33.7
— Ого, проснулся?
На следующее утро, глядя на Шихёна, вставшего вовремя, менеджер чуть не расплакался от счастья.
В этот момент Ан Сучжин, постучав, заглянула в комнату, но, увидев Шихёна уже на ногах, разочарованно вздохнула и ушла. За ней явился режиссёр Пак, полный энтузиазма, но, обнаружив Шихёна бодрствующим, тоже расстроился и выскользнул с недовольным «Эх…»
«Что это было?» — подумал Шихён, скрестив руки и глядя на дверь с лёгким раздражением. И тут раздался ещё один стук.
— …
Это был Юн Инсу, только что закончивший собираться. Проведя рукой по чуть влажным волосам, он вошёл, но, встретившись взглядом с Шихёном, замер на месте.
Утренний сюр пробивал все границы. Шихён, слегка нахмурившись, посмотрел на Инсу, и тот, выдержав взгляд, сказал:
— Проснулся.
В его голосе чувствовалось лёгкое разочарование. Помолчав, он добавил: «Готовься и выходи», — и вышел из комнаты.
«Это что, теперь вместо «доброе утро» такое?» — ошарашенно подумал Шихён.
Вскоре менеджер, справившись со слезами умиления, утащил его готовиться к съёмкам.
— Стоп! Отлично, это выражение было то, что надо!
Съёмки шли без заминок. Третий день в Пусане мог бы вымотать, но благодаря расслабленному графику с едой и отдыхом все выглядели бодрее, чем в Сеуле.
После команды «стоп» координатор тут же подбежал к Ан Сучжин, чтобы поправить её стёршийся макияж. Шихён, устало потирая веки, тихо вздохнул. Последний день съёмок был насыщенным — сцен осталось мало. Глядя, как садится солнце, он покачал головой, а менеджер, поднеся бутылку воды, обеспокоенно спросил:
— Сильно устал?
— Нет, нормально.
— Если тяжело, сразу говори, не перенапрягайся, ладно?
— Да понял я.
— Вот и хорошо! Осталась последняя сцена, снимем — и сразу в Сеул. Завтра с утра график забит, отложили из-за съёмок, больше тянуть нельзя…
Шихён, слушая виноватое бормотание менеджера, открыл бутылку. Камбэк был на носу, и он знал, насколько плотным будет расписание. А после камбэка станет ещё в разы тяжелее.
Глотнув воды и представляя грядущий ад, он заметил Юн Инсу, выходящего после подготовки. Его макияж, более резкий, чем обычно, подчёркивал и без того острые черты лица. Сквозь гул голосов Шихён увидел, как к Инсу подбежал сотрудник и что-то передал.
Револьвер 38-го калибра, трёхдюймовый, новая модель.
Даже издалека Шихён сразу узнал его — такие часто мелькали у полицейских, что лезли напролом. Конечно, это был муляж, но выглядел он убедительно. Инсу, взяв револьвер, пару раз повертел его в руках, а затем небрежно сунул в задний карман и оглянулся, словно что-то искал. Их взгляды встретились. Даже на расстоянии его взгляд был пронзительным.
— Ли Шихён, готов? — спросил режиссёр, возившийся с камерой, заметив, что площадка приведена в порядок.
Это была последняя сцена дорамы — долгая и значимая.
Море, темнеющее с закатом, словно сбрасывало дневную маску, обнажая свою истинную суть.
«Который час?» — мелькнула у Чжихана бессмысленная мысль, но он тут же опустил взгляд и замолчал. Голубые волны становились всё темнее, закат медленно угасал, стирая границы между днём и ночью. Тишина окружала его, и в этом слишком влажном месте он был один. Утёс, граничащий с морем, уходил в бесконечность. Без единого барьера, открытый всем ветрам пейзаж казался опасно хрупким. На экране мелькнул профиль мужчины с бесстрастным лицом.
— Хорошо, что пришёл.
Шелест. Их взгляды встретились. Пак Чжихан обернулся и заговорил, и камера тут же приблизила лицо Инху — бесстрастное, с усталостью, резче обычного. Наверное, он мчался сюда без сна, терзаемый гневом или тревогой за Чжуа, потеряв всякий покой.
Порыв морского ветра хлестнул по лицу. Чжихан, слегка откинув растрепавшиеся волосы, полностью повернулся — его лицо было мрачным. Силуэт мужчины на фоне заката мягко отпечатался на экране. Инху, стиснув зубы, больше не в силах сдерживаться, резко выпалил:
— Хватит. С тобой покончено.
— …
— Где Чжуа?
Скажи только это, Пак Чжихан.
Его голос, твёрдый, будто сдерживающий бурю эмоций, разрезал тишину. Бессмысленный взгляд скользнул по сторонам. Тёмные, непроницаемые глаза. Бледный Пак Чжихан, в отличие от привычного, смотрел молча, с непостижимым выражением. Даже когда Инху, раздражённый его молчанием, слегка нахмурился, ничего не изменилось.
Обычно в такой момент Чжихан выдал бы одну из своих язвительных фраз, но его губы оставались сомкнуты. На красивом лице не отражалось ничего — словно у марионетки с обрезанными нитями.
Почему ты стал таким?
Невольный вопрос ослабил хватку пальцев. Хоть он и знал, что всё давно разрушено безвозвратно, перед глазами всплывали образы прошлого. Тесная школа, ослепляющий свет на крыше и…
Белое лицо, смотрящее на него.
Лицо Пак Чжихана, моложе, чем сейчас, было одновременно чужим и знакомым.
В юности они, в одинаковых голубых формах, часто сталкивались на крыше. Без договорённостей, но каждый раз в одном и том же месте. Это было забавно, но не раздражало. Пак Чжихан всегда молчал, как и Ким Инху. Они просто были рядом, а потом расходились, когда приходило время. Без общих интересов, без точек соприкосновения — бессмысленные отношения. Чжихан и тогда держался особняком, окружённый холодной аурой, а Инху был новеньким, только что переведённым.
В те дни, когда гомон толпы душил, они, не любившие многолюдья, выбирали одни и те же укромные уголки, и встречи становились неизбежными. Со временем лица становились знакомыми, и первым заговорил Инху.
— Ты куришь?
Заметив уголок пачки, торчащий из кармана формы, он спросил, и Чжихан, стоявший у перил, медленно повернул голову. Его тёмные глаза внимательно посмотрели на Инху, а затем он коротко кивнул и, вытащив сигарету, небрежно предложил её.
— Я не курю, — спокойно ответил Инху.
Чжихан, уже поднёсший сигарету к губам, уронил её. Подняв взгляд, он с подозрением уставился на Инху. Тот знал, почему: сам Инху считал, что выглядит как хулиган, и за свою манеру держаться уже не раз получал по затылку. Раздражённый, он буркнул:
— Чего пялишься, будущий пациент онколога?
Ха.
Чжихан коротко выдохнул и посмотрел на него. На фоне заката его обычно бесстрастное лицо озарилось удивлением. Уголки губ приподнялись, и его улыбка, впервые увиденная Инху, была неожиданно искренней, почти детской, будто вся его холодность была ложью. Ветер пронёсся мимо, а издалека донёсся звонок, возвещающий начало урока, — как эхо прошлого.
— Не смейся.
Время, ставшее таким далёким. Инху ворчал, но Чжихан ещё долго не мог остановиться, и в итоге Инху, поддавшись, тоже рассмеялся.
Так, ничего ещё не зная, они сблизились.
— Ким Инху.
Очнувшись от воспоминаний, Инху поднял взгляд. Перед ним стоял уже взрослый Пак Чжихан — тот, каким он стал.
Двух школьников в форме больше не существовало. Здесь остались лишь беглец, пропитанный ненавистью и злобой, и преследователь, гнавшийся за ним. Назад пути не было. Медленно потянувшись к заднему карману, Инху без колебаний вытащил оружие. Холодный металл блеснул, и чёрное дуло точно нацелилось на Чжихана.
— Говори. Зачем ты меня сюда позвал? Почему похитил Чжуа?
Узнав, что Чжуа похитили, пока он выслеживал Чжихана после его падения, Инху почувствовал, как сердце остановилось. Мир погрузился во тьму, кровь застыла, а горло пересохло. Когда позвонил Чжихан, Инху, стиснув зубы, пытался сохранить рассудок.
С незнакомого номера раздался знакомый голос — ровный, без эмоций. Не сказав ничего лишнего, Чжихан назвал место, о котором Инху никогда не слышал, добавил, что ждёт с Чжуа, и отключился. После этого Инху мчался сюда как одержимый.
Чжихан, глядя на направленное на него дуло, не дрогнул.
Скользнув по нему равнодушным взглядом, он медленно разомкнул губы:
— Потому что иначе ты бы не пришёл.
…