23 « что-то новое внутри меня»
Дни тянулись медленно, как вязкий мёд на стенках чайной чашки. Казалось бы, после всей боли и страха, жизнь наконец решила отпустить их. Но на самом деле она только затаилась — как кошка, готовая прыгнуть. Дом был тише, чем обычно. Тише — но и спокойнее.
После ссоры с Эктором, после ревности и обид, Кэйтрин и Ламин начали восстанавливаться. Как после большого пожара: когда стены ещё тёплые, и пахнет гарью, но ты всё равно берёшь кисть и начинаешь закрашивать следы. Словами. Взглядами. Прикосновениями.
Они оба были осторожны. Словно учились любить заново.
---
Однажды утром Кэйтрин стояла на кухне, закутавшись в мягкий серый кардиган. Чашка кофе стояла перед ней, но она даже не глотнула — просто держала её ладонями, как будто в ней был не напиток, а тепло. Ламин готовил завтрак для Феликса — омлет с сыром и ломтик хлеба, вырезанный в форме сердечка.
— Ты в порядке? — спросил он, взглянув на неё поверх плеча.
Она кивнула.
— Просто ещё не проснулась.
Он подошёл ближе, поцеловал её в висок.
— Сегодня день солнечный. Может, съездим к морю после обеда? Ты, я и Феликс. Он всё спрашивает, когда снова будет пляж.
Она улыбнулась, но что-то в её лице оставалось напряжённым. Он это почувствовал — но не стал давить.
---
Первый раз она почувствовала странное головокружение ещё неделю назад, когда снималась для небольшой кампании нового косметического бренда. Стоя под софитами, она на секунду закрыла глаза — и почувствовала, как подкашиваются колени. Тогда она списала всё на усталость. Недосып. Перенапряжение.
Но потом появилось ещё кое-что: странная, невыносимая реакция на запах кофе. Её любимый, с корицей и молоком, вдруг начал вызывать приступ тошноты.
Потом — необъяснимая чувствительность. Она расплакалась на детской песенке, которую пел Феликс, расстроилась, когда Ламин забыл купить йогурт. Всё это казалось мелочами… но в глубине души она знала — это не просто гормоны стресса.
Ванную она закрыла на защёлку. Села на край ванны, держа в руках коробку с тестами. Пальцы дрожали, как будто она впервые держала нечто столь хрупкое.
Она читала инструкции, как будто не знала, как это делается. Как будто в её жизни не было одного положительного теста уже три года назад.
Тогда это было неожиданностью. Сейчас — тоже. Но совсем по-другому.
— Господи, — прошептала она, глядя на две чёткие полоски спустя три долгие минуты. — Я…
Мир на секунду поплыл. Она села на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Там, внутри неё, была жизнь. Его жизнь. Их вторая попытка.
---
Вечером она ходила как в тумане. Наблюдала, как Ламин разминается перед тренировкой — прямо на полу в гостиной. Феликс рядом повторял за ним, пытаясь встать в «позу супергероя».
— Мама, смотри! Я — Бэтмен! — гордо сказал он, расправив руки в стороны.
— А я — Папамен, — засмеялся Ламин, подхватывая сына и крутя его в воздухе.
Кэйтрин улыбалась, но в глубине сердца всё щемило.
Он только начал возвращаться. Его карьера — как тонкий лёд, хрупкий. Его тело — только-только снова стало его. Сказать ему сейчас? Рисковать, что он воспримет это как давление? Как новый страх?
Она не могла.
---
Ночью, лёжа в постели, она не могла уснуть. Он дышал ровно, спокойно. Его рука была на её талии, и это было тепло, родное. Но внутри неё всё бурлило.
Она осторожно взяла блокнот. Старый, потрёпанный, тот самый, в котором записывала идеи для постов, съёмок, фотосессий. Открыла чистую страницу.
"Я боюсь тебе сказать. Боюсь, что ты испугаешься. Боюсь, что это тебя остановит. Ты только начал жить заново. А я… я снова ношу в себе что-то от тебя. Я люблю тебя. И этого малыша тоже. Но, пожалуйста, будь готов. Я не хочу, чтобы он стал для тебя новой болью. Пусть он будет началом новой радости."
Она не закрыла блокнот. Просто оставила его на тумбочке. Завтра — может быть. Не сейчас.
---
На следующий день они поехали в парк. На улице было тепло. Ламин держал Феликса за руку, а она шла чуть позади, фотографируя их на телефон. Феликс, в своей яркой синей курточке, с восторгом ловил листья, которые сдувало с деревьев. Ламин в шапке и спортивном свитшоте выглядел снова как тот парень, в которого она влюбилась. И даже ещё лучше — потому что теперь он был отцом. Настоящим, преданным, нежным.
Они ели мороженое. Кэйтрин — фруктовый сорбет, стараясь скрыть, что её тошнит от одного только вида шоколада. Ламин не замечал. Он был весь в сыне.
— Мам, а ты знаешь, что у меня в животе живёт динозаврик? — серьёзно сообщил Феликс.
— Правда? — засмеялась она. — А как он туда попал?
— Я его проглотил. Он будет драться с брокколи!
Она смотрела на сына — и думала, что совсем скоро у него будет брат или сестра. И он, наверное, будет самым весёлым и заботливым старшим братом на свете.
А потом она посмотрела на Ламина. Он поймал её взгляд и подмигнул.
— Ты странная сегодня, — сказал он, когда они шли обратно. — Такая тёплая, как будто светишься.
Она чуть замерла.
— Ты так считаешь?
— Угу. Как будто внутри у тебя что-то… живое.
Он не знал, насколько был прав.
---
Вечером она почти решилась. Они сидели на диване, Феликс уже спал. На экране телевизора шёл какой-то фильм, но никто из них не смотрел. Ламин гладил её волосы. Она чувствовала, как сердце стучит слишком громко.
— Ламин, я хотела…
— Что-то случилось? — спросил он, посмотрев на неё.
Она замялась. Слова застряли в горле.
— Нет… я просто… скучала по нам.
Он улыбнулся.
— Я тоже.
---
Позже она снова открыла блокнот и приписала:
" Я почти сказала тебе сегодня. Почти. Но ты смотрел на меня с такой радостью, что я не смогла разрушить этот момент. Пусть ещё немного — пусть я поживу с этим одна. Пока внутри не станет чуть тише."
---
Но тишина не наступала.
С каждым утром ей становилось всё труднее молчать. Живот ещё был плоским, но грудь уже отдавала тяжестью. Запахи сводили с ума. Настроение менялось как ветер. Феликс спрашивал, почему мама такая уставшая, а Ламин смотрел всё внимательнее.
Её тайна росла вместе с ней. Но вместе с тайной росло и желание быть честной. Перед ним. Перед собой. Перед новой жизнью, которая уже начала стучать в её сердце.
Она знала — очень скоро ей придётся заговорить.
Но пока — она держала ладонь на животе и чувствовала, как внутри загорается маленькое пламя.
И это пламя было её надеждой.