Иду ко дну
Сначала всё начиналось с ночей. Казалось бы — бессонница, уставшая мама, гормоны, переживания. Я списывала на это всё: на страхи, на то, кто-то мог подойти и увидеть нас. Сначала Егор делал вид, что это ерунда: «Отдохни, завтра день, я с Эмилией». Но на третий недосыпающий день моя тревога перешла в гипервнимание. Я начинала слышать то, чего не было: шаги в коридоре, шелест пальто, который мог быть ветром, тиканье часов — будто кто-то считал минуты до того, как наведётся беда.
Потом пришли видения. Они не были чёткими кинофильмами это были мелькающие фрагменты, как кадры, которые мозг подсовывает между реальностью и сном. Я видела силуэты в подъезде, тень, которая останавливается у окна детской, взгляд женщины, который я знала до костей: Марго. Я говорила себе: «Это сны», но чувство ужаса от них оставалось днём, как тёмное пятно. Я стала избегать зеркал, потому что в отражении ловила себя с напряжёнными глазами, и это отражение иногда возвращало мне образ не своё лицо, а чей-то посторонний взгляд.
Первые признаки «схождения» были мелкими — я забывала, куда положила телефон, путалась в простых делах: какое питание у Эмилии открытое, где лежит её термометр. Но затем я замечала, как мир вокруг уплотняется: люди в магазине выглядят как статисты, их голоса — как рикошет, а я внутри — будто в пузыре. Я слышала, как кто-то говорит о нас, но слова были бессмысленны. Я начинала читать угрозы между строк. В комментариях в соцсетях виделись намёки, которых на самом деле не было.
Егор сначала пытался смешить меня. Он приносил мне кофе в постель, делал вид, что поставил «охрану у души», шутил. Но однажды, когда я нашла в углу гостиной малозаметный след обуви, который мог появиться от любых гостей мастеров, я увидела его настоящую тревогу. Он позвал меня и спросил спокойно: «Маш, ты проходишь курс? Ты с врачом говорила?» Мой автоматический ответ был «нет», и тут же я вцепилась в него пальцами: «Ты не понимаешь, она вернётся. Она найдёт путь». Он молча обнял меня и расспросил. Я училась лгать даже себе — чтобы не пугать его.
Дни потихоньку изменялись в недели. Я начала отказываться от выходов — «не хочу, чтобы кто-то видел нашу дочку», — говорила я. Сначала это выглядело как забота, но позже люди перестали приглашать нас в гости: они видели, как я закрываюсь. Мысли стали самоподпитывающимися: чем больше я думала о похищении, тем более реальные казались мне сценарии. В моей голове вырастали страсти: похищение в подъезде, подмена в роддоме, чужая девочка в нашей кроватке. И чем более я паниковала, тем больше делал Егор — но и он начал уставать.
Самая страшная вещь — это когда ты теряешь границу между «возможно» и «наверняка». Я перестала доверять своим воспоминаниям: что было раньше — его объятие спасло меня из подвала или это он только так говорит? Я читала старые сообщения и искала в них смысл, который подтвердил бы мою правоту. Если какого-то сообщения не было — я начинала его придумывать в голове. Тогда страх становился реальнее доказательств.
Он верил мне, но не полностью. Он понимал, что мне плохо, и это было видно в его глазах: там было и страх, и жалость, и огромное желание помочь. Он перестал ездить в туры — мы договаривались, что семья важнее. Он организовал ночной распорядок: он брал на себя ночные кормления, он спал на диване, чтобы я могла выспаться в отдельной комнате. Он поставил камеры не как спектакль, а чтобы я могла открыть приложение и увидеть, что в подъезде тихо. Он звонил охране по первому писку моего страха. Он вел меня на приём к психологу, терпеливо сидел в соседней комнате, когда я шла на терапию.
Но терапия — это не мгновенная магия. На приёмах я говорила, а потом возвращалась домой, и страх снова подкрадывался ночью. Иногда врач называл это ПТСР, иногда — затяжной тревожный эпизод, но для меня всё это было словами. Мне хотелось действия — чтобы убрать источник тревоги. Мы обговорили всё: юридические меры, заявления, запреты на приближение, запрет на контакты. Мы получили гарантии — но моя психика не признаёт гарантий. Она реагирует на образ: «она придёт» — и всё — я уже в замкнутом круге.
Постепенно я стала совершать поступки, которые потом стыдилась. Заколачивала окна плотнее, устраивала ночные обходы квартиры, считала шаги у двери. Я записывала в блокнот каждую попытку «его вернуть» — будто в доказательство реальности. Иногда мне казалось, что только мой контроль может сдержать беду. Я мешала Егору жить: он хотел слушать музыку, а я просила тишины. Он хотел встреч с друзьями — я просила отменить. Я чувствовала, как отношения трещат по швам, и это добавляло вину — ведь причина всего была во мне.
Хуже всего были моменты, когда я начинала видеть Марго не в снах, а в реальности. На прогулке я могла уловить силуэт женщины в окне напротив: «Она смотрит». В магазине я чувствовала, что кто-то следит за коляской. И каждый раз это оказывалась простая мама, или прохожая, или отражение в витрине. Я кричала о своей опасности и слышала: «Ты же сама всё придумываешь». Это ощущение непонимания разъедало меня.
Егор видел, как я таю. Однажды он сел рядом, взял мои ладони и сказал со слезами в голосе: «Маш, я люблю тебя, но ты теряешь себя. Я не хочу терять тебя. Давай попробуем другой план: медикаменты, психиатр под контролем, совместные выходы, строгое расписание». Я видела, как он боится боится потерять ту жену, которую любил, боится за дочь. Его глаза больше не были только полны любви; в них появилась усталость и тревога. Но он не ушёл. Он остался и начал говорить с адвокатами о юридических мерах, с охранными компаниями — о бессрочной охране, с врачами — о комплексном лечении.
Иногда я злилась на него. Мне казалось предательством его решение: «Отвези Эмилию к родителям на несколько часов, ты должна отдохнуть». Я кричала, что никому не отдам дочку, будто защищая её делала только хуже себе. Однажды я повела себя так, что он застыл от боли: я ударила по столу, сказала, что «лучше умру, чем отдам её», и потом, когда плакала на его плече, он не отвечал. Это запомнилось мне как граница — когда любовь переходила в деструкцию.
Постепенность моего «схождения» — в том, что каждое утро я просыпалась чуть другой. Иногда мир был светлее: Эмилия улыбалась, и я понимала, ради чего стоит бороться. В такие дни я собирала себя по кусочкам, шла на прогулку и старалась не думать о темноте. Но чаще тьма брала реванш вечером. Мне казалось, что разум ведёт двойную жизнь: одна часть знает реальность, другая — ведёт меня на край.
Егор не сдавался. Он делал всё по инструкции врачей, он пытался быть рядом именно тогда, когда мне было тяжело: сидел с дочкой несколько часов, давал мне поспать, водил на прогулки, слушал моих панических речей. Он читал мне вслух статьи о восстановлении, купил мне блокнот, где мы отмечали маленькие победы. «Ты прошла сегодня три часа без эпизода — это победа», — говорил он, и я записывала это, как будто собирала хлебные крошки обратно на путь.
Иногда было мгновение, где всё замирало и я понимала: я не хочу такой жизни. Я не хочу быть пленницей страха. Я хочу пить чай, смеяться, смотреть, как Эмилия учится держать голову. В эти мгновения я крепче обнимала Егорa и говорила: «Мне страшно, но я хочу попробовать». Тогда он целовал меня так, что мир становился тоньше, и я думала, что, может быть, есть шанс.
Было и похоже на безумие — я просыпалась среди ночи и звонила маме в панике, придумывая истории о том, что кто-то стучит. Она плакала со мной по телефону: «Приезжай, нам нужно быть рядом». Родители приезжали, держали Эмилию, пытались отвлечь меня, приносили старые фото, говорили настоящие вещи: «Ты сильная, это временно». Я понимала их любовь и боялась, что та любовь вот-вот иссякнет под тяжестью моей болезни.
Временами были и маленькие чудеса: я могла провести весь день в спокойствии, петь Эмилии, гладить её волосы и забывать про ужасы. Эти дни были как спасительные острова. Они давали топливо для следующего штурма. Я училась принимать помощь, слушаться врача, принимать лекарства, когда было нужно, и позволять Егорy брать контроль, когда мне не по силам. Это не делало меня слабой — напротив, иногда крепость — это признать, что ты не одна.
И в глубине души я знала: если я не возьму за руку этого страха и не пройду курс лечения, он поглотит меня. Но пока рассказы о том, как я «схожу с ума», — это не эпизод, это медленный роман: я — главная героиня, которая теряет сюжетную нить, и тот, кто рядом, Егор, пытается переписать финал. Его любовь — якорь, психотерапия — карта, но дорога — длинная, и я ещё не знаю, чем закончится глава.