«Последний день весны»
Воздух в кафе пах солью и воспоминаниями. Эля помнила каждую трещинку на этих стенах — они были частью её детства. Когда-то «Прилив» называли «магнолиевой сказкой»: мама сажала у входа кусты с белоснежными цветами, а папа мастерил столики из старой лодки. Тогда, в семь лет, Эля верила, что кафе — центр вселенной. Здесь ей дарили игрушки из Парижа, учили печь круассаны, а по вечерам родители танцевали под пластинки Азнавура. Потом мама ушла, забрав с собой магнолии в горшках и смех. Остались только выцветшие фото на стене и папины руки, которые вдруг стали дрожать, когда он наливал кофе.
Она провела ладонью по стойке, смахнув невидимую пыль. Завтра кафе снова откроется, как это бывало каждое лето последние пятнадцать лет. Эля знала ритуал наизусть: покрасить ставни в голубой, развесить гирлянды, спрятать зимнее меню с глинтвейном. Но сегодня, в последний день тишины, ей хотелось сбежать. В кармане фартука ждал билет на поезд — подарок Кати. «Ты же мечтала о ландшафтном дизайне!» — твердила подруга. Мечтала. Ещё бы. Эля до сих пор хранила альбом, где вместо лиц людей рисовала сады: розы, плетистые гортензии, арки из жасмина. Но после школы она осталась — папа постарел, кафе еле держалось, а магнолии так и не зацвели снова.
— Эличка, холодильники проверила? — Отец высунулся из кухни, неся поднос с эклерами. Его фартук был испачкан шоколадом, как в те дни, когда мама ещё смеялась над его «кулинарным творчеством».
— Да, — соврала она. В углу холодильника лежал засохший букет — прошлогодний подарок Кати. Эля не решалась его выбросить: ромашки напоминали те, что мама вплетала ей в волосы.
Отец поставил эклеры на столик у окна и взглянул на доску с меню:
— Опять рисуешь? Могла бы в художники пойти...
— Это просто завитушки, — буркнула она, заштриховывая букву «О» в слове «капучино». На самом деле, между строчек прятались стебли и бутоны — бессознательная привычка.
Он вздохнул, достал из кармана леденец в форме ракушки (их продавали туристам) и положил рядом:
— Для вдохновения.
Когда он ушёл, Эля развернула конфету и сунула в рот. Сахарный вкус вернул её в день семилетия: мама в платье с магнолиями, торт в виде замка, папа, запускающий воздушного змея на пляже. А потом... чемодан на колёсиках, хлопок дверью, тишина. Она сломала тогда все карандаши в альбоме.
К вечеру ветер принёс дождь. Эля вышла на крыльцо, завернувшись в папин свитер, и села на ступеньки. На песке у входа рос одинокий ирис — она посадила его в четырнадцать лет, тайком взяв луковицу из городского парка. Фиолетовый лепесток дрожал под каплями, словно пытался удержать уходящее солнце.
— Красивый, — сказал за её спиной папа, подавая кружку какао. — Твоя мама... она тоже любила ирисы.
Эля кивнула, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Она знала. Помнила. Мама носила засохший цветок в кошельке как талисман. Теперь ирис стал её молчаливым вопросом к миру: «Может, и я когда-нибудь перестану бояться расти?»
— Завтра будет много работы, — пробормотал папа, гладя её по голове, как в детстве. — Иди спать.
Но она осталась, пока дождь не смыл следы на песке. Утром кафе откроется. Завтрак, улыбки гостям, беготня с подносами. А ирис... ирис выстоит. Как и она.