Не Прощай Меня

Эймон.

Горы, лишенные своего снежного венца, обнажают древние каменные плечи, изъеденные временем и ветрами. Над ними раскинулось черное зеркало ночи, усеянное осколками звезд. Их свет, проделавший немыслимые световые годы, теперь дрожит на ее щеках, подчеркивая каждую царапину, каждый след ее борьбы. 

Я смотрю на нее, на ее искаженное в свете звезд лицо, и чувствую, как что-то внутри меня обрывается. Эта ночь должна была быть прекрасной. Чистый горный воздух, тишина, звезды, которые я когда-то любил, когда еще верил в свою человечность. Теперь они стали лишь безжалостными наблюдателями, идеальными свидетелями того, как я закончу эту жалкую пародию на игру.

Затягиваюсь последним клубком дыма, затем раздавливаю окурок с такой силой, что хруст отдается в зубах. Внутри - странная, сосущая тревога, будто невидимая ледяная рука протиснулась сквозь ребра и с любопытством касается оголенных нервов. Я не могу просто стоять и ждать. Не могу, потому что чем дольше смотрю на нее, тем глубже погружаюсь в себя, в это болото из гнили и дерьма, которое затопило меня по самую голову. И как бы отчаянно я ни пытался выплыть к ней - не получается. Я отрываю ладонь от шершавой коры сосны. Шаг. Пауза. Оглядываюсь через плечо. Она спит, прислонившись спиной к дереву. Моя… Нет. Никогда.

Лучше пойти проверить лагерь. Всего двадцать шагов - достаточно близко, чтобы услышать, если она проснется. 

Ботинки мягко вдавливают сырую листву, оставляя четкие отпечатки на мшистой земле. Каждый шаг дается с усилием - будто лес сопротивляется, не желая отпускать меня от спящей Лилиан.

В лагере… воздух все еще пропитан этим сладковато-металлическим коктейлем - кровь, порох, горелая плоть. Запах, который должен был бы насытить, но не насыщает. 
Кулаки сжимаются сами собой, и перчатки скрипят, натягиваясь на костяшках. Тактическая ткань напоминает о том, как легко можно было раздробить Говарду челюсть этими же руками. В ушах - тот самый навязчивый звон, будто кто-то бьет в колокол прямо в моем черепе. Перед глазами разворачивается кинематографично четкая картина:

Рэй, хватающий ее за запястья. Дейв, прижимающий ее коленом к земле. Тот удар, который он нанес ей за сопротивление. Ее глаза, округленные от ужаса. Кровь…

Закрываю глаза, и ведения усиливаются. Я вижу, как бы я их убивал, если бы время повернулось вспять. Не пулями - слишком просто. Ножом. Медленно. Каждый надрез, каждый хруст хряща, каждый хриплый вопль - это моя симфония возмездия. Они трогали ее. Они дышали на нее. Они...

Резко открываю глаза.

Лагерь передо мной - просто груда окровавленного мяса и тлеющих углей. Никакой поэзии. Никакого величия. Просто смерть в ее самом примитивном проявлении. И где-то за спиной - она.

Моя девочка.

Я снова это сказал. Снова подумал. Снова почувствовал это жгучее, невыносимое чувство собственности, которое разъедает меня изнутри. Если я действительно хочу освободиться, я должен перестать думать о ней как о своей.

Но как? Как выкорчевать то, что вросло в меня, стало частью моей ДНК? Она - пиявка, впившаяся в мой мозг. Червоточина, прогрызшая все барьеры. Она везде. В ритме моего сердца. В соленом привкусе пота на губах. В каждом вдохе, который обжигает легкие.

Безумие. Чистейшее безумие.

Именно поэтому я здесь. Потому что больше не могу выносить эту изматывающую, болезненную тягу к женщине, которая ненавидит меня. Которая никогда не захочет меня так, как я хочу ее. Которая больше не взглянет на меня с той нежностью, что я сам же и убил.

Я не могу прожить и секунды, не думая о ней. Каждый день. Каждый час. Каждую проклятую минуту. Она - яд, заполнивший все мое существо, просочившийся под кожу, в мысли, в сны... Особенно сны. Я больше не сплю. Боюсь закрыть глаза, потому что знаю - увижу ее. И это самое мерзкое.

Каждую ночь, пока я терзаю ее кошмарами, она является мне ангелом - светлой, улыбающейся, с протянутой рукой. Будто хочет вытащить меня из этой бездны. Спасти. Но как бы я ни рвался, как бы отчаянно ни тянулся, я не могу дотянуться. Не могу коснуться ее. И это адская, невыносимая мука - знать, что тебе, обреченному вечно тонуть во тьме, дарована единственная надежда, до которой никогда не суждено дотянуться.

Я мысленно приказываю себе взять себя в руки, но приказ рассыпается в прах, едва коснувшись поверхности сознания. Я должен положить этому конец. Но что делать с этим ужасным, изматывающим желанием продлить игру, дать ей еще один шанс, позволить дотянуть до рассвета?

Но что потом? Вот она встречает рассвет, дрожащая и изможденная. И что дальше? Преследовать ее всю оставшуюся жизнь, как тень, неотступно следующую за своей хозяйкой? Бросаться к ней каждый раз, когда в груди загорится знакомое, изматывающее чувство, что она в опасности? А это чувство не покидает меня ни на секунду - оно живет во мне, дышит мной, пожирает меня изнутри. Убивать всех, кто осмелится приблизиться к ней? Вырезать целые семьи за один только взгляд? Разве это жизнь для нее?

Я знаю себя слишком хорошо: я не позволю ей даже взглянуть в сторону другого мужчины. Одна мысль об этом заставляет кровь закипать, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, будто уже ощущая под собой чью-то глотку. Этот другой умрет быстрее, чем успеет открыть рот, и смерть его будет долгой и мучительной.

Я не позволю ей иметь семью. О детях не может быть и речи - никогда, ни при каких обстоятельствах, если только они не мои. Лилиан все равно останется под моей властью, запертая в невидимой клетке. Но разве это то, чего я действительно хочу? Разве для этого я начал все это? Неужели мне больше нечем заняться, кроме как тратить свою жизнь на бесконечные слежки и бессмысленные убийства?

Я одержим ею - это не просто громкие слова. Это диагноз, клеймо, выжженное на моей душе. Это та правда, что разрушает нас обоих, медленно, методично, без возможности пощады. Я убиваю ее своей больной любовью каждый день. Она убивает меня своей ненавистью, своими глазами, полными слез, которые я не могу стереть. 

Мы обречены. Мы погибаем. И единственный выход - закончить это. Сейчас. Здесь. Навсегда. 

Но даже сейчас, когда я делаю шаг вперед, сердце бешено колотится, словно пытаясь вырваться из грудной клетки и побежать к ней. Не чтобы убить. Чтобы защитить, прижать к себе, зашептать на ухо, что все будет хорошо.

Но ничего хорошего не будет. И это единственная правда, в которой я уверен.

Боже, а я надеялся... Неужели я просил так много? Всего лишь хотел быть с ней, ощущать ее присутствие рядом, дышать одним воздухом, делить пространство и время. Но я ей не нужен. Не нужен настоящий - тот, что прячется за этой уродливой маской, которая так притягивает ее. Да, она все еще тянется ко мне, но не к сути, не к тому, что скрыто глубоко внутри, а лишь к оболочке, к этому жалкому фасаду, что я так тщательно выстраивал годами, чтобы скрыть всю свою гниль и разложение.

Я искренне верил, что она вернется, станет моей, как раньше, когда ее глаза светились не страхом, а чем-то другим, чем-то теплым и хрупким, что я сам же и разрушил. Я бы дал ей свободу - работу, друзей, прогулки, все, что делает жизнь жизнью. Разве я запрещал ей это в Чикаго? Разве я запирал ее в четырех стенах, не позволяя ступить и шага без моего разрешения? Нет. Я хотел, чтобы у нее была своя жизнь, наполненная мелочами, но с одной неизменной мыслью, всегда со мной: «Я принадлежу ему». 

Этого было бы достаточно - добровольного осознания. Не цепи. Не клетки. Не насилие. Просто тихое, нерушимое знание: мы связаны. Она моя, а я ее. Но моя упрямая девочка хочет свободы, настоящей, безоговорочной. И единственный способ дать ей ее - убить.

Я не врал, когда сказал, что пытался найти другой выход. Я перебрал все варианты, все возможные сценарии. Но правда в том, что я не могу уехать и оставить ее одну. Не могу позволить ей жить без моего присутствия. Я не могу существовать в мире, где она дышит, смеется, плачет, а я не имею к этому никакого отношения.

Она даже не догадывается, насколько крепко ее коготки впились в мое сердце. Как глубоко она проникла в мою душу, став ее неотъемлемой частью. Это она не отпускает меня, а не я ее.

Я здесь пленник. Заложник своих же чувств, своей же одержимости. И я, блять, задыхаюсь в этой клетке, которую она невольно для меня создала. В этих невидимых цепях, что сжимают мою грудь все сильнее с каждым днем.

И я сделаю все, чтобы выбраться, даже если мне придется проложить путь через гору трупов. Даже если придется убить то, что я впервые в жизни начал искренне ценить. То, что стало для меня чем-то большим, чем просто объектом желания.

Я должен помнить правду: она - всего лишь финальная точка. Способ наконец перестать чувствовать эту чертову боль, что точит меня изнутри. День за днем, ночь за ночью. Она превращает каждый мой вдох в пытку, каждый сон - в кошмар, каждую мысль - в бесконечный круг отчаяния и безысходности.

Сегодня все закончится, и я наконец смогу... дышать.

Шаг за шагом продвигаюсь сквозь деревья. С каждым движением лес становится плотнее, ветви сплетаются в непроходимую сеть. Воздух наполняется густой тяжестью, словно сама природа пытается мне помешать. Почему-то мои шаги становятся короче, медленнее, будто мое собственное тело восстает против разума. Дает ей последний шанс, последнюю возможность... спастись.

Но я должен.

Должен сам положить конец этому безумию. Должен своими руками оборвать эту нить, что связывает нас. Должен убить в себе эту проклятую одержимость.

Я возвращаюсь к ней медленными, неуверенными шагами. Она лежит совершенно неподвижно, лишь слабый подъем груди выдает, что жизнь еще теплится в этом измученном теле. Колени подгибаются, и я опускаюсь рядом, чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой, болезненный узел, перекрывающий дыхание.

- Моя девочка...

Эти слова вырываются сами, автоматически, будто заученный наизусть молитвенный стих. В этот момент я ненавижу себя всей душой за эту проклятую привычку называть ее так. Словно между нами все еще существует та связь, что была раньше. Словно я не привел ее сюда с единственной целью - оборвать эту нить навсегда. Прямо сейчас мне хочется схватить автомат и разрядить весь магазин себе в голову. За эту слабость, за эту неистребимую привязанность, что превратила меня из холодного, расчетливого хищника в жалкое подобие человека, дрожащего над своей жертвой.

Лилиан лежит у корней старой сосны, бледная, как лунный свет, пробивающийся сквозь ветви. Истерзанная, но все еще - моя. Ее губы, обычно такие мягкие и теплые, теперь покрыты кровоподтеками, веки вздрагивают даже в бессознательном состоянии.

Моя рука дрожит, когда я осторожно отодвигаю прядь волос с ее лба. Кожа под пальцами обжигающе горячая, даже сквозь ткань перчатки. Пальцы сами находят синяк на щеке, скользят по шее, останавливаются на хрупких ключицах. И там, под тонкой кожей, я чувствую его - слабый, но упрямый стук сердца, который отдается в кончиках пальцев, напоминая: она жива, она все еще здесь, все еще моя...

Маска скрывает гримасу боли, искажающую мое лицо, но не может заглушить тот внутренний вопль, что разрывает меня изнутри. Идиот. Несчастный, жалкий идиот. Как ты смеешь прикасаться к ней с такой нежностью, будто эти прикосновения смогут заглушить ту адскую боль, что разъедает тебя? Боль, которая становится только острее при виде ее хрупкого тела. При мысли о том, что совсем скоро моя петля плотно обовьет эту тонкую шею, положив конец и ее страданиям, и моим мучениям. Но даже сейчас, когда я должен быть холоден и решителен, я сижу рядом, как верный пес, и глажу ее окровавленные волосы, предавая сам себя, свои принципы, всю свою сущность.

Я медленно выпрямляюсь, заставляя себя собраться, сконцентрироваться на цели, на том, что должно произойти. Через боль, через все эти проклятые чувства, что поднимаются во мне, как ядовитый пар, я должен довести дело до конца. Прямо сейчас важна только моя свобода. Она лежит передо мной, беззащитная, хрупкая, такая же пленница этой игры, как и я. 

Я уже собираюсь уйти, чтобы дать ей еще несколько минут этого драгоценного сна, но слышу едва уловимое мычание. Замираю на месте, наблюдая, как ее лицо искажает гримаса боли. Как дрожат ресницы, пытаясь поднять тяжелые веки. Она просыпается. Еще мгновение назад я стоял неподвижно, а теперь снова падаю на колени перед ней, предавая сам себя этой немой мольбой.

- Просыпайся, моя девочка, - шепчу я, голос дрожит от нежности и отчаяния. - Открой свои прекрасные глазки для меня, хорошо?

Мои руки хватают ее за плечи, встряхивают с осторожностью, которой они не знали ни с одной жертвой. Лилиан отвечает слабым стоном, и я чувствую, как уголки губ под маской непроизвольно поднимаются в улыбке. Медленно, с преувеличенной осторожностью, я поднимаю ее на ноги. Ее тело безвольно повисает в моих руках - слишком слабое, чтобы сопротивляться.

- Давай же, милая, вставай, - продолжаю я шептать эти дурацкие нежности, поддерживая ее, пока она пытается понять, где находится и что происходит.

Она моргает. Ее глаза мутные от сна и, возможно, сотрясения, но когда взгляд фокусируется на мне, я снова улыбаюсь.

- Всего несколько шажков, хорошо? Сможешь?

Она кивает, больше по инерции, чем осознанно. Я веду ее к тому самому пню, который притащил из лагеря. Каждый ее шаг дается с трудом, и я ловлю себя на том, что подсчитываю их количество, будто это последние шаги перед казнью. Что, впрочем, недалеко от истины.

- Эймон... - бормочет она сонно, кое как взбираясь израненными ступнями на пень.

- Стой вот так, хорошо? - говорю я, отпуская ее, давая ей последние секунды самостоятельности.

Она инстинктивно обнимает себя за плечи, озирается по сторонам - маленькая, потерянная, такая живая. Я поднимаю с земли веревку, тянущуюся от петли на ее шее и перекинутую через толстую ветку. Обматываю ее вокруг дерева, стараясь не смотреть в ее сторону, и осторожно начинаю натягивать, чтобы зафиксировать ее тело. Каждое движение отработано до автоматизма, но сегодня пальцы предательски дрожат.

- Эймон... Что ты делаешь?

Она переминается с ноги на ногу на своем пне, как ребенок на утреннике, готовый рассказать стишок.

- Затягиваю веревку, - отвечаю я, стараясь смотреть на узлы, а не на ее лицо, когда она поворачивается ко мне.

- Веревка... - повторяет она за мной, и вдруг до нее доходит. В голосе зарождается ужас. - О боже! Эймон... - дыхание сбивается. - На моей шее петля! Настоящая петля!

- Ты у меня такая внимательная, - цежу я сквозь стиснутые зубы, делая еще один рывок.

Веревка натягивается с тихим скрипом, и Лилиан замирает. Ее глаза широко раскрыты от ужаса, отражая последние лучи лунного света. Петля впивается в нежную кожу, оставляя красный след - первую печать приближающегося конца. Она не шевелится, не дышит, лишь следит за каждым моим движением, пока я завязываю последний узел - крепкий, надежный, смертельный.

- Я обещал тебе достойную смерть, - мой голос звучит грубо, разрывая гнетущую тишину. - Обещал, что она будет прекрасной, как ты. Но... - голос прерывается, и я на мгновение зажмуриваюсь, чувствуя, как что-то острое вонзается мне в грудь. - Но ни одна смерть не сравнится с тобой.

Я отступаю на шаг, скрещиваю руки на груди, пытаясь скрыть дрожь, что сотрясает меня. Перчатки сжимают предплечья до боли, но это ничего не меняет.

- Повешение... - начинаю я снова, и слова кажутся такими тяжелыми, будто каждый слог вытаскиваю из собственной души, - это единственное, что достойно тебя. - Губы под маской искривляются в гримасе, которую она не увидит. - Это не просто смерть, Лилиан. Это... танец. Сначала будет боль. Острая, жгучая, разрывающая. Потом... - глотаю ком в горле, - потом придет оцепенение. Пустота. А затем - экстаз. В последний миг... - Рука непроизвольно тянется к ней, но я останавливаю себя. - Ты увидишь все: наш первый поцелуй, твой смех, слезы, каждый момент, когда ты была счастлива… И когда страдала из-за меня.

Лилиан прикрывает глаза. Ее грудь судорожно поднимается на коротком, прерывистом вдохе. Я вижу, как по ее щеке скатывается слеза, оставляя чистый след на запачканной кровью коже.

- Ты столько раз говорил, что убьешь меня, - произносит она, и голос ее, вопреки ожиданиям, звучит ровно, почти отрешенно. - И вот теперь я вижу, что ты уже у самой цели. - Ее взгляд, глубокий и бездонный, медленно погружается в мои глаза, будто пытаясь отыскать там последнюю искру человечности. - Мне интересно, что ты чувствуешь сейчас?

Этот, казалось бы, простой вопрос повисает в воздухе, обретая тяжесть неподъемного камня. Для меня он становится неразрешимой загадкой, на которую у меня нет не только ответа, но даже сил, чтобы попытаться его найти. Долгие секунды я молчу, всматриваясь в ее лицо, пытаясь уловить в себе хоть что-то определенное. Но внутри - лишь хаос, бурлящий и бесформенный.

- Я и сам не понимаю, что чувствую, - наконец вырывается у меня. Слова звучат как признание собственной беспомощности. - Внутри... будто разверзлась дыра, и в ней смешались все эмоции, какие только могут быть. Я чувствую дрожь, разочарование, острую, режущую боль... гнев. И среди всего этого - жалкую, ничтожную надежду, что если я сделаю последний шаг, то наконец обрету покой. Или хотя бы миг счастья.

Я замолкаю, и в тишине мое признание звучит еще хуже.

- Возможно, мало просто приблизиться к цели, - добавляю я, нервно пожимая плечами. - Возможно, нужно пройти до конца, чтобы понять... или чтобы уже ничего не понимать.

Ее губы слегка дрогнули, будто от легкого ветерка, но взгляд остался неподвижным.

- Ты уверен, что почувствуешь счастье? - спрашивает Лилиан, и в ее голосе - не насмешка, не страх, а что-то неуловимое, похожее на жалость. Как будто ей вправду важно, что останется во мне, когда ее не станет. 

Я закрываю глаза, делаю долгий, прерывистый вдох, и на выдохе, едва слышно, отвечаю:

- Я не знаю.

И в этих словах - вся моя безысходность, вывернутая наизнанку, обнажающая душу до самых потаенных уголков. Я действительно не знаю, что станет со мной после ее последнего вздоха. Могу лишь лелеять эту жалкую, трепетную надежду на проблеск чего-то светлого в кромешной тьме. Но сейчас... сейчас во мне лишь пульсирующая, разъедающая плоть и душу боль, которая с каждой секундой множится, разрастается, заполняет собой все существо, пока не становится совершенно невыносимой.

- Почему именно сейчас? - голос Лилиан звучит тихо. Ее дрожащие пальцы скользят по грубой поверхности петли. - Ты столько раз был у меня дома, столько раз пробирался ко мне по ночам... - ее брови сдвигаются в легком недоумении, руки бессильно опускаются вдоль тела. - Ты же мог убить меня в любой момент. Так почему именно сейчас, Эймон?

Я запрокидываю голову, и взгляд тонет в бледнеющем небе. Звезды одна за другой гаснут перед рассветом. Почему я не убил ее раньше? Потому что не мог. Потому что все это время отчаянно искал выход для нас обоих, пытался сохранить ее жизнь, а себе - жалкую пародию на рассудок. Хотел уберечь, спасти, найти другой путь... Но потерпел поражение.

- Все это время я пытался разобраться в себе, - мой голос дрожит, и в нем снова появляется удушливый хрип.

- И как успехи? - ее вопрос звучит осторожно, почти нежно, как будто она действительно хочет знать ответ. - Ты разобрался?

Я издаю сухую, безжизненную усмешку, веки смыкаются, чтобы хоть на мгновение укрыться от реальности.

- Нет, - вырывается у меня на выдохе. - До сих пор не получилось.

Ее тихий всхлип пронзает тишину, и каждый звук впивается в меня острее любого ножа. Ее слезы -последнее, что я готов был сегодня вынести.

- Знаешь... - ее голос внезапно становится неестественно высоким, словно тонкая стеклянная нить, готовая лопнуть, - я так сильно тебя ненавидела... А сейчас смотрю на тебя… и больше ничего не чувствую. Ни страха, ни злости, ничего.

Она делает паузу, и в этой тишине я слышу, как бьется мое сердце.

- Поэтому, если тебе от этого станет хоть немного легче... - продолжает она, и в ее словах нет ни капли пафоса, только странное, почти пугающее спокойствие, - я хочу сказать, что прощаю тебя. За все. За то, что ты украл у меня жизнь. За то, что не смог остановиться. За то, что довел нас обоих до этого момента.

Мои веки резко распахиваются, глаза, широкие от шока, впиваются в ее лицо.

Что?

Что она сказала? Прощение? Сейчас, когда веревка уже обвила ее шею, когда между нами остались считанные минуты? Это какая-то жестокая шутка, последняя попытка сломать меня окончательно?

- Ты... - мой голос звучит хрипло, будто я сам стою на краю гибели, - ты не имеешь права. Не сейчас. Не после всего. - Каждое слово раздирает горло. - Ты должна ненавидеть меня до последнего вздоха. Проклинать. Плевать мне в лицо. Это... это единственное, что может хоть как-то оправдать то, что я делаю.

Но она лишь слабо улыбается - улыбкой, от которой мир вокруг переворачивается.

- Я прощаю тебя, Эймон, - мягко говорит она.

И в этот момент я понимаю, что ее прощение - это самое страшное, что она могла мне подарить. Потому что теперь я останусь с этим навсегда. Даже когда веревка оборвет ее дыхание, даже когда ее тело перестанет дрожать, эти слова будут жить во мне, грызя изнутри, напоминая, что в самом конце я был недостоин даже ее ненависти.

Я резко отворачиваюсь, сжимая челюсть до боли, чтобы маска не выдала дрожь, пробегающую по моему лицу. Чтобы она не увидела, как трещины на моем каменном обличье обнажают кровавую плоть. Даже чудовища могут истекать ядом собственной боли - но этого она знать не должна.

«Это все одержимость...» - шепчет мне на ухо внутренний голос, и я чувствую, как ее невидимые пальцы впиваются в мое горло. Именно она не дает смириться. Именно она выворачивает душу наизнанку, обнажая все те жалкие, дрожащие части меня, что я так тщательно хоронил годами.

- Эймон... - ее голос, нежный, как первый снег, заставляет меня вздрогнуть. - Пожалуйста... хотя бы сейчас не оставляй меня одну. Не отворачивайся. 

Я поворачиваюсь против собственной воли и вижу, как ее улыбка рассыпается на части. Слезы оставляют мокрые дорожки на бледной коже, и мне до тошноты ненавистно это ее... благородство. Эта проклятая чистота в глазах, словно она уже наполовину в ином мире.

- Спасибо... - выдыхает она, и все ее хрупкое тело содрогается от подавленных рыданий.

Эта девочка... Эта нелепая, светлая душа дарит мне прощение, когда я уже затянул петлю на ее шее. Боже, за какие грехи ты подвергаешь меня этой пытке? Что я должен сделать? Какие слова найти, чтобы хоть как-то... Мысль бьет как молния. Нет. Я не хотел этого говорить. Это знание должно было умереть вместе со мной. Но сейчас... сейчас это единственное, что может дать ей хоть каплю утешения.

- Я похоронил Тайлера как положено, - признаюсь я и чувствую, как в груди что-то ослабевает. - На настоящем кладбище. В гробу.

Ее глаза расширяются, а улыбка превращается в трепещущую линию боли. Я прочищаю горло и продолжаю:

- Его родителям я отправил анонимное письмо. С координатами. Чтобы они знали.

Я вижу, как ее лицо преображается - впервые за этот кошмарный вечер в ее глазах появляется что-то кроме ужаса. Что-то теплое. Искреннее.

- Не такое уж ты и чудовище... - ее голос прерывается, когда новая волна боли сковывает тело. Она закусывает губу, пытаясь подавить дрожь, делает короткий, хриплый вдох и выдыхает почти беззвучно: - Это... было благородно. Спасибо.

Черт. Черт! 

Я больше не могу выносить этого ее спокойствия, этой... мягкости. Что с ней не так? Что, черт возьми, творится со мной? Почему каждый ее взгляд прожигает меня насквозь, будто я действительно заслуживаю ее сострадания?

Она же знает.

Знает, что я - конченый эгоист, трус, который даже в последний момент выбирает самый грязный путь. В нашей игре был другой выход. Один. Тот, о котором я даже думать не смел, потому что слишком цепляюсь за эту жалкую иллюзию жизни.

Вот она, горькая правда: я не способен убить себя ради нее.

Не смог - когда увидел изуродованное тело отца. 

Не смог - когда падал на самое дно, чувствуя, как рассудок трещит по швам.

Самоубийство - это слишком просто. Слишком... чисто.

А я заслуживаю только одного - жить.

Жить с этим адом, с этой вечной гнилью в груди. Чувствовать каждый день, как чужая кровь прилипает к рукам, как в голове всплывают лица тех, кого я сломал. И сейчас, глядя на нее, я чувствую только одно - вину. Вину за то, что родился таким. Вину за то, что не смог стать лучше. Вину за то, что даже сейчас, в последние ее мгновения, я... Я защищаюсь.

Грубо, по-свински, швыряю в нее слова, как грязную тряпку: 

- Я сделал это не ради тебя. Тайлер был всего лишь инструментом. Еще одним гвоздем в твоем гробу.

Лилиан вздрагивает, будто мои слова обожгли ее кожу, хотя правда давно уже поселилась в ее глазах.

- Пожалуйста... - ее голос разбивается о слезы, - сними маску... - всхлип, застрявший в горле, - я хочу увидеть тебя. В последний раз.

Я резко втягиваю воздух, и он со свистом проходит сквозь маску. Снова отворачиваюсь, впиваясь взглядом в потрескавшуюся землю у своих ног. Ничего не понимаю. Ни-че-го. Сколько раз я должен ее ранить? Сколько раз она позволит мне вонзать в себя нож, прежде чем наконец возненавидит? Я только что признался, что использовал смерть ее друга как инструмент пытки, а она... она просит увидеть мое лицо.
Хочет запомнить чудовище.

Хорошо. Раз она так просит - я не могу отказать. 

Пальцы цепляются за края маски. Один рывок - и влажный воздух касается кожи. Ветер запутывает пальцы в моих волосах, унося с собой капли пота, боли, всего того, что я не хотел показывать. Глубокий вдох. Маска падает на землю.

Я поворачиваюсь к ней - с лицом, высеченным из камня, с глазами, полными пустоты. Но она... Она просто смотрит. Смотрит так, будто ее взгляд пронзает плоть и кости, чтобы увидеть ту кровавую кашу, что когда-то была моей душой. 

- Подойди... - ее губы шевелятся беззвучно.

Я делаю шаг. Мне хочется бежать, но ее рука уже тянется ко мне. Я замираю, и ее пальцы - легкие, как последний вздох - касаются моей щеки.

- Вот и все... - ее голос звучит так тихо, что я едва слышу его. - Теперь я вижу тебя настоящего.

В ее глазах - ни страха, ни отвращения. Только понимание. И прощение, которое я никогда не заслуживал.

Я прижимаюсь щекой к ее ладони. Ее пальцы ледяные, но по моей коже бегут волны жара. Ноги дрожат, готовые подкоситься и повалить меня на землю. Сердце бьется так бешено, словно пытается вырваться из клетки ребер и прижаться к ее руке, чтобы она коснулась и его - этого черного, изуродованного комка плоти, что не заслуживает любви. Я смыкаю веки, впуская эту ласку в душу. Краду ее тепло. Запоминаю каждым дюймом ее кожи под своей щекой.

Она молчит, но я чувствую ее взгляд - тяжелый, изучающий, словно она выжигает мое лицо в своей памяти, перед тем как навсегда исчезнуть. Ее пальцы дрожат, скользя по моим губам - робко, неуверенно, как в первый, несостоявшийся поцелуй.

- Я же любила тебя... 

Ее шепот взрывается во мне, как граната. Глаза распахиваются сами собой. Я отшатываюсь, спотыкаясь о собственные ноги. Что? Что она сказала? Нет, нет, нет - это неправильно. Это не входило в сценарий. 

- Я знаю, - выдавливаю я, голос звучит хрипло, чужим. - Поэтому ты здесь. 

Ложь.

Она здесь, потому что я - трус. Потому что я выбрал ее смерть вместо своей. Потому что даже сейчас, когда она говорит эти слова, я чувствую, как что-то теплое и живое шевелится в моей груди - и это ужасает больше, чем все совершенные мной убийства.

Лилиан смотрит на меня. Смотрит так, будто видит эту дрожь в моих руках, этот страх в глазах.

- Ты боишься, - произносит она, и это не вопрос. 

Я стискиваю зубы. Да. Боюсь ее взгляда. Боюсь ее слов. Боюсь, что в последний момент она заставит меня усомниться во всем. 

- Нет, - шиплю я, но в голосе нет злости, только отчаянная, детская беспомощность. 
Лилиан улыбается - печально, словно боль на мгновение отступила, уступив место воспоминаниям.

- А ты... - ее подбородок вздергивается в тщетной попытке сохранить достоинство, - в тот вечер на кухне... ты сказал, что любишь меня. Это... это была правда?

Я застываю. Мои глаза расширяются до боли, в них читается немой вопрос: «Зачем? Зачем ты заставляешь меня проходить через это снова?» Что она хочет услышать? Ту сладкую ложь, что сорвалась с моих губ в порыве поцелуя? Или горькую правду, которой у меня нет?

В тот вечер я говорил все, что могло вернуть ее ко мне. Каждое слово, каждый шепот был тщательно выверен, как пуля в обойме. Я, черт возьми, сказал то, что не говорил никому за всю свою оскверненную жизнь - признался в любви. Хотя я не знаю, что это такое. Я не умею любить. Не понимаю, как это - чувствовать. Не ведаю, что испытывает человек, когда действительно любит.

В тот вечер во мне бушевало лишь всепоглощающее желание снова обладать ею. Жажда абсолютного контроля над каждым ее вздохом, каждым движением... Но это не любовь. Это проклятая одержимость, болезнь, разъедающая душу.

Лилиан молчит, но ее глаза... О, эти глаза! В них - безмолвная мольба, последняя надежда услышать хоть крупицу правды. И я говорю. Говорю так, как чувствую:

- Нет.

С ее губ срывается стон - тихий, разбитый, будто я раздавил ее сердце в своих окровавленных ладонях. Ее глаза... Теперь в них целая вселенная боли. Чистой, неразбавленной, кристально ясной. И я благодарен, что она не пытается ее скрыть. Я должен видеть это. Должен впитать каждую ее слезу, каждый прерывистый вздох, каждую дрожь ее прекрасного тела, прежде чем оно навсегда замрет. Прежде чем она освободится. От меня. От этого жестокого мира, который совершил величайшую ошибку - позволил нашим путям пересечься.

- Поразительно... - ее голос ломается, как тонкий лед под моими ботинками. Один судорожный вздох. Взмах ресницами, сгоняющий слезы. И улыбка - до боли мягкая, прощающая. - Ты все еще умудряешься ранить меня.

Я поражен. Где ненависть? Где праведный гнев? Где хоть капля того, чего я заслуживаю? В ее глазах лишь бесконечная печаль. И это... это хуже всего. Хуже ее проклятий, хуже ударов, хуже самой смерти. Потому что эта печаль - зеркало моей души. И я знаю - она видит в нем то, что я так отчаянно пытался скрыть.

- И я благодарю тебя, - мои слова падают в тишину, как камни в бездонную пропасть, - за то, что позволяешь мне причинять тебе боль.

Ее глаза внезапно расширяются, наполняясь странным, почти сверхъестественным блеском - тем холодным сиянием, что появляется на поверхности льда перед тем, как он треснет. Бледные, почти прозрачные губы слегка приоткрываются, обнажая ровный ряд зубов. Кажется, она хочет что-то сказать, произнести последнее слово… Но мое тело действует быстрее мысли - нога сама взмывает в воздух с пугающей легкостью, и с глухим, окончательным стуком выбивает из-под нее шаткую опору.

Звук, вырывающийся из ее горла - не крик и не стон, а нечто гораздо более ужасное, противоестественное: хриплый, влажный всхлип, будто кто-то резко выдавил из спелого плода всю мякоть, оставив лишь пустую кожуру. Этот звук пронзает меня насквозь, раз за разом разрывая душу на части, пока я стою, парализованный собственным ужасом. Старая ветка скрипит противно и протяжно, неестественно изгибаясь под весом ее хрупкого тела, а толстая веревка, впившаяся в нежную кожу шеи, колышется в такт этим ужасающим, беспорядочным конвульсиям.

Ее пальцы - эти длинные, изящные пальцы, что еще минуту назад так нежно касались моего лица, - теперь судорожно дергаются, инстинктивно цепляясь за смертельную петлю. Ногти, постепенно окрашиваясь в синюшный оттенок, царапают грубую веревку, оставляя на ней тонкие, бесполезные бороздки. Я чувствую, как с каждым ее движением, с каждым слабеющим толчком внутри меня что-то необратимо угасает, как невидимая петля сжимает мое собственное горло, перекрывая воздух, как сотни раскаленных игл вонзаются в легкие, превращая каждый вдох в мучительную, невозможную пытку.

Колени подкашиваются, и я падаю на сырую землю, ощущая, как ледяная влага медленно просачивается сквозь ткань, пробираясь к коже. Пальцы дрожат, судорожно рвут застежки тактического жилета - каждый ремешок, каждая пряжка сопротивляется, будто срослась с моим телом. Когда наконец удается сорвать его, я швыряю прочь, и жилет с глухим стуком ударяется о ствол соседнего дерева, падая в мокрую траву. 

Воздух.

Его не хватает так остро, что кажется, будто кто-то сжал легкие в кулак. Я задыхаюсь, судорожно хватая ртом влажный предрассветный воздух, но чем сильнее пытаюсь вдохнуть, тем меньше получается. Голова кружится, в висках стучит, и я поднимаю взгляд - прямо в ее глаза. Они неестественно широкие, белки прорезаны кровавыми прожилками, но сознание в них еще не угасло. И самое страшное - сквозь боль, сквозь ужас, в них все еще теплится тот самый свет, который я когда-то ценил.

Пальцы впиваются в ткань куртки над сердцем, и внезапная, жгучая боль разливается по груди. Но это не просто боль - это чувство, будто меня заживо замуровывают в каменный склеп, а холодная земля уже осыпается на лицо. Каждый вдох дается с нечеловеческим усилием, словно легкие наполнены не воздухом, а расплавленным металлом, обжигающим изнутри.

Но все, что испытываю я, - ничто по сравнению с ее муками. 

Ее тело, еще недавно теплое и живое, теперь бьется в ужасающем танце смерти. Ноги судорожно дергаются, будто все еще пытаются найти опору в пустоте. Руки то хватаются за веревку, царапая ее до крови, то бессильно падают, пальцы сжимаются в последних судорогах. Губы, когда-то такие мягкие, теперь посинели, из них вырываются хриплые, булькающие звуки - словно кто-то переливает воду в глухом подвале.

А глаза...

Эти прекрасные глаза все еще смотрят на меня. 

Все еще видят меня. 

Я застыл, будто в самом страшном кошмаре, из которого нельзя проснуться. Каждая секунда длится вечность, каждая деталь врезается в сознание с мучительной четкостью. «Ее сердце должно остановиться, - твержу я себе, сжимая кулаки. - Только тогда это закончится».

Но с каждой секундой становится только хуже. 

В груди разгорается адское пламя, будто кто-то вогнал под ребра раскаленный клинок и теперь медленно проворачивает его, разрывая плоть, душу, саму суть моего существа. Я знал, что будет больно. Ожидал, что придется страдать. Но не так.

Эта боль превосходит все, что я мог вообразить. Она настолько всепоглощающая, что хочется разорвать себе грудь, вырвать сердце, лишь бы оно перестало биться в такт ее предсмертным судорогам. Хочется закрыть глаза, убежать в тот темный угол сознания, где нет ни чувств, ни воспоминаний... Но я лишен даже этого. Остается только стоять на коленях. Смотреть в ее стекленеющие глаза… И ждать. 

Ждать, пока ее мучения не закончатся. 

Ждать, пока мои не станут вечными.

И я дождался.

Ее тело едва колышется, слабо покачиваясь в такт скрипу ветки - так безжизненно, так неестественно легко, будто не весит ничего. Будто и не было в ней того тепла, что согревало меня. Пальцы, еще секунду назад судорожно цеплявшиеся за жизнь, замерли в воздухе. Будто все еще пытаются дотянуться до меня, коснуться в последний раз. Но вот и они обмякают, безвольно падая вдоль тела. И я чувствую - физически чувствую - как обрывается последняя тонкая нить, что связывала нас. Навсегда.

Глаза закатываются под веки. Я задерживаю дыхание. Жду. Как последний дурак, жду, что они снова откроются. Что она взглянет на меня еще раз. Пусть с ненавистью. Пусть с проклятием. Пусть с чем угодно - лишь бы не так.

Но веки остаются закрытыми.

Что-то влажное скатывается по моим щекам. Слезы. Они текут сами, без моего ведома, горячие и соленые, как кровь. Я задыхаюсь, но не от нехватки воздуха - от чего-то другого. Пальцы впиваются в колени так, что кости должны хрустеть от напряжения, но я ничего не чувствую.

Что... что со мной?

Она мертва. Я свободен. Должно было стать легче. Должно было...

Но нет.

Только дрожь - лихорадочная, предательская - сотрясает мое тело, выдавая то, что я тщетно пытаюсь скрыть даже от самого себя.

Где боль? Где та всепожирающая ярость, что гнала меня вперед? Где ненависть - к ней, к себе, к этому проклятому миру? Хоть что-то... Пожалуйста... Даже отчаяние было бы милосердием сейчас.

Я так ждал этого момента. Не ее смерти - нет. Я ждал того мгновения, когда цель будет достигнута. Когда можно будет сказать себе: «Все. Конец. Ты победил.»

Но внутри… только пустота.

Не та тихая, благословенная пустота покоя, о которой я мечтал. А холодная, бездонная пропасть.

И я падаю.

Без конца.

Без дна.

Без спасения.

Тишину вокруг нарушает только скрип ветки, мерное покачивание веревки и мое тяжелое, рваное дыхание, которое звучит неестественно громко. И вдруг - первый луч солнца, золотистый и холодный, пробивается сквозь листву и касается ее бледной, почти прозрачной кожи. Я застываю, наблюдая, как этот свет медленно заливает ее лицо, скользит по шее, плечам, телу, будто пытаясь согреть то, что уже никогда не согреется. И в этом призрачном свете мне чудится, что ее губы, еще минуту назад искаженные мукой, теперь чуть трогает едва уловимая улыбка - нежная, почти детская, будто в последний миг она увидела что-то прекрасное. 

Будто с этим рассветом ее душа наконец обрела покой. Будто освободилась от всего - от боли, от страха, от меня.

Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно утихает, сменяясь странным, леденящим спокойствием. Рука автоматически лезет в карман, пальцы нащупывают смятую пачку сигарет. Выбиваю одну - бумага хрустит, сухой табак осыпается на пальцы. Зажимаю фильтр между губами, чувствуя его шершавую поверхность. Зажигалка щелкает с характерным металлическим звуком, и на мгновение пламя освещает мое лицо - наверное, сейчас я выгляжу как призрак, с запавшими глазами и застывшими чертами. Первая затяжка - дым, когда-то горький и обжигающий, теперь кажется безвкусным. Он заполняет легкие, но не может заполнить ту пустоту, что разверзлась внутри, черную дыру, куда проваливается все - и боль, и ярость, и даже отчаяние. 

Я задерживаю дыхание, позволяя никотину ударить в голову, надеясь, что хоть это притупит ощущение нереальности происходящего. Глаза неотрывно следят за едва заметным трепетом ее тела, за последними подрагиваниями мышц, которые еще не осознали, что жизнь уже ушла. Смотрю на нее - на эти синие губы, на сомкнутые веки, на пальцы, безвольно свисающие вдоль тела - и ничего. Совершенно ничего не чувствую. Закрываю глаза, вжимаю пальцы в веки, пытаясь вызвать хоть что-то - гнев, раскаяние, ужас - но внутри только тишина и ледяное безмолвие. 

И тогда до меня начинает медленно доходить весь ужас содеянного.

Раньше, когда я закрывал глаза, меня переносило в ту самую комнату - просторную, с деревянными полами, поскрипывающими под ногами, и белыми стенами, на которых нет ни одной картины. Эта комната - вся моя жизнь. Она появилась в сознании сразу после смерти отца, став моим убежищем, местом, куда я сбегал, чтобы пережить его потерю. Просто уходил в себя, в эту пустую комнату.

Но со временем пространство начало заполняться хламом: разбитые телевизоры с паутиной трещин на экранах, посуда с облупившейся эмалью, перевернутые стулья с торчащими пружинами, куски засохшей пиццы, разбросанные по полу вместе с окурками и пустыми бутылками из-под алкоголя. Одним словом - хаос. Хаос, который я сам создавал, день за днем, год за годом. И с каждым прожитым днем его становилось все больше: больше сломанной мебели, больше разбитой техники, больше окурков, больше пустых бутылок...

И я - посреди всего этого. Сижу на старом, потрепанным временем кресле, а вокруг - горы мусора, которым я методично засорял свою жизнь. И вот она - Лилиан. Единственная, кто могла разгрести этот хаос. Которая находила путь сквозь завалы хлама, пробиралась ко мне и просто... была рядом. Без осуждения, без условий... Но я испугался. Испугался перемен, испугался света, который она несла, испугался того, что придется смотреть в зеркало и видеть не монстра, а человека.

А теперь ее больше нет. И когда я закрываю глаза, комната... пуста. Совершенно пуста. Ни хлама, ни мусора - только я и гробовая тишина. Ее уход вырвал с корнем все, что у меня было, превратив жизнь в безжизненную пустыню, где даже пыль воспоминаний развеялась по ветру. Она не оставила после себя ничего, кроме зияющей пустоты, поглотившей все краски и звуки. И это значит лишь одно: я ошибался. Не она была моей жертвой. С самого начала жертвой был я. А палачом - моя собственная, неумолимая пустота. Я сам стал своим проклятием. И теперь мне предстоит вечность провести в этой пустой комнате - наедине с собой и с тем, что я натворил.

Подношу сигарету к губам, но так и не делаю затяжку. Вкус табачного дыма теперь кажется мне омерзительным. Бросаю окурок под ноги, наблюдая, как искры разлетаются по влажной земле. Поворачиваюсь и ухожу, не смея оглянуться, оставляя ее тело - такое чистое, такое хрупкое - медленно раскачиваться на веревке.

Каждый шаг по лагерю дается с мучительным усилием. Я прохожу мимо трупов, не в силах встретиться взглядом с последствиями своей ярости. Но… внезапно замираю. Поворачиваю голову, и мой взгляд скользит по безжизненным телам, отчаянно ища в себе ту всепожирающую ненависть, что пылала во мне, когда их руки касались... того, что больше никогда не будет моим. Но внутри - лишь ледяная пустота. Я разворачиваюсь и бреду дальше.

Шесть человек. Шесть оборванных судеб. Шесть грехов, навеки вписанных в мою душу. Нет, я не чувствую раскаяния - их жизни ничего не значили для меня... Все, кроме одной. И теперь я знаю точно - она стала последней. Последней, кого я смог убить. Потому что с ее последним вздохом во мне умерло нечто большее, чем просто способность лишать жизни.

Я уничтожил не просто невинную жертву - я стер с лица земли единственный свет, что теплился в моей тьме. Девушку, ставшую за эти короткие месяцы центром моей вселенной, смыслом каждого шага, воздухом, которым я дышал.

А теперь...

Теперь нет ничего. Нет души. Нет вселенной. Нет причин продолжать идти. Лишь пустая оболочка, бредущая по утреннему лесу, где даже первые лучи солнца не в силах разогнать холод, навеки поселившийся в моей груди.

Лес остается позади. Дверь машины открывается с глухим стуком. Я опускаюсь на сиденье, и меня обволакивает знакомый аромат - смесь дорогих духов и новой кожи. Откидываю голову назад, закрываю глаза и просто дышу, прислушиваясь к внутреннему голосу, к слабому биению сердца, к чему-нибудь, что подскажет, куда двигаться дальше.

Тихо. Так тихо, будто с ее смертью мир замер, и все, что когда-то жило, исчезло вместе с ней. Но сквозь эту немоту я улавливаю едва слышный звук - что-то вроде зевка, - и сердце на мгновение сжимается. Открываю глаза, поворачиваю голову и вижу на пассажирском сиденье маленький пушистый комочек.

Миссу смотрит на меня янтарными глазами, медленно моргая. Ее шерсть слегка взъерошена - видимо, я разбудил ее. В углу сиденья лежит игрушечная мышка: наверное, она играла перед тем, как уснуть.

- Я чертовски облажался, малышка.

Миссу шевелит ушами, улавливая мой шепот, который сейчас кажется громче любого крика. Рука сама тянется к ней, но замирает в воздухе. Вместо этого я поворачиваю ключ зажигания. Двигатель заводится с низким урчанием, почти как кошачье мурлыканье. Педаль газа поддается мягко, и машина плавно выезжает с лесной тропы на асфальт, оставляя позади все, чем я был раньше.

Я уезжаю. Туда, где мои руки больше не поднимутся для удара. Где солнце не прячется за тучами, где утро начинается не с выстрелов, а с шума волн. Где воздух пахнет не порохом, а солью и ветром. Где, может быть, когда-нибудь я снова смогу назвать себя человеком.

Миссу потягивается и перебирается ко мне на колени. Ее теплое тельце прижимается ко мне, ищущее уюта. Я осторожно глажу ее по голове, и в ответ раздается тихое урчание.

Машина набирает скорость. В зеркале заднего вида лес уже превратился в темную полосу на горизонте. Впереди - только дорога, солнце и... 

Лилиан.

Ты сейчас так далеко, что даже память о тебе кажется сном. Но я все равно благодарю тебя. За те редкие мгновения, когда рядом с тобой я чувствовал себя живым. За ту вспышку любви, за тот океан ненависти. За каждую слезу, за каждую дрожь.

Теперь твое сердце свободно. 

А мое - навсегда останется с тобой. 

Спасибо за твою боль.