ГЛАВА 36.
Утро было ленивым.
Сквозь шторы пробивался рассеянный октябрьский свет, в квартире пахло остатками вчерашнего вина, аромасвечами и чипсами. Ликуся проснулась первая — в огромной футболке Никиты, с растрёпанными волосами, босиком, она вышла на кухню.
На столе стояли пустые бокалы, одинокая банка маслин и полураскрытая пачка чипсов. Было тихо. Даже город за окнами будто спал.
Она включила чайник, потянулась, зевнула — и вдруг поймала в отражении микроволновки свой образ. Растрепанные тёмные волосы, без макияжа, ногти аккуратные — френч ещё был свежим и радовал глаз.
И вдруг, безо всякой причины, внутри всё завибрировало.
Хочу ресницы. А ещё волосы. Хочу вырваться. Хочу обновиться. Всё, что раньше было «нельзя» — теперь «можно».
— Мм, доброе утро, — раздался за спиной хриплый голос Никиты.
Он появился в дверях тоже с растрёпанными волосами и лёгкой щетиной, потянулся и, не раздумывая, обнял её за талию, прижавшись к её спине.
— Доброе, — мурлыкнула она. — Я тут чайник поставила. И решила... хочу нарастить ресницы.
— Так, — прищурился он, — ногти, ресницы... Ты во что превращаешься, женщина?
— В ту, которой наконец-то можно, — усмехнулась Ликуся. — Ещё подумываю волосы перекрасить.
— Что?
— В коралловый.
Никита на секунду замер, а потом медленно поднял брови.
— Прямо вот в коралловый? Типа... розово-оранжевый?
— Да! Хочу что-то яркое, свежее. Устала быть строгой. Устала быть «умной». Хочу быть наглой и красивой.
— Ты уже наглая и красивая, — подмигнул он, — но коралловый... звучит... возбуждающе.
— А ещё, — Ликуся посмотрела на него снизу вверх, — я подумываю о татуировке.
— Ликуся. Кто ты и что ты сделала с моей взрослой, ответственной доктором?
— Та спит. А я — новая. Немного бешеная, очень влюблённая и капельку опасная, — она улыбнулась.
Он притянул её ближе, обнял, наклонился и прошептал:
— Делай, что хочешь. Всё, что тебя радует. Я за тебя, слышишь? За любую твою версию. С ресницами, без, с коралловыми волосами, с тату на шее или без неё. Главное — чтобы ты была жива. Не выживала, как раньше, а жила.
Ликуся прижалась к нему, и вдруг почувствовала, как всё внутри будто расцветает. Как будто она наконец-то может дышать.
— А если тату — то ты со мной пойдёшь?
— Конечно. Я тоже, может, что-нибудь набью. Или набью твои инициалы. На лбу. Чтобы все знали, кто меня приручил.
— Приручил? — хмыкнула она. — Ты вообще не прирученный. Скорее — потерпевший.
— Потерпевший любви, — усмехнулся он.
Они засмеялись.
Чайник щёлкнул, и день начался с лёгкости.
Никаких обязанностей. Никаких жёстких рамок. Только их маленькая жизнь — со вкусом свободы и началом чего-то нового.