Лабиринт - ломает
Дождь в Глэйде не утихал.
Он стучал по крышам бараков, по листьям деревьев на Поляне, по лужам, превратившим землю в хлюпающее месиво. Непрерывный, монотонный гул заполнял ночь, как назойливое насекомое в ухе. Для меня этот звук был пыткой. Он не успокаивал – он нервировал. Каждая капля, ударяющая о жесть, отзывалась эхом в моей нервной системе, мешая собрать мысли в кучу.
Я сидела под узким навесом у стены Хомстеда, поджав колени к груди. Спиной к бревнам, лицом к черной Поляне. Тереза спала в нашей комнате, измученная событиями дня и, возможно, снотворным от Клинта. Но меня сон не брал. Мокрая рубаха, которую я так и не сменила (сухой просто не было), холодным саваном висела на мне. Под тканью, в районе живота, все еще чувствовалось легкое жжение – напоминание о Спринге, о Лине. Видел ли Ньют? Точно видел. Мысль проносилась снова и снова, вызывая волну стыда и гнева.
А потом крутились мысли о Томасе. «Один из них». Слова Алби, как нож, вонзились в хрупкое доверие, которая начала было плестись в Глэйде. Что это значило? Правда? Ложь, порожденная лихорадкой и болью? И если правда… что теперь? Забыть явно нельзя, но молчать – придется. Ради чего? Ради шаткого мира Глэйда, который и так трещал по швам. А еще ради Ньюта, который молча опустился на сырую землю рядом со мной.
Он долго молчал, глядя в ту же темноту, что и я. На его лице читалась усталость, глубокая, как трещины в стенах лабиринта. Казалось, он собирался с мыслями, с силами.
– Я был почти одним из первых, София, – начал он вдруг, все еще не глядя на меня. Его взгляд был прикован к темному силуэту башни, едва видной сквозь завесу дождя. – Попал сюда… кажется, через полгода или год после первого. Помню лифт. И эту… Поляну. Только бараки, Врата… и мы. Горстка напуганных пацанов, не помнящих ничего, кроме имени.
Он сделал паузу, сглотнув. Я не шевелилась, но слушала, затаив дыхание.
– Первым лидером был… Ник. Сильный и громкий, – Ньют слабо улыбнулся в темноте, – Но Лабиринт… он ломает. Ник не выдержал. Когда не вернулись двое… он просто вышел в Лабиринт на рассвете и не вернулся.
Шум дождя заполнил паузу. Я представила это: пустой Глэйд, горстка потерянных мальчишек, ужас, исходящий от Дверей, и лидер, сломавшийся под грузом.
– Потом был Джордж. Умнее и осторожнее Ника. Он начал вести первые карты и организовал Дозор. – Ньют потер лоб. – Но он боялся. Боялся всего: боялся отпускать Бегунов далеко, боялся рисковать. Однажды утром мы нашли его… в лесу. Он… не выдержал давления и своих внутренних страхов.
Я почувствовала, как холод под кожей сковывает меня сильнее мокрой рубахи. История Глэйда, рассказанная тихим голосом Ньюта в ночи, была мрачнее, чем я думала. Не просто борьба с Гриверами. Борьба с отчаянием, сломом, с грузом ответственности, под которым ломались сильные и умные.
– Потом мы выбрали Алби, – Ньют произнес это просто, но в голосе слышалась горечь. – Он… мог видеть картину целиком. Планировать, находить лазейки. Мы улучшили плантации, расширили карты, нашли стабильные маршруты, создали Кодекс, чтобы хоть как-то удержать хаос. Но каждый изгнанник… каждый крик в ночи от кошмара… они остаются здесь. – он ткнул себя по груди. – Навсегда.
Он замолчал. Дождь продолжал свой бесконечный стук. Я смотрела на его профиль в темноте. Он… объяснял и показывал свою ношу. Но почему? Пока было не понятно.
– Так было легче. Намного. – продолжил Ньют, его голос немного оживился. – Пока…
Он не договорил, но я поняла, что он имел ввиду. Пока не пришел Томас, пока не пришла я и Тереза. Пока Алби не вспомнил свое прошлое и страшную правду.
Ньют наконец повернул голову и посмотрел на меня.
– Иногда, София, – сказал он очень тихо, так что слова едва пробивались сквозь шум дождя, – чтобы удержать стену от падения, нужно молчать. Даже если правда рвется наружу. Даже если это… несправедливо. – он снова посмотрел в темноту. – Это не навсегда. Но сейчас… сейчас нужно молчать.
Он не ждал ответа. Просто сидел рядом, разделяя со мной мокрую ночь и тяжесть невысказанных тайн. Шум дождя все еще нервировал, но теперь в нем был другой ритм. Ритм чужой боли, которая вдруг стала немного… понятнее. Я разжала руки, которые инстинктивно сжимали колени. Я не сказала ничего. Просто слушала. Именно это и нужно было Ньюту.
Ньют перевел взгляд в темноту, его пальцы нервно перебирали складки ткани на колене. Казалось, он взвешивал что-то на невидимых весах: сказать или оставить при себе. Потом он тихо вздохнул.
– Знаешь… Я ужасно боялся. – начал он снова, голос его был чуть ниже, как будто слова давались тяжелее прежних. – Еще напрягало что памяти не было, но внутри… Дыра. Словно у меня отобрали что-то важное. Родное.
Я слегка повернула голову, чтобы лучше видеть его профиль в темноте.
– Я не мог принять это. Не мог смириться с утратой, о которой даже не помнил. Она съедала меня изнутри.
Он сжал руки в кулаки.
– Я просто сдался. Как последний трус. – его голос прозвучал стыдливо, остро и живо, даже спустя столько времени. – Я прокрался в Лабиринт на рассвете, когда Врата только открылись. Нашел самую высокую стену, которую только смог и хотел покончить с собой. – он замолчал, сглатывая подступивший в горле ком. Продолжил через пару секунд, перебирая пальцы на руках. – Я спрыгнул. Но зацепился за плющ. – блондин усмехнулся. – Сломал ногу в трех разных местах. – он резко провел рукой по лицу, и непроизвольно потер левую лодыжку, жест, ставший привычкой за годы хромоты.
Я не дышала. Я видела это словно наяву: высокие стены, лианы, падающего мальчика. Слышала хруст его ломающейся ноги. Мои собственные шрамы – и внешние, и душевные – отозвались тупой болью.
– Еще и на землю шлепнулся потом… Но пришел Минхо. – на лице Ньюта, мелькнуло что-то вроде горькой нежности. – Пошел на утренний пробег и нашел меня. И как он орал, София… Боже, как он орал. – Ньют слабо усмехнулся, – Обливал меня грязью последней. Называл трусом, идиотом, предателем… все, что приходило в его бешеную голову. Но при этом… он волок меня на себе. Через пол-лабиринта в Глэйд.
Он замолчал на несколько секунд и потом продолжил.
– Клинт и Джефф… – Ньют покачал головой, его голос стал суше. – Они не знали, что делать. Я сломал ногу в трех местах одновременно. Но здесь медицина… ты сама видела. – он махнул рукой в сторону медпункта, скрытого завесой дождя. – Бинтовали как умели. Дали какую-то вонючую настойку от боли. И сказали: если выживешь – будешь хромать. Если не выживешь… ну, такова жизнь в Глэйде.
Он выпрямил ногу перед собой, словно проверяя, работает ли она.
– Зажило довольно криво, но хожу… – Ньют обратно притянул ногу к себе. – Иногда бегаю, но если перенапрягаю, начинает ныть. – он посмотрел на меня, – Так я стал тем, кто думает, кто строит планы, кто сидит в тылу и посылает других в Лабиринт, кто несет груз решений… и падений других.
Его слова повисли в воздухе, смешавшись с шумом дождя. Он рассказал мне не просто о сломанной ноге. Он рассказал о своем собственном провале, о моменте слабости, о том, как его спасла ярость и преданность друга, которого он чуть не подвел. Он показал мне корень своей хромоты – физической и, возможно, душевной. И корень его нынешней позиции – лидера, который знает цену ошибке и цену спасения.
Мы так и остались сидеть там, а я не сказала ни слова.