Жадное прикосновение

*Массимо*

Машина мягко гудела, разрезая темноту за пределами Бари. В салоне пахло её духами, дорогой кожей и едва уловимым, но стойким металлическим духом крови, въевшимся мне под ногти. Я сбросил окровавленный пиджак на заднее сиденье, но запах, казалось, витал в воздухе.

Рядом Мирелла ёрзала, закутанная в плед, который она нашла в бардачке. Её глаза, ещё недавно полные леденящего спокойствия во время всей этой бойни, теперь горели жадным, почти детским любопытством.

— Ну, так что там было? — она дёрнула меня за рукав, её пальцы были холодными. — Я видела, как Неро и Нестор понеслись, как ураган, потом ты… ты что-то блеснуло в твоей руке, и у старика Мороне пошла кровь. А потом отец… я не разобрала, что он говорил! Говорили все сразу!

Она смотрела на меня так, словно я только что вернулся с премьеры самого ожидаемого фильма, а ей не досталось билета. В её тоне не было страха или осуждения. Было чистое, неукротимое желание знать все детали.

Я сдержанно ухмыльнулся, глядя на дорогу. После адреналина и холодной ярости её болтовня казалась почти сюрреалистичной.

— Терпение, итальяночка, — проворчал я. — Не всё сразу.

— Какое ещё терпение! — она фыркнула и снова ткнула меня в плечо. — Он действительно назвал отца предателем? Прямо так, в лицо? И что ты ему бросил? Это был нож? А отец? Он действительно сказал, что это «новый закон»?

Она сыпала вопросами, как горохом, и в её голосе слышалось странное сочетание ужаса и восхищения. Её мир, мир скальпелей и стерильных палат, столкнулся с нашей грубой реальностью, и, кажется, наша реальность её зацепила.

— Да, — ответил я на первый вопрос. — Назвал. Прямо. — Я бросил на неё быстрый взгляд. — И нет, это был не нож. Сюрикен. Менее… шумно.

— Вау, — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость. Потом она снова нахмурилась. — А что отец сказал про «контроль»? Я видела, как он сжал ему челюсть…

Я позволил себе коротко, беззвучно рассмеяться. Её настойчивость была одновременно изматывающей и чертовски привлекательной.

— Твой отец, — сказал я, возвращая взгляд на дорогу, — просто напомнил всем, что в нашем мире есть только одно мнение, которое имеет вес. Его. И что тот, кто забывает об этом, получает наглядное пособие. В виде истекающего кровью старика на своём же мраморном полу.

Она замолчала, наконец, переваривая информацию. Я чувствовал её взгляд на себе.

— Значит, — наконец сказала она тихо, — теперь они все всё поняли.

— Да, — мои пальцы сжали руль. — Поняли. И следующий, кто решится повторить ошибку Мороне, уже не отделается сюрикеном в шею.

В салоне воцарилась тишина, на этот раз спокойная. Буря утихла. И мы ехали к ней домой. Внезапно Мирелла нарушила молчание, её голос прозвучал тихо и задумчиво.

— Знаешь, — начала она, глядя в тёмное окно, на проплывающие огни, — эти несколько дней… здесь, дома. Они были… особенными.

Я бросил на неё быстрый взгляд, но не перебивал.

— Я не ожидала этого, — продолжила она, и в её голосе появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — После всего, что было… я думала, здесь будут только тяжёлые воспоминания. А получилось… иначе.

Она повернулась ко мне, и в полумраке я увидел, как её глаза смягчились.

— Я правда отдохнула. По-настоящему. Не как врач в отпуске, а… как человек. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Возможно, виновата смена обстановки. Или… — её взгляд задержался на мне, — компания.

Она снова отвернулась к окну, но я уже уловил главное. Она чувствовала себя в безопасности. Она смогла расслабиться. И это произошло здесь, со мной.

Я не сказал ничего. Просто слушал, чувствуя странное, глубокое удовлетворение, которое разливалось по груди тёплой волной. Всё это — побег в Италию, визит к её бабушке, даже сегодняшний кровавый ад — всё это привело к этому моменту. К тому, что она, с её стальным стержнем и вечными барьерами, сказала, что почувствовала себя отдохнувшей. Рядом со мной.

Это была маленькая победа. Возможно, самая важная из всех, что я одержал за последнее время. Я снова посмотрел на дорогу, и на моём лице, оставшемся незамеченным в темноте, на мгновение застыла редкая, искренняя улыбка. Она была довольна. И это значило для меня больше, чем любая сломленная воля или завоёванная территория.

— Отец… он сейчас на взводе. После всего, что случилось… Он обязательно зайдёт «проверить, всё ли в порядке». И если он увидит тебя в моей комнате… — она покачала головой, — …ну, ты сам видел его сегодня. Лучше не искушать судьбу. Придётся тебе сегодня поспать одному.

Я смотрел на её профиль, на эту смесь усталости и странной, почти девичьей робости, и не мог сдержать короткого, хриплого смешка.

— Странно, — произнёс я, и мой голос прозвучал откровенно насмешливо. — Очень странно слышать такое. Ты беременна моим ребёнком. Мы только что устроили показательную казнь на балу в нашу честь. Твой отец публично назвал наш союз «новым законом». — Я наклонился к ней чуть ближе. — Но ты боишься, что он будет злиться, если обнаружит, что я сплю рядом с тобой? Не кажется ли тебе это… нелогичным?

Она фыркнула, но щёки её слегка порозовели.

— Это не логика, Массимо, это… отец. Он до сих пор видит меня той девочкой в платьице с бантами. А тебя… тем, кто украл у него эту девочку. Даже если эта «девочка» уже носит скальпель в сумочке и вынашивает твоего наследника.

— Значит, я должен украсть её ещё раз, — парировал я, наслаждаясь её смущением. — Тихо. Пока папа не видит.

Она покачала головой, но в уголках её губ играла улыбка.

— Сегодня — нет. Сегодня ты будешь спать один. Как примерный, послушный жених. — Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Но кто знает… Может, эта «девочка» сама решит навестить тебя ночью. Если, конечно, ты будешь вести себя тихо.

Она открыла дверь, прежде чем я успел ответить, и вышла из машины, оставив меня с этим обещанием и осознанием всей абсурдности нашей ситуации. Мы могли казнить врагов, но должны были прятаться от гнева её отца за закрытыми дверьми. В нашем мире даже самая большая сила имела свои, очень странные, ограничения.

***

Полночь отстучала где-то в глубине дома, но в моей голове звенело так, будто внутри били в набат. Боль сдавила виски железными тисками, перед глазами плясали чёрные точки. Лежать стало невыносимо. Нужна была вода. Холодная, обжигающая глотку.

Я спустился вниз, пробираясь в кромешной тьме по знакомому маршруту. Однако, приблизившись к кухне, я увидел, что она не погружена во мрак. Из-под двери струилась тонкая полоска приглушённого, тёплого света.

Я приоткрыл дверь. Воздух был густым от запаха выдержанного виски и дорогого табака. За барной стойкой, освещённый лишь одной подвесной лампой, сидел Теодоро Коррадо. В его мощной руке покачивался бокал с янтарной жидкостью, между пальцев другой дымилась сигара. Его спина была прямой, но в позе читалась усталость целой эпохи.

Он не повернулся. Его взгляд был устремлён в окно в чёрную итальянскую ночь.

— Не спится, Фальконе? — его голос прозвучал низко и спокойно, без намёка на удивление. Он знал, что это я. Возможно, ждал.

Он медленно повернул голову. Его глаза, обычно такие пронзительные, сейчас были оттенены тенями усталости, но в них по-прежнему читалась невероятная сила.

— Или, может, твоя новая комната не по нраву пришлась? — в его тоне не было упрёка. Скорее, усталая ирония человека, который прекрасно понимал всю абсурдность ситуации.

Я стоял в дверном проёме, чувствуя, как головная боль отступает перед лицом нового, неожиданного испытания. Питьё воды отошло на второй план. На кухне, в предрассветные часы, меня ждал гораздо более серьёзный разговор.

Я молча подошёл к стойке и опустился на высокий барный стул напротив него. Дерево прохладно отозвалось сквозь ткань пижамных штанов. Теодоро, не говоря ни слова, протянул руку к шкафчику, достал второй тяжелый хрустальный стакан и с глухим стуком поставил его передо мной. Затем он наклонил бутылку, и янтарная жидкость с тихим плеском наполнила бокал почти до краёв.

Я смотрел на неё, предчувствуя, как через пару часов этот напиток ударит по вискам с удвоенной силой. Но отказ был бы оскорблением. Непринятие предложения патриарха в его же доме, особенно после сегодняшнего вечера, было бы знаком слабости или неуважения. Я кивнул в знак благодарности и сделал небольшой глоток. Огонь покатился по горлу, но я не дрогнул.

Теодоро откинулся на спинку стула, выпустив струйку дыма. Его глаза изучали меня через полумрак.

— Итак, — начал он, его голос был ровным, но каждый звук был нагружен смыслом. — Сегодняшний вечер. Что ты думаешь о… реакции Мороне?

Это был не вопрос о том, правильно ли я поступил. Это был вопрос о моей оценке ситуации. Он проверял, вижу ли я картину целиком.

— Это был не единичный выпад, — ответил я, ставя стакан на стойку. — Это был симптом. Страх перед переменами. Он просто оказался достаточно глуп, чтобы озвучить его первым.

Теодоро медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.

— А твоё решение? — он имел в виду сюрикен. — Быстро. Точно. Но не смертельно. Это было расчётом или… порывом?

— Расчётом, — я ответил без колебаний. — Смерть сделала бы его мучеником. Боль и унижение — примером. Выбор был очевиден.

Уголок губ Теодоро дрогнул в подобии улыбки. Он сделал ещё один глоток виски.

— Моя дочь, — сменил он тему, и его взгляд стал пристальнее. — Она выглядит отдохнувшей.

Он произнёс это как констатацию факта, но в его глазах читался вопрос. Он спрашивал, моя ли это заслуга.

— Домашние стены иногда лечат лучше любых лекарств, — осторожно парировал я, не беря на себя прямую заслугу.

— Возможно, — он покачал головой, и его взгляд снова стал тяжёлым. — Но стены — это просто камни. Важно, кто находится внутри них рядом.

Он поставил стакан с тихим стуком, и хрусталь звонко отозвался в ночной тишине. Дым от его сигары медленно вился к потолку, окутывая его лицо дымчатой завесой. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, уставился на меня.

— Каковы были твои изначальные планы? На мою дочь.

Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.

— В тот первый раз, — продолжил он, и его пальцы провели по краю бокала. — Что заставило тебя переступить эту черту? Ты, человек, который всегда на три шага впереди. Ты должен был видеть все последствия. Хаос. — Он наклонился чуть вперёд, и свет лампы выхватил жёсткие линии его лица. — Так зачем? Что двигало тобой в тот момент? Расчёт? Желание доказать что-то? Или… нечто иное?

Он не обвинял. Не грозился. Он требовал правды. Чистой, без прикрас. Как будто от моего ответа зависело что-то гораздо большее, чем просто наше будущее.

Я отставил свой стакан. Ощущал каждый грамм его веса, каждую границу ответственности, что он символизировал.

— Планов, — начал я, и мой голос прозвучал тише, но твёрже, — не было. Никаких. Это не было частью какой-либо стратегии.

Я встретился с его взглядом, не отводя глаз.

— В тот момент… это был не расчёт. Это была необходимость. — Я искал слова, чтобы описать тот хаос. — Она была… как гроза после долгой засухи. Взрывная. Неистовая. И абсолютно неконтролируемая. С ней… логика отключалась. Оставалось только это. Оглушительное, всепоглощающее хочу. И да, — я кивнул, признавая его правоту, — я видел возможные последствия. Но в тот миг они казались… приемлемой ценой.

Я не оправдывался. Я просто говорил то, что было. Самую голую, неприкрытую правду о том, как я поддался первобытному влечению, отбросив все доводы рассудка.

Теодоро слушал, не двигаясь. Его лицо было маской. Затем он медленно откинулся на спинку стула и поднёс сигару к губам.

— Necessità, — повторил он моё слово, и в его голосе прозвучало что-то похожее на понимание. — Иногда именно самые нелогичные поступки определяют нашу судьбу. — Он выпустил струйку дыма. — Хорошо, что твоё «хочу» совпало с её интересами. В ином случае… этот разговор проходил бы в ином месте. И с участием не только виски.

Его слова не были угрозой. Они были констатацией факта. Я сказал правду. И он её принял. Для человека как он, это было большей ценностью, чем любые клятвы.

— Ты сказал, что не было планов. Что это была… необходимость. — Он произнёс это слово с лёгкой усмешкой. — Но сейчас? Сейчас, когда первая буря утихла и ты видишь все последствия… Готов ли ты?

Он отпил последний глоток виски, как будто запивая горечь своих слов.

— Готов ли ты быть не просто отцом её ребёнка, а отцом? — он сделал ударение на слове, вкладывая в него весь вес ответственности, заботы и защиты. — Готов ли ты быть мужем? Не на бумаге. А в жизни. Каждый день. Или… — он отставил пустой бокал, и стекло звякнуло о столешницу, как похоронный звон, — …или мне лучше оставить её здесь, в Италии? Под защитой нашей семьи. Пока ещё не поздно. Пока она не привязалась к тебе слишком сильно.

Он не угрожал. Он предлагал выбор. Самый честный и самый жестокий. Он спрашивал, смогу ли я дать его дочери то, что не мог дать её первый избранник — не просто статус, а настоящий дом. Или же моя «necessità» была лишь временным помешательством, и теперь, трезво оценив все «за» и «против», я предпочту отступить.

Я не ответил сразу. Поднял свой стакан, сделал последний глоток. Огонь виски уже не обжигал, а лишь согревал изнутри, придавая решимости. Я поставил бокал рядом с его, два пустых хрустальных цилиндра, подводящих черту под одной жизнью и открывающих другую.

— Вы спрашиваете не о том, готов ли я, — начал я, и мой голос прозвучал тихо, но отчётливо, без тени сомнения. — Вы спрашиваете, хочу ли я этого.

Я посмотрел ему прямо в глаза, не скрывая больше ничего.

— Ответ — да. Я хочу быть отцом её ребёнка. Я хочу быть её мужем. Не потому, что это «правильно» или «выгодно». А потому что мы с ней… — я искал слово, которое бы передало ту странную, взрывную химию между нами, — …мы созданы друг для друга. В самом своём хаосе. Она — единственный человек, который не боится меня. Который способен вывести меня из равновесия. И который… — я сделал паузу, — …которому я добровольно позволяю это делать.

Я отодвинул от себя пустой бокал.

— Она не вернётся в Италию. Её место со мной. Потому что моё место — рядом с ней. И наш ребёнок вырастет, зная, что его родители — это стена, которую не сломить. Не просьба, Теодоро. Это факт.

Я не просил разрешения. Я констатировал. Так же, как он делал это часами ранее на балу.

— Планы, — произнёс он, и это слово прозвучало не как вопрос, а как требование отчёта. — Ты говоришь о стенах. Хорошо. Где будут стоять эти стены? Вы останетесь в особняке твоих родителей? — его тон был нейтральным, но в нём читалась тень неодобрения. — Или ты построишь своё гнездо? Отдельно.

Он не дал мне ответить, переходя к следующему пункту.

— Её работа. Хирург. — Он произнёс это слово с оттенком уважения, но и с явным беспокойством. — Она будет резать людей в Вегасе? С твоими врагами за каждым углом? Или ты ожидаешь, что она закроется в четырёх стенах, как добрая жена мафиози, рожая тебе наследников?

И, наконец, самый главный вопрос. Его голос стал тише, но от этого — только опаснее.

— И твоя семья, Фальконе. Твой отец. Твой дядя. Твои… люди. — Он смерил меня взглядом. — Как они примут мою дочь? Будут ли они видеть в ней равную? Или для них она навсегда останется чужой? Итальянской невестой по расчёту, которую терпят ради ребёнка и союза?

Он выдохнул, и в его груди прошумело, будто ветер в пещере.

— Я отдаю тебе своё сокровище, Массимо. Но я не отдам его в руки, которые не могут гарантировать ей не только безопасность, но и уважение. Так что расскажи мне. Нарисуй картину этого вашего… светлого будущего. Я хочу услышать всё.

Я откинулся на спинку стула, встречая его взгляд. Он требовал деталей, и я был готов их дать.

— Особняк моих родителей — крепость, которая будет домом для нее и нашего ребёнка, — начал я чётко. — Если она захочет со временем жить отдельно от них — мы уедем. Все будет зависеть от её желания.

Я видел, как в его глазах мелькнуло одобрение.

— Что до её работы… — я сделал небольшую паузу. — Мирелла — хирург. Это часть её сути. Отбирать это у неё — значит ломать её. — Я посмотрел на него прямо. — Она будет и учиться, и работать. Но не в городской больнице. После родов ее увольнение из этой клиники — дело времени. Дальше она будет работать либо на Фальконе, либо уже откроет своё место.

Теодоро медленно кивнул, переваривая информацию. Это был риск, но риск просчитанный.

— И моя семья… — мои слова стали твёрже. — Мой отец и дядя уже приняли решение. Для них Мирелла — не невеста по расчёту. Она — мать наследника Фальконе. И она та, с кем я выбрал построить династию. — Я позволил себе короткую, холодную улыбку. — Тот, кто посмотрит на неё неуважительно, ответит не передо мной, а перед ними. А что касается остальных… — я пожал плечами, — …они быстро учатся. Или исчезают.

Я обвёл взглядом кухню, будто видя за её стенами то будущее, что описывал.

— Ваша дочь не будет «терпимой», Теодоро. Она будет хозяйкой в своём доме. Женой своего мужа. Матерью своих детей. И одним из столпов, на которых будет стоять новая империя.

Теодоро долго смотрел на меня, словно взвешивая искренность моих слов. Затем он медленно поднялся.

— Хорошо, — сказал он снова, и в этом слове была уже не просто договорённость, а нечто вроде благословения. — Но помни, Фальконе. Я доверяю тебе самое ценное. Не заставляй меня пожалеть об этом.

Он развернулся и вышел, оставив меня с тяжёлым, но твёрдым осознанием: экзамен был пройден. Теперь предстояло исполнить всё, что я пообещал.

***

Ступеньки подо мной скрипели чуть громче обычного, будто вторя тому гулу, что остался в голове после разговора с её отцом. Его слова, взвешенные и твёрдые, всё ещё висели в воздухе моей комнаты, но туда мне идти не хотелось. Вместо этого ноги сами понесли меня по тёмному коридору к её двери. В ушах стучало: «Не свою. Её».

Я постучал костяшками пальцев, негромко, но отчётливо. Из-за двери почти сразу послышалось сонное, но уверенное: «Входи».

Открыв дверь, я увидел её. Мирелла лежала на кровати, приподнявшись на локте, сбитые волосы падали ей на лицо. В глазах, широко распахнутых, плавал сон, а следом за ним — настоящее, неподдельное удивление. При свете ночника её фигура казалась хрупкой и такой знакомой.

— Что ты здесь забыл? Тебе… здесь находиться… — выдохнула она, и в голосе послышались нотки паники. Она уже откинула одеяло, собираясь, наверное, подняться и выпроводить меня.

Я не стал ничего говорить. Объяснять что-то сейчас — значило снова погрузиться в этот водоворот логики, правил и запретов, из которого я только что выбрался. Вместо этого я просто прикрыл за собой дверь. Негромкий щелчок замка прозвучал как точка в том разговоре.

Потом я пересёк комнату и лёг рядом с ней на одеяло. Пружины кровати мягко подались под моим весом.

В комнате повисла тишина. Она не шевелилась, глядя на меня, пытаясь понять. А я просто смотрел в потолок, чувствуя, как медленно, по капле, из меня уходит то напряжение, что копилось весь вечер. Её тепло доносилось до моего бока, и это было единственным ответом, который мне был нужен. Не слова её отца, не правила этого дома, а это — простое, безмолвное присутствие. Здесь и сейчас. Рядом с ней.

Лёжа рядом, я почувствовал под ладонью её тёплый, округлившийся живот через тонкую ткань ночнушки. Рума сама легла на него, и я начал медленно водить ладонью по небольшой, но уже заметной выпуклости. Под кожей что-то шевельнулось — лёгкий, едва уловимый толчок. Я замер, затаив дыхание, но всё было тихо.

Я придвинулся ближе, уткнулся лицом в её шею, в тёплую впадину у ключицы. Вдохнул. Запах тёплой кожи, сладковатого молока и чего-то неуловимо родного, что было только у неё. Этот запах был как противоположность всему сегодняшнему, он был как дом, которого у меня не было. Я не смог сдержать улыбку, спрятав её в её плече.

Она нежно обняла мою руку, прижимая её к себе, но голос её был полон беспокойства.

— Зачем ты пришёл? И почему от тебя пахнет виски. Ты пил?

Я выдохнул её запах и приподнял голову, глядя в потолок, по которому ползали отсветы от ночника.

— Да, — тихо сказал я. — Разговор с твоим отцом был… интересный.

Слово «интересный» повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное, налитое всем тем, что осталось невысказанным за вечерним столом. Оно значило и напряжённые паузы, и взгляды, испепеляющие стекло, и его спокойные, как обтесанный булыжник, слова. Но сейчас, чувствуя под ладонью биение двух жизней, всё это казалось далёким и не таким уж важным.

Я просто прижался к Мирелле, уткнувшись лицом в мягкую ткань ее ночнушки, в теплоту груди. Она вздрогнула от неожиданности, но не оттолкнула. Я обнял ее за талию, ощущая под пальцами знакомый изгиб, и начал медленно водить ладонью по ее спине, по тонкой кости позвоночника.

Здесь, в этом тихом пространстве, пахнущем ею, тупая пульсация в висках наконец начала стихать. Алкогольный туман и остатки адреналина медленно отступали, унося с собой тяжелый день. Мое дыхание стало глубже, тяжелее.

Я сам не заметил, как тяжесть в веках стала невыносимой. Сквозь дремоту я чувствовал, как ее пальцы мягко перебирают мои волосы, поглаживают, успокаивают. Ее тихое, ровное дыхание было белым шумом, заглушающим все остальные звуки мира. Последнее, что я помню, — это ощущение ее руки на своей голове, легкое, как прикосновение пера, и абсолютную, всепоглощающую безопасность, которой я не чувствовал, кажется, с самого детства. И я отпустил контроль, позволив темноте накрыть себя с головой, прямо здесь, прижавшись к единственному человеку, который был моим причалом.

*Мирелла*

Попрощаться было… сложно. Папа старался сохранять суровость, но в его глазах я видела ту самую тревогу, которую он так тщательно прятал за напускной строгостью. Его объятия были крепкими, почти до боли, и он прошептал мне на ухо: «Береги себя, дочка». Братья по очереди обнимали меня, похлопывая Массимо по плечу с тем особенным мужским одобрением, которое заменяет целые речи.

А потом подошла мама. Её глаза блестели, но улыбка была твёрдой. Она обняла меня так, словно пыталась вдохнуть в меня часть своей силы, часть этого дома, часть своей любви. Шептала что-то о том, чтобы я звонила, не забывала, ела вовремя.

Потом она подошла к Массимо. Он стоял чуть поодаль, давая нам проститься, его лицо было привычно непроницаемым. Но мама поднялась на цыпочки, обняла его за шею и что-то тихо прошептала ему на ухо. Я не расслышала слов, но видела, как её пальцы сжали его плечо с материнской нежностью и серьёзностью.

Массимо внимательно слушал, его взгляд был прикован к её лицу. Потом он медленно, почти торжественно кивнул. Один раз. Два. Это был не тот кивок, каким он обменивался с мужчинами. Это был обет. Тихий, но безоговорочный.

Он отпустил маму, та потрепала его по щеке, и он направился ко мне. Дверца машины захлопнулась, отсекая мир моего детства. Мотор заурчал.

— Готова? — тихо спросил он, садясь в машину моего водителя.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова, глядя в боковое зеркало на уменьшающиеся фигуры родителей на пороге. Мы тронулись, и я выдохнула, чувствуя, как напряжение последних дней начинает понемногу отступать. Прощаться с семьей на неопределённый срок было трудно. Особенно после такого прекрасного отдыха вместе.