«Код доступа»
Три дня. Три бесконечных, тягучих дня тянулись для Эли, словно залитые свинцом. Каждое утро она просыпалась с тяжестью в груди, а каждый вечер засыпала с ощущением пустоты, которая только нарастала. Телефон лежал рядом, вибрировал от уведомлений, но она не отвечала. Ваня писал. Безостановочно. Сообщения складывались в длинную цепочку, каждое из них было пронизано отчаянием, надеждой, мольбой. Но Эля не могла, не смела открыть их. Страх, липкий и всеобъемлющий, парализовал её. Страх снова испытать ту боль, которая едва не разорвала её на части, когда она думала, что потеряла его навсегда. Страх увидеть его раненым, страх того, что она сделала, и того, что она могла бы сказать.
Но на исходе третьего дня что-то сломалось внутри неё. Она больше не могла дышать этой удушающей тишиной. Отчаяние достигло своего пика, и оно, парадоксальным образом, стало её силой. Единственное, что казалось важным – это увидеть его, узнать, что с ним.
С трясущимися руками, словно погружаясь в ледяную воду, Эля открыла диалог с Каролиной. Её глаза быстро пробежали по строкам, пока не нашли заветный адрес. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая звуки города. Она скопировала его, пальцы едва не дрожали, и тут же вызвала такси. Обратного пути не было.
Дорога казалась бесконечной пыткой. Каждая минута в пути превращалась в час, каждый светофор – в вечность. Мимо проносились незнакомые здания, смазанные дождем, но Эля ничего не видела, кроме собственного внутреннего хаоса. "Что, если он не захочет меня видеть? Что, если я приеду, а он прогонит? Что, если это всё зря, и мы уже никогда не будем прежними?" – вопросы безжалостно стучали в её голове.
Наконец, такси остановилось у неприметного дома. Эля вышла, её ноги казались ватными. Вдохнула глубоко, пытаясь успокоить бешеное сердце, но оно продолжало стучать в груди, как пойманная птица. Поднявшись по лестнице, она остановилась перед нужной дверью. Тишина давила, за ней, казалось, скрывалась целая бездна невысказанных слов. Рука медленно поднялась, её пальцы дрожали, когда она, наконец, постучала. Не один раз, а несколько, с нарастающей силой, словно пытаясь выбить из себя последние крохи сомнений.
Дверь скрипнула и медленно отворилась. За ней стоял Ваня.
Эля ахнула. Он был худым, болезненно осунувшимся, его скулы резко выступали, а под глазами залегли темные круги. Взгляд, когда он её увидел, был пустым, но в то же время в нем вспыхнуло такое облегчение, такая отчаянная надежда, что оно буквально пронзило Элю. И тогда она увидела его – тонкий, неровный шрам на колене, который, казалось, тянулся через всю его ногу, зловещее напоминание о боли, которую он перенёс. Её сердце сжалось до невыносимой боли, до ощущения, что оно сейчас расколется на тысячу осколков.
— Эля… — Его голос был хриплым, ломающимся, словно он долго не говорил, или только что сдерживал рыдания.
Без слов. Без единой мысли о том, что должно быть, что прилично. Эля сделала шаг вперед, сокращая расстояние, которое казалось непреодолимым. И они сразу же обнялись. Это был не просто поцелуй, это был жадный, отчаянный, полный слез поцелуй — глоток воздуха, которого им обоим так не хватало. Их губы жадно искали друг друга, руки крепко обнимали, словно боясь, что этот момент исчезнет, что всё это лишь сон. Они обнимались так долго, вцепившись друг в друга, словно потерянные души, наконец нашедшие путь домой.
Они сели на диван в небольшой, скромной гостиной, погруженной в полумрак. Свет был приглушенным, и это создавало ощущение интимности, словно они были единственными людьми во всём мире. Наступила тишина, тяжёлая, но полная невысказанного. Ваня всё ещё держал её руку, поглаживая большим пальцем её ладонь.
— Я… я так рад, что ты пришла, Эля, — начал он, его голос всё ещё дрожал, и он с трудом удерживал слёзы. — Я… я расторг контракт. Все, что я строил годами… это было… ничто. Пустота. Чтобы быть с тобой. Это было единственное, что имело смысл. Каждый день без тебя… я думал, что сойду с ума. Моя мечта, моя карьера… они стали бессмысленными без тебя рядом. Мне стало так безразлично, что с ними будет.
Эля посмотрела на него, слёзы уже наворачивались на глаза, но она моргнула, пытаясь сдержать их.
— А колено? Что с коленом? — тихо спросила она, нежно касаясь шрама, который казался таким огромным и болезненным.
Ваня кивнул, его взгляд стал отстраненным, словно он вспоминал пережитое. — Всё обошлось, чудесным образом. Я смогу снова играть. Но уже не в Лос-Анджелесе. Не имеет значения, где, главное — что я могу. — Он посмотрел на неё, и в его глазах появилась глубокая, пронзительная боль. — Я… я не мог забыть тебя. Весь этот месяц… он был адом. Каждое утро, каждый вечер… Я думал только о тебе. О том, как я всё испортил. О том, что я, возможно, потерял тебя навсегда. Я не спал. Почти не ел. Единственное, что я чувствовал, — это эта ноющая боль, которая была хуже любой физической травмы.
Его слова открыли шлюзы её собственной боли. Она глубоко вдохнула, пытаясь собраться, но дрожь в голосе выдавала её.
— А я… — начала Эля, её голос прерывался, слёзы текли по щекам. — Я позвонила тебе в больницу, когда узнала о травме… Хотела поддержать. А ответил твой агент. Он сказал… он сказал, что я тебе не нужна. Сказал, что я только отвлекаю тебя от карьеры, от твоей мечты… — Она задохнулась, пытаясь сдержать рыдание. — Мне было так больно. Я думала, что ты на самом деле этого не хочешь. Что я для тебя лишь обуза. Я… я так и не выбросила браслет, который ты подарил. Хранила его под подушкой… Каждый день прикасалась к нему, как к последней надежде. Весь этот месяц я переживала так, что не могла дышать. Каждую ночь мне снились кошмары, а днём я ходила, как тень. Думала, что ты забыл меня. Что я потеряла тебя навсегда.
В этот момент, когда они делились своими самыми глубокими страхами и болью, слёзы хлынули из их глаз, беззвучно, но обильно. Они плакали в темноте, их руки всё ещё были крепко сплетены, даря друг другу единственное возможное утешение. Это были слёзы облегчения от того, что они снова вместе, слёзы утраты того, что они пережили порознь, и слёзы вновь обретённой, хрупкой надежды. Они плакали над своими разбитыми мечтами, над потерянным временем, над всей той болью, что держали в себе. И в этом общем горе, в этом соленом потоке, они находили друг в друге свой маяк, свой единственный берег в Городе без берегов.