ГЛАВА 33.
Аэропорт Шереметьево. Москва.
Поздний вечер. Октябрь. Ветер пробирал до костей, но сердце у Ликуси стучало горячо.
Она шла по коридору прилёта с чемоданом, тянула капюшон пониже, но глаза бегали по толпе. Он должен быть здесь. Он обещал.
И вдруг — увидела. Никита стоял у самых ограждений, в чёрной куртке, с поднятым воротом. В руке цветы — алые, наглые розы, как из фильма. А в глазах — тёплая буря.
Он перешагнул через ограждение, не обращая внимания ни на кого, просто подошёл, обнял, прижал к себе так, будто от этого зависела его жизнь.
— Привет, моя, — прошептал он в волосы.
— Привет, Никита, — выдохнула она, стиснув его спину. — Я здесь.
— Теперь всегда?
— Всегда.
Он взял чемодан, накинул ей капюшон, обнял за талию. Камеры начали вспыхивать, люди начали снимать на телефон. Кто-то уже шептался:
— «Это ж нкей...»
— «Это та самая, с которой его видели тогда...»
— «Вау, они вместе!»
Никита повёл её сквозь толпу, словно они вдвоём были в отдельном мире.
— Нас снимают, — хмыкнула она.
— Пусть. Пусть все знают, что ты моя.
Он посмотрел на неё так, что у Ликуси по телу пробежала дрожь.
— Я за тобой в Питер поехал бы, если бы ты не прилетела.
— Слишком банально, — усмехнулась она, — я ожидала сцену с поездами и криками.
— Сцену можешь устроить дома, — отрезал он. — Только с кроватью.
⸻
Его квартира встретила их тишиной, тёплым светом. Скинув куртки, они почти синхронно потянулись друг к другу.
Он поднял её на руки, словно ничего не весила, прошёл в спальню, не выпуская из объятий. Опустил её на кровать.
— Сними всё, что осталось от той больницы, — сказал он, касаясь пуговиц на рубашке. — Ты больше не врач. Ты теперь просто моя. Женщина, которую я хочу каждую ночь, каждое утро, каждую чёртову минуту.
Она не ответила. Просто встала, прижавшись к нему, медленно расстёгивая его рубашку, целуя кожу под ней. Он выдохнул резко, провёл пальцами по её волосам, притянул ближе.
— Я так скучал, — прошептал он, целуя ее в спину. — Ты не представляешь, как сильно.
Они падали в постель, как в омут. Ритм задавала страсть, а не логика. Руки, губы, стоны. Никакой спешки. Он смотрел ей в глаза, когда в ней растворялся. А она гладила его по спине, будто боялась отпустить.
— Ты дома, — говорил он, тяжело дыша. — Дома теперь — здесь.
И она верила. Потому что в его объятиях всё было правильно. Настояще. Без сомнений.
⸻
Утром они проснулись в куче спутанных простыней. Ликуся лежала на груди Никиты, проводя пальцем по его шраму, оставленному подростковой дракой.
— Что будем делать дальше? — спросила она.
— Жить. Писать музыку. И быть вместе, — он поцеловал её в лоб. — А ты?
— Я хочу... пить кофе, целоваться по утрам. И чтобы меня звали просто "моя".
Он улыбнулся:
— Моя. Моя. И больше ни чья...