его глазах не было гнева. Был лишь мгновенный, безмолвный вопрос, а затем - тень той самой опасной усмешки.
- Синьора, - его голос прозвучал ровно, но в нём внезапно появилась стальная холодность, которую невозможно было не заметить, - ваше внимание польщает. Но, как видите, - он мягко, но неоспоримо приподнял нашу сомкнутую руку, демонстрируя мой белый от напряжения хват, - мои руки, как и моё внимание, уже заняты. Безвозвратно.
Он не стал её унижать. Он просто констатировал факт. Факт, который я только что подчеркнула своим диким, неконтролируемым жестом. Ванда застыла с застывшей улыбкой, её щёки покрылись лёгким румянцем смущения. Она что-то пробормотала и отступила, растворившись в толпе.
Массимо повернулся ко мне. Его большой палец медленно провёл по моим костяшкам, пытаясь разжать мои пальцы.
- Успокойся, Мирелла, - прошептал он так тихо, что только я могла услышать. - Никто не смеет даже дышать в твою сторону. И уж тем более - в мою.
В его голосе не было упрёка. Была та самая тёмная, удовлетворённая уверенность. Ему понравилось. Понравилось это проявление моей «собственности». И это осознание заставило кровь прилить к моим щекам уже по совершенно другой причине.
Я смотрела ему прямо в глаза, и моё лицо было абсолютно бесстрастным, как маска. Внутри всё кипело от той самой первобытной ярости, но ни один мускул не дрогнул.
- Если ещё хоть одна дура посмотрит на тебя так, как будто ты её следующая закуска, - произнесла я ровным, холодным тоном, будто констатируя погоду, - я достану свой скальпель и вспорю ей брюхо. Без анестезии.
Сначала его губы дрогнули в короткой, почти неуловимой улыбке. В его глазах вспыхнуло смесь развлечения и гордости. Но затем он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха, а голос опустился до опасного, интимного шёпота, который обжёг мою кожу.
- Ammazzare, - прошептал он, и в этом одном итальянском слове, означающем «убивать», была вся его сущность. - Я бы с огромным удовольствием посмотрел на это. Уверен, зрелище было бы... захватывающим. - Его дыхание было горячим. - Но, к сожалению, не сегодня. Не здесь. Политическая ситуация, как ты понимаешь, не располагает к публичным вскрытиям. Как бы мне ни хотелось видеть, как ты приводишь в исполнение свои угрозы.
Он отстранился, и его взгляд снова стал непроницаемым и светским, но в глубине глаз всё ещё тлела та самая тёмная искра одобрения. Он не боялся моей ярости. Он лелеял её. И в этом было наше общее безумие.
Тишина, последовавшая за нашим с Массимо напряжённым обменом, была нарушена тяжёлыми, знаковыми шагами. К нам приближались мои родители, и с ними - Паоло Ладро и его супруга. Её лицо было бледным и застывшим, словно маской, но глаза, как и у её мужа, были полны бездонной, ледяной ненависти.
Отец выглядел напряжённым, как струна, а мама пыталась сохранять светскую улыбку, но её глаза метались между нами и Ладро.
Паоло Ладро уставился на Массимо, его взгляд был тяжёлым, как свинец.
- Не ожидал всё же увидеть тебя на таком... семейном празднике.
Его жена пронзила меня взглядом, а затем её глаза опустились на мой живот. Её губы искривились в подобии улыбки.
- Да, какой сюрприз. И какой... трогательный повод для воссоединения. Мирелла, дорогая, ты просто светишься. Наверное, так бывает, когда находишь... утешение после такой трагедии.
Её слова были отточенным кинжалом, обёрнутым в шёлк. Они напрямую намекали на её погибшего сына и на мою беременность от другого.
Воздух сгустился до состояния желе. Я почувствовала, как рука Массимо на моей талии слегка сжалась, не в порыве гнева, а как знак: «Молчи. Моя очередь».
Он повернулся к женщине, и его лицо озарила вежливая, почти учтивая улыбка. Но в его глазах не было ни капли тепла.
- Синьора Ладро, вы абсолютно правы, - его голос был бархатным и спокойным. - Благословение семьёй - это величайшая радость. Особенно когда ты находишь свою вторую половинку, с которой можешь построить будущее, основанное на взаимном уважении и силе. - Он сделал акцент на последнем слове, и его взгляд скользнул по Паоло. - Это то, что отличает зрелый союз от... мимолётных увлечений.
Он не отрицал, не оправдывался. Он перевернул её колкость, превратив её в комплимент нашей связи и намёк на незрелость её покойного сына.
Паоло Ладро фыркнул, его лицо покраснело.
- Сила, говоришь? Интересно, какой ценой она даётся в вашем... бизнесе.
- Цена всегда одна, синьор, - парировал Массимо, не моргнув и глазом. - Бдительность. И готовность защищать то, что твоё. Вне зависимости от обстоятельств.
Он говорил с ними как равный, даже стоя на их территории. Его умное, собранное выражение лица не выдавало ни единой эмоции, кроме холодной, безраздельной уверенности. Он не позволял им вывести себя из равновесия, превращая их дурацкие, ядовитые вопросы в демонстрацию своей собственной власти. И глядя на то, как Паоло Ладро бессильно сжимает кулаки, я поняла, что Массимо выигрывает эту битву без единого выстрела.
Напряжение достигло точки кипения. Казалось, сам воздух трещал от ненависти, исходящей от Ладро, и ледяного контроля Массимо. Моя мать нервно теребила жемчужное ожерелье, а отец смотрел на Массимо с новым, непривычным выражением - в нём читалось не просто одобрение, а почти уважение.
Именно тогда жена Ладро, не в силах больше сдерживаться, сделала самый низкий выпад. Её глаза, полные ядовитых слёз, уставились на мой живот.
- Знаете, я всегда мечтала о внуках, - её голос дрожал, но в нём слышалась стальная проволока. - О том, как буду нянчить их на этой самой вилле. Жаль, что некоторым суждено рождаться в тени таких... тёмных историй.
Всё замерло. Это был уже не намёк, а прямое оскорбление. Оскорбление меня, моего ребёнка и памяти о том, что произошло с её сыном.
Я почувствовала, как по моей спине пробежал ледяной холод. Но прежде чем я смогла открыть рот, Массимо заговорил. Его голос не изменился. Он оставался ровным и спокойным, но каждое слово падало, как отточенная глыба льда.
- Тени, синьора, - произнёс он, и его взгляд стал таким острым, что, казалось, мог разрезать стекло, - отбрасывают только те предметы, которые способны блокировать свет. Наш ребёнок будет рождён в свете нового союза. В свете силы. - Он медленно перевёл взгляд на Паоло. - А о тени... о тени вашего сына вам, пожалуй, стоит поговорить с ним самим. Вернее, с тем, что от него осталось. И спросить, почему он оказался в той тени, которая его поглотила.
Он не кричал. Не угрожал напрямую. Он просто вернул им их же ненависть, обернув её в леденящую душу правду. Он напомнил им, что их сын был не невинной жертвой, а агрессором, который получил по заслугам.
Паоло Ладро побледнел так, что его лицо почти слилось с белизной мраморных колонн. Его супруга издала сдавленный звук, будто её ударили в живот.
Массимо мягко взял меня под руку.
- Кажется, мы уделили нашим хозяевам достаточно внимания. - Он кивнул моим родителям. - Пойдёмте, покажем гостям, что Коррадо и Фальконе умеют не только вести переговоры, но и наслаждаться вечером.
И он повёл меня прочь, оставив Ладро в состоянии парализованной ярости. Он не просто защитил меня. Он уничтожил их морально, не испачкав рук. И в тот момент я поняла, что связала свою жизнь не просто с опасным человеком. А с самым опасным оружием во всей этой войне.
Мы вышли под навес перед входом в этот дом, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за нами, отсекая шумный, фальшивый ад зала. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но был в тысячу раз чище, чем удушливая атмосфера внутри. Я всё ещё дрожала, но не от холода, а от бури эмоций, бушующих внутри - ярости, унижения, и... всепоглощающей благодарности.
Я повернулась к нему, и всё, что я сдерживала, всё, что кипело во время той ужасной беседы, вырвалось наружу. Я схватила его за лицо и притянула к себе, врезаясь губами в его губы. Это был не нежный поцелуй. Это было дикое, отчаянное соединение, в котором я пыталась передать всё - свою ярость за те намёки, свою гордость за то, как он их уничтожил, свою животную потребность в нём как в единственном убежище в этом аду.
Я дрожала в своём тонком платье, мурашки бежали по коже, но мне было плевать. Его руки обняли меня, прижимая к себе, и он ответил на поцелуй с той же яростью, тем же голодом.
Но затем он медленно отстранился. Его дыхание было тяжёлым, губы - влажными от моего поцелуя. Не говоря ни слова, он снял свой пиджак и набросил его мне на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань, пропитанная его запахом, укутала меня, как защитный кокон.
- Ребёнка, - его голос был хриплым, но в нём прозвучала непривычная забота, - и тебя нельзя простужать. - Его руки потёрли мои плечи через ткань пиджака, пытаясь согреть. - Твоя ярость греет лучше любой печки, итальяночка, но рисковать не стоит.
В его словах не было упрёка. Была простая, суровая практичность человека, который уже принял на себя ответственность за две жизни. И в этот момент, дрожа под его пиджаком, глядя в его тёмные, серьёзные глаза, я почувствовала нечто большее, чем страсть или благодарность. Я почувствовала что-то хрупкое и невероятно прочное одновременно. Что-то, что могло бы стать началом настоящей семьи. Не по расчёту. А по выбору.
***
Оглушительный гул голосов, смеха и музыки, царивший в зале, оборвался так внезапно, что уши заложило. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, питавшей весь этот фальшивый карнавал. Остался лишь приглушённый гул - не праздный, а тревожный, прерывающийся резкими, отрывистыми возгласами, в которых слышалась не шутка, а напряжение.
Музыка умолкла. Полная тишина в таком месте была неестественной, зловещей. Это была тишина перед бурей.
Я стояла, застыв, и чувствовала, как по спине пробегает ледяной холод. Мои пальцы инстинктивно впились в рукав Массимо. Я встревоженно подняла на него взгляд и резко кивнула в сторону зала, за стеклянную дверь, откуда доносились эти тревожные звуки.
Мой жест был краток и ясен: «Там что-то не так».
Его тело, до этого расслабленное, мгновенно преобразилось. Мышцы напряглись, поза стала собранной, готовой к действию. Его взгляд, только что мягкий, стал острым и сканирующим. Он не задавал лишних вопросов. Он просто посмотрел туда, куда я указала, его мозг уже анализировал возможные угрозы, просчитывал варианты.
Эта тишина была громче любого взрыва. И мы оба это слышали.
Массимо бросил на меня быстрый, жёсткий взгляд - без слов приказав оставаться на месте - и бесшумно скользнул в полуоткрытую дверь обратно в дом. Он растворился в темноте коридора, его чёрный костюм слился с тенями.
Я послушалась. Словно пригвождённая к месту, я осталась стоять на холодной террасе, лишь инстинктивно кутаясь в его пиджак. Тяжёлая ткань всё ещё хранила тепло его тела и стойкий, знакомый аромат - древесные ноты парфюма, смешанные с едва уловимым запахом его кожи. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, которая исходила не столько от холода, сколько от нарастающей тревоги.
Но оставаться в полном неведении было невыносимо. Тишина изнутри была оглушительной, зловещей.
Краем глаза я заметила, что одно из высоких окон гостиной, выходивших на террасу, было приоткрыто, его тяжёлая штора отодвинута. Сделав несколько осторожных шагов, я прижалась к холодной каменной стене рядом с ним и заглянула внутрь.
Моё сердце заколотилось. Картина, открывшаяся мне, была сюрреалистичной и пугающей. Гости не веселились. Они замерли, как статуи, разбившись на маленькие, напряжённые группки. Музыка умолкла. В центре зала, окружённый несколькими нашими людьми, стоял мой отец, его лицо было суровым. Рядом с ним я увидела Массимо - он стоял чуть в стороне, его поза была расслабленной, но глаза, острые и быстрые, сканировали комнату, оценивая каждое движение. Они о чём-то говорили с другим мужчиной, чьё лицо было искажено яростью. Это был не просто спор. Это было противостояние.
Я не могла разобрать слов, но язык тел говорил сам за себя: сжатые кулаки, напряжённые плечи, взгляды, полные немых угроз. Что-то пошло не так. Очень не так. И я, беспомощная свидетельница за стеклом, могла лишь сжимать в пальцах его пиджак и надеяться, что его холодная уверенность окажется сильнее назревающего хаоса.
*Массимо*
Только я переступил порог, волна шепота накатила на меня с новой силой, густая, злая, полная шипящих согласных. Воздух был заряжен, как перед ударом молнии. И тут мой слух выхватил один голос, громкий и разгневанный, который резал эту тревожную какофонию.
Это был старый босс, Габриэле Мороне. Он стоял не на сцене, но возвышался на небольшом возвышении у камина, его лицо было багровым от гнева и, возможно, выпитого виски. Он не просто говорил. Он вещал, обращаясь ко всей толпе, и его палец был направлен не в пустоту, а прямо на меня.
- ...и мы все должны спросить себя! - его голос гремел, заставляя смолкнуть последние перешёптывания. - До каких пор мы будем терпеть это?! Предателей у руля наших семей!
Он сделал драматическую паузу, его глаза, выцветшие и острые, впились в меня с ненавистью.
- Они ведут нас к пропасти! - он кричал. - Впускают в наш дом, на нашу землю, чужую кровь! Американскую шайку головорезов, которые думают, что могут прийти и диктовать нам свои правила!
Он не называл имён. Но каждое слово было отточенным кинжалом. «Предатель» - это был намёк на отца Миреллы, Теодоро, за его союз со мной. «Американская шайка» - это был я.
Все взгляды в зале разом устремились на меня. Десятки пар глаз - враждебных, любопытных, испуганных. Шёпот сменился гробовой тишиной. Мороне бросил прямой вызов. Не отцу Миреллы. Мне. Публично. На моей, как он это видел, территории.
Я не шелохнулся. Просто встретил его взгляд, чувствуя, как холодная, знакомая ярость начинает пульсировать в висках.
Я стоял, не двигаясь, ощущая вес каждого взгляда в зале. Моё спокойствие было ледяной маской, скрывающей бурю внутри. Я был готов на всё, но действовать первым в этой ситуации означало проиграть.
И тогда к моему плечу подошёл Теодоро. Он двигался с медленной, хищной грацией, и на его лице играла та самая ухмылка, что заставляла сжиматься сердца даже у самых старых волков. Он не выглядел разгневанным. Он выглядел... развлечённым. И от этого становилось ещё страшнее.
Он остановился рядом со мной, его плечо почти касалось моего, и окинул зал тяжёлым, всевидящим взглядом.
- Интересная речь, Габриэле, - его голос прозвучал на удивление ровно, почти ласково, но каждый слог нёсся по залу с силой удара молота. - Очень... вдохновляющая. - Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого. - Так скажи мне... и всем нашим уважаемым друзьям. Кто ещё из присутствующих разделяет твою... озабоченность? Кто считает, что я - предатель, а мой будущий зять - нежеланный гость?
Он не кричал. Он просто задал вопрос. И в наступившей тишине он прозвучал громче любого крика. Эта тишина была оглушительной. Никто не пошевелился. Никто не поднял глаза. Они знали эту сторону Теодоро. Властного. Беспощадного. Демона в дорогом костюме, который стирал с лица земли целые семьи за куда меньшие оскорбления.
Габриэле Мороне, оставшись в изоляции, побледнел. Его уверенность испарилась, сменившись животным страхом и осознанием собственной глупости. Он видел, как его поддержка тает на глазах.
- Вы! - его голос сорвался на визгливый, отчаянный крик. Он тыкал пальцем в молчаливую толпу. - Вы все! Вы все думаете так же! Вы предатели! Вы боитесь сказать правду! - Его глаза дико бегали по залу, а затем впились в Теодоро. - И ты! Ты не можешь контролировать даже свою собственную дочь! Она выходит замуж за этого... этого выскочку, позоря нашу кровь! Какой из тебя лидер, если ты не способен управлять даже собственной семьёй?!
Его слова, полные яда и отчаяния, повисли в воздухе. Он перешёл все границы. Он бросил вызов не только политике Теодоро, но и его чести как отца и главы семьи.
И вот тогда Теодоро перестал улыбаться.
Воздух в зале не просто наэлектризовался - он воспламенился. Слова Мороне не просто оскорбили. Они прорвали плотину, сдерживающую вековую ярость семьи Коррадо. Это была не просто обида. Это было объявление войны самой их сути.
И это пламя поглотило всех нас одновременно.
Первыми сорвались с места братья Миреллы - Неро и Нестор. Их лица, обычно скрытые масками светской учтивости, исказились первобытной злобой. Они не побежали - они ринулись на Мороне, как два разъярённых быка.
Но я был быстрее.
Моё движение было отработано до автоматизма. Рука скользнула под пиджак, пальцы нащупали холодную сталь сюрикена. Вспышка ярости, холодной и точной, пронзила мозг. Я не целился убить. Я целился калечить. Наказывать.
Сюрикен с тихим свистом разрезал воздух и с глухим чавкающим звуком вонзился Мороне в шею, чуть ниже уха. Я знал анатомию. Я попал точно в болезненный нервный узел, перебив мелкие сосуды. Кровь не хлынула фонтаном, а начала сочиться тёмной, густой струйкой. Крик, который сорвался с губ старика, был не криком боли, а криком шока и унижения.
Пока он хрипел, хватая себя за шею, я уже шёл к нему. Мои шаги были мерными, неспешными. Я не бежал. Я приближался, как судьба.
Братья Миреллы уже схватили Мороне, выкручивая ему руки, прижимая к полу. Он брыкался, захлёбываясь собственной кровью и проклятиями.
И тогда подошёл Теодоро. Он не спешил. Его лицо было каменным. Он наклонился, его мощная рука вцепилась в челюсть Мороне, заставляя того замолчать и смотреть на него.
- Ты хочешь поговорить о контроле, Габриэле? - голос Теодоро был тихим, но он нёсся по залу, заставляя содрогаться каждого. - О силе? - Он сжал челюсть так, что послышался хруст. - Ты только что увидел, что такое настоящий контроль. Это не крики на площади. Это - решение. Быстрое. Неотвратимое.
Он повернул голову Мороне, заставляя того смотреть на меня, подходящего.
- Ты видишь этого человека? - Теодoro говорил уже не Мороне, а всем присутствующим. - Ты оскорбил его. Ты оскорбил его невесту. Ты оскорбил мою семью. И за это ты получил не пулю в лоб. Ты получил урок. - Его взгляд скользнул по залу, встречая глаза каждого босса. - Запомните этот вечер. Запомните эту кровь. Союз Риналди и Фальконе - это не слабость. Это новый закон. И тот, кто осмелится его оспорить... - он отпустил челюсть Мороне, и тот безвольно рухнул на пол, хрипя, - ...получит не просто смерть. Он получит пример.
Я остановился над телом Мороне, глядя на него без единой эмоции. В зале стояла гробовая тишина. Никто не смел пошевелиться. Мы только что не просто убили человека. Мы казнили идею. Его лицо было каменным.