Побочная

— Если так подумать, жизнь Атанасии не так плоха. Она жила в красивом дворце, ей не нужно работать, убираться во дворце. Была бы она поумнее, возможно, закончила бы лучше, — рассуждала Ати, пока рисовала цветы, которые увидела недавно на лугу.

— Но она любила отца и сестру. Для ребенка это нормально, — привычно защищая оригинальную Атанасию, сказала я.

— Она была слишком наивна, — фыркнула сестра.

С этим я не могла поспорить.

На листочке девочки были нарисованы красные и синие цветы. Она рассказала, что недавно на прогулке наткнулась на никому не нужный дворец. В нем никого не было, хотя он был чистый, и Атанасия предложила возобновить наши пробежки по ночам.

Кстати, Лили навела в Рубиновом дворце порядок. Она разругалась с главной горничной и стала пристально следить за всеми служанками. Правда, все награбленное вернуть не удалось, но зато осталось то, что стащить не успели... То, что стащим мы. Я хихикнула от своих мыслей.

Атанасия посмотрела на меня, но ничего не сказала.

На моём листочке был нарисован мой собственный сон, только в детской версии. Синее небо с оставленными незакрашенными точками — это звёзды. В углу я нарисовала высокий обрыв, но не нарисовала острые скалы под ним, о которые я и разбилась в своем сне, когда Клод столкнул меня.

Хааа...

Мы не раз разговаривали с сестрой про нашего отца и двоюродную сестру. Дочь брата Клода... Клод в моих глазах стал самым настоящим злодеем, но что-то не давало мне ненавидеть его и бояться. У меня в голове не укладывалось, как можно быть настолько жестоким и холодным человеком. Он даже убил свою родную дочь в оригинальной истории, и кто может гарантировать, что в этой истории не убьет двоих дочерей, едва увидит? Я старалась не думать, что в девять лет наша с Атанасией жизнь может закончиться. Если оригинал изменился, когда родилась я, возможно ли, что жестокость нашего отца увеличилась вдвое? Логично, или во мне говорит страх?..

— Подарю его Лили, — пробормотала Атанасия.

Хм?

Я наблюдала, как девочка, закончив раскрашивать листочек на синем цвете, подписывает в верхнем правом углу «Для Лили». Я испытала то тревожное чувство, которое преследует меня уже два года. Я знала, что Лили любит нас обеих, однако... Атанасия родная этому миру. Я — побочная.

— Я тоже подарю ей, — сестра удивилась, но ничего не сказала.

Я перевернула листок и подписала в углу «Для Лили». Мы встали, собрали карандаши в подставку, чистые листы в стопку, а наши рисунки взяла Атанасия. Я оставила все на столе, и мы пошли на поиски нашей няни.

Лили нашлась в кухне, она наблюдала за поварами и их помощниками. Столовое серебро тоже воровали, и Лили тщательно контролировала почти все, что происходит во дворце, при этом успевая уделять время нам. Не знаю, как у нее это получается.

— Лили, Лили, — Атанасия подбежала к девушке и подняла вверх наши рисунки. — Мы с Амби нарисовали это и хотим подарить тебе! Угадай, какой из них мой!

— О, принцессы, они замечательные! — наша няня ярко улыбнулась, а затем приложила пальчик к подбородку. — Даже не знаю... Кажется, я догадалась! Цветы нарисовала принцесса Атанасия, а звёздное небо — принцесса Амброуз...

Ее голос затих, когда она увидела надпись на рисунке Ати. Перевернув мой листок, она увидела точно такую же.

— Бог мой, принцессы...

О нет, я должна была догадаться!

Конечно же, даже в этом мире, магическом, пятилетний ребенок не может так хорошо разговаривать и не может научиться писать, если только его специально не учили!

И да, мы попали, поняла я, когда Лили взялась за наше обучение. Лили и ещё какие-то люди, которых я не хотела видеть... Потому что они учили меня тому, что я и так знала! Я не обладаю таким актерским талантом, как Ати!

Но с одной стороны нам повезло. Так как мы — нелюбимые дети, единственный родитель не следит за нами и не интересуется нами. Так что никто не сообщал ему, что его дочери гении. И мы могли избежать внимания отца-убийцы. Слава богу.

***

— Сладких снова, принцессы, — Лили по очереди поцеловала нас в щеки, поправила одеяло и вышла из комнаты.

Привязанные к ногам мешочки придавливали к кровати. Слабенькое детское тельце не хотело вообще шевелиться, но мне пришлось встать.

«Быстро, быстро, быстро...» — думала я, следуя за Атанасией. Она показывала дорогу.

— Ати, стой! — я схватила сестру за руку и остановила ее. — Во дворце прятать опасно, ты же говорила, что он чистый, значит, его прибирают. Горничные могут найти.

— Ты права... — мы тяжело дышали.

— Давай снова найдем дерево. Я сделаю зазубринку.

— А если поранишься, как тогда?

— Ну я же уже придумала отговорку. Скажу, что упала, — я потянула сестру к дереву.

Подходящее мы нашли. Вокруг этого дерева росли кусты, достаточно густые. Если присесть, нас не будет видно, а мешочки тем более. И кому придет в голову смотреть, если ли что-нибудь за кустами.

— У нас нет лопатки, давай оставим их так, вернёмся завтра.

— Угу, — устало выдохнула я, выкинув камень, которым делала зазубринку.

И снова забег. Я уже забыла, какой это адреналин — прятать ценности ночью, опасаясь, что тебя могут заметить.

Мы совершали забег ещё несколько раз. Если вспомнить, мы спрятали около десяти мешочков, денег, которые мы сможем получить за эти ценности, нам должно хватить на несколько лет. Шиковать не удастся, но не надо будет волноваться о пропитании и уплаты налога.

Перед сном Атанасия сказала, что сегодня сходит одна. Я несколько раз спрашивала, уверена ли она в своем желании, на что она отвечала, что осталось отнести всего один мешочек, мне нет смысла идти с ней. Я согласилась, но... Мне было тревожно за нее. Надеюсь, с ней все будет хорошо.