22 часть
Чонгук:
– Что ж, я рада признать, Чон, что мы неплохо потрудились, – произнесла миссис Хан, университетский психолог.
Приятная женщина средних лет, элегантно одетая, с идеальной прической и безупречным макияжем. Когда я впервые увидел ее, решил, что она высокомерная сучка, которая в своей жизни не сталкивалась ни с чем страшным или болезненным. Слишком уж она была спокойна и уравновешена. Но с течением времени, пока мы работали над моим гневом, она тоже понемногу раскрывалась.
Но самое главное, что она о себе рассказала, это история о ее отце, который из любящего и нежного деградировал до монстра, который терроризировал всю семью своими подозрениями, ревностью и ненавистью. Он убил мать ее мать, когда доктору было всего пятнадцать. Так что моя ситуация на фоне ее была не настолько страшной, как казалось.
– Да, доктор Хан думаю, неплохо.
– Я надеюсь, что могу отпустить тебя домой на каникулы со спокойной душой.
– Можете.
– Ты же понимаешь, что она будет там и ты не сможешь избегать ее вечность?
– Я не собираюсь делать это.
– Что думаешь делать?
– Пока не знаю, док. Вы сами всегда говорите, что мы делаем шаг за шагом и не срываемся на бег, когда нужно двигаться медленно.
– Это хорошо, что ты признаешь это, Чон. Только я также хочу, чтобы ты помнил то, о чем мы говорили позавчера.
– Я помню.
А говорили мы о том, что если я хочу быть с Дженни, мне стоило для начала взвесить все за и против. И если «за» перевесят, то мне нужно было для начала быть откровенным с Дженни и начать все сначала. Но я, по словам доктора Хана, должен был быть уверен, что буду относиться к девушке, как к королеве своего сердца, и не позволю обиду матери на отца проецировать на наши отношения. В общем, мне было о чем подумать на каникулах.
Мы тепло простились с доктором Ханом, считая наш курс завершенным. Мне предстояло еще много работы над собой и своим поведением. Но доктор дала мне хороший старт, проведя со мной часы, обсуждая все, что касалось моей проблемы. И она стала мне практически добрым другом, феей крестной, которая разложила по полочкам все, что творилось внутри меня после ухода отца.
Одним из ее советов было подарить папе прощение. Мы две недели обсуждали это, потому что я не мог пересилить себя и посмотреть на него как на отца, а не как на того, кто предал и обидел дорогого мне человека. Но доктор была настойчива и приводила неоспоримые аргументы. Сначала я поговорил с мамой. Та, в привычной ей манере, сказала, что доктор права, потому что то, что происходило между ней и отцом – это только между ними двумя, и меня это никак не касалось. Отец – даже совершивший не самый лучший поступок – все равно оставался моим папой и его роль в моей жизни не должна меняться из-за его проблем с мамой.
Потом я позвонил сестре. Мы долго разговаривали с ней и она поделилась своими мыслями на этот счет. Оказывается, сестра тоже злилась на отца, но со временем простила его и продолжила общаться, как прежде. Я скептически относился к ее признанию, потому что это не она несла маму на руках при очередной истерике, не она слышала каждую ночь рыдания матери, не она носила ей успокоительные, когда та не могла справиться с болью.
Но все же все эти разговоры привели меня в кафе в центре города, где я встретился с отцом. Как только я вошел, сразу увидел его. Он, как всегда, выглядел безупречно. Но его взгляд был взволнованным и виноватым. Я видел, что папа переживал, как пройдет наша встреча, поэтому ободряюще улыбнулся ему. Он выдохнул и расслабил плечи, как будто с них разом свалился огромный груз. Хотя, наверное, так и было.
Как только я присел и мы сделали заказ, я сказал ему:
– Не хочу, чтобы ты питал напрасных надежд на то, что после этой встречи мы схватим мяч и пойдем на поле играть в футбол, как в детстве. Честно признаюсь, на этой встрече настоял мой психолог.
– Ты не хотел приходить? – вкрадчиво спросил мой обычно властный и уверенный в себе отец.
Я помедлил перед ответом, потому что не хотел озвучивать то, что было у меня в голове и на сердце. Но все же решил, что честность – это лучшая политика. Поэтому я отрицательно качнул головой, а в глазах отца промелькнула боль.
– Не хотел, – озвучил я свой невербальный ответ. – Но решил, что нам будет полезно встретиться и посмотреть, что из этого выйдет.
– Сынок, я благодарен тебе за это. Ты себе не представляешь, что это значит для меня.
– Пап… – Я помолчал, думая, как правильнее озвучить вопрос, который мучил меня все это время. – Почему ты изменил маме?
Он уткнулся взглядом в чашку с кофе, которую перед ним несколько секунд назад поставил официант. Над ней поднимался дымок, разносящий аромат бодрящего напитка. Помолчав несколько минут, отец все же ответил:
– Я влюбился в Каын. – Я усилием воли подавил гнев, закипающий внутри меня. Буквально проглотил с комом, заполнившим горло. – Ты, возможно, не поймешь, потому что еще никогда в своей жизни не влюблялся по-настоящему.
В мыслях внезапно возник образ Дженни. Той Дженни, которая лежала со мной на пляже и читала вслух Шекспира. Я уже тогда был бесповоротно влюблен в нее, но боялся своими чувствами испортить нашу дружбу. Мне казалось, что это просто привычка быть рядом с ней, смеяться вместе, касаться ее и упиваться ее присутствием в моей жизни. Я понял, что она значит для меня, только в кабинете доктора Хана. Она помогла мне разобраться с тем, что я на самом деле чувствовал к Дженни. С ее помощью я осознал и то, как много дров наломал. Но я должен был прийти к ней целостной личностью, а не чертовой развалюхой, готовой крушить все вокруг себя. Дженни заслуживала кого-то лучше, чем неуравновешенного подростка, который не может разобраться со своей головой. Ей нужна была стабильность и обожание. Она должна была стать центром вселенной своего возлюбленного. А моим центром на тот момент была только собственная обида.
– Мы с твоей мамой, – продолжил папа, вырывая меня из мыслей о Дженни, – поженились, когда она забеременела.
– То есть, ты не собирался жениться? – спросил я, впервые слыша эту историю.
– Мы встречались всего три недели, и еще даже недостаточно знали друг друга, Чонгук. Поэтому, конечно, у меня не было в планах жениться. Но потом родилась твоя сестра, а следом и ты через несколько лет. Мы так и остались вместе.
– Так ты никогда не любил ее? – с болью в голосе спросил я.
– Я всегда любил твою маму, Чонгук. Но не так, как должен мужчина любить свою женщину. Не как просто удобную и неотъемлемую часть твоей жизни, как друга или как соседа по кровати. Женщина должна быть для мужчины центром мироздания, понимаешь? Ты должен хотеть поклоняться ей и видеть только ее. У нас с твоей мамой, к сожалению, такого не было.
– Ну, у нее, похоже, было, – отозвался я, вспоминая ее рыдания после ухода отца.
– Чонгук, я не могу отвечать за чувства других людей. Мне бы хотелось любить твою маму так, как она того заслуживает, но я не могу заставить свое сердце биться в другом ритме о велению мозга.
– Тогда почему ты так долго тянул с уходом?
Я незаметно сжимал под столом кулаки, и разжимал их, стараясь глубоко дышать, чтобы не давать злости вырваться наружу. Так же поступают взрослые? Контролируют себя и не дают гневу управлять твоими поступками.
– Чонгук, ты можешь осуждать меня, но я привык так жить. И даже смирился с мыслью, что так проживу свою жизнь. А потом встретил Каын и понял, что значит любить по-настоящему.
– Ты раньше изменял маме?
– Нет. Никогда, – твердо ответил отец, и я ему поверил. Он не отводил взгляд, не тушевался, смотрел прямо на меня и отвечал спокойно. Это внушает доверие.
– Тогда почему в этот раз?
– Сынок, мне сложно ответить на этот вопрос. Оборачиваясь назад, я понимаю, что поступил отвратительно. Я как будто был в тумане желания и чувств. Как будто снова стал молодым парнем, который может поступать так, как велит его сердце, не задумываясь о последствиях. Это тяжело объяснить.
– сынок, меня ничто не оправдает, как бы я ни пытался смягчить свой поступок. Я поступил, как последний подонок. И то, что я скажу дальше, возможно, причинит боль тебе, но я хочу, чтобы ты понимал меня всего, даже если я поступаю нелогично. Я ни о чем не жалею. – Я до хруста стиснул зубы, изо всех сил стараясь не наброситься на него за эти слова. – Я люблю твою маму. Мы виделись пару недель назад, поговорили и я попросил у нее прощения за то, что поступил так. Она простила меня, сын. Твоя мама прекрасная женщина, красавица и умница. Долго она не пробудет одна. Единственное, в чем я был виноват, – так это в измене. Сначала нужно было поговорить с вами всеми и уйти из дома, и только после этого устраивать свою жизнь. Но я как будто был околдован страстью между мной и Каын, не смог удержаться. И я прошу прощения у тебя за то, как все пошло наперекосяк от моей несдержанности.
Отец был искренним в своем признании, и, несмотря на то, что это причиняло мне боль, я не мог продолжать злиться на него, поэтому пообещал ему и самому себе справиться с этой ситуацией. Единственное, о чем я попросил, – это время, потому что знал, что так быстро не был готов справиться с ситуацией и отпустить ее.
С того разговора прошло две недели, и вот теперь я приехал домой на каникулы. Я осмотрел неукрашенный фасад дома и покачал головой. Мама хотела дождаться меня, чтобы сделать это, а я задержался из-за последней встречей с психологом до каникул. После них у нас с доктором Ханом было запланировано еще два сеанса с перерывом в месяц. Но она сказала, что, если мне понадобится ее помощь, я могу звонить ей на каникулах или после.
После теплых объятий с мамой и плотного обеда, я пошел в свою комнату. Через несколько минут туда явилась мама. Я сел на кровати, чтобы поговорить с ней, мама заняла место на стуле напротив.
– Я хотела с тобой поговорить, Чонгук. – Я кивнул. Я знал, о чем и о ком она хочет поговорить, потому что знала обо всех моих проблемах в университете и о встрече с отцом. – Я не буду долго говорить, чтобы не перемалывать одну и ту же болезненную тему много роз, сынок. Но хочу сказать, как горжусь тобой. Тем, что ты общался с психологом, что преодолел свой гнев и повидался с отцом. Это много значит для меня. Большую боль, чем от его предательства, мне причиняло то, что из-за наших с ним проблем ты перестал общаться с ним. На ваши отношения не должно влиять то, что происходит между нами двумя.
– Но это влияет.
– Я знаю. И понимаю, почему так происходит. Но я счастлива, что ты пытаешься это исправить. – Я кивнул в знак согласия. Все это еще давалось мне нелегко, но теперь я был готов работать над собой, чтобы снова обрести душевное спокойствие. – Еще хотела сказать тебе, что… – Мама замялась. Я поднял на нее взгляд, пытаясь понять, что останавливает ее от озвучивания мыслей. – мама Дженни пригласила нас к себе на рождественский ужин, – выпалила остаток мама, а мой взгляд невольно метнулся к окну.
Возможно, мне показалось или я хотел в это верить, но в окне напротив стояла Дженни и наблюдала за нами. Как только я увидел ее, она отскочила от окна. Ей-богу, она вела себя как школьница, и это позабавило меня. Я улыбнулся впервые за последние несколько дней. Только она могла заставить меня улыбнуться после всего пережитого.
– Я так понимаю, ты согласен? – с робкой улыбкой спросила мама.
– Да, – спокойно ответил я. – сестра приедет?
– Нет, это Рождество они с мужем и детьми проведут у его родителей. Они заедут на Новый год.
– Ясно. Хорошо, мам.
Она смотрела на меня вопросительно, как будто взглядом прощупывая мое настроение.
– Говори уже, – с улыбкой предложил я.
– Как дела у вас с Дженни?
– Пока никак, – ответил я честно.
– Пока? – с надеждой спросила мама.
– Мам, ты ее в невестки хочешь?
– Что ты такое говоришь, Чонгук? – слегка покраснев, отозвалась мама. Верный признак того, что она лжет. Эта женщина совсем не умеет врать. – Еще рано об этом говорить, и я ничего такого не думала. Просто спросила.
Она дернула плечом в небрежном жесте, как будто ничего особенного мы не обсуждали. Но все, что касалось Дженни, было особенным, и мама это знала. Она была в курсе того, как каждая минута моей жизни была пропитана с ней.
– Пока что у нас с Дженни кризис, если хочешь называть это так.
– Но ты намерен это исправить?
– Да, – твердо ответил я, и снова посмотрел в окно. Дженни там уже не было, но меня продолжала тешить мысль о том, что она наблюдала за мной. Это означало, что ей не все равно. – Я это исправлю, – добавил я, продолжая прожигать глазами стекло.