Глава 3. Двери
Диляра стоит босиком и в одной ночнушке посреди прохладного коридора. Ослабшей после сна рукой она пытается удержать телефонную трубку, которая сейчас кажется непосильной гирей. Веки закрыты, а в самое ухо звучит мамин голос, чересчур громкий и требовательный:
- Никаких завтраков, у меня нет времени ждать!
- Ладно, - мямлит Диляра. - Ещё раз, что нужно принести?
- Ну только что сказала! В зале. На тумбочке. Лежит стопочка бумаг, - с раздражением в голосе повторяет мама. - Положишь в сумку и принесёшь мне в кабинет. Услышала?
- Угу.
- Всё, дава...
Диляра пытается положить трубку на ощупь. Промахивается, стучит ею по аппарату. Со второй попытки попадает на рычаг и открывает глаза.
Каникулы. Она мечтала проснуться в десять, хорошенько выспавшись, а потом завтракать в зале бутербродами с маслом и сыром, запивая их горячим какао под новогодний фильм.
И весь день блаженно, с чистой совестью, бездельничать.
Но вместо этого она первым делом тянется к трюмо. Берёт расчёску и, пару раз лениво проведя ею по волосам, намечает пробор. Затем плетётся в ванную, переступает с ноги на ногу на ледяной плитке и обдаёт лицо водой, смывая остатки сна.
В комнате Диляра натягивает первые попавшиеся в шкафу штаны и водолазку, о чём моментально жалеет - колючий воротник стягивает горло. Она кривится, оттягивая ткань.
Взяв в зале бумаги, будь они прокляты, Диляра возвращается в коридор. Складывает их пополам, пихает в сумку, присаживается на корточки и вяло влезает в сапоги. Надевает пальто, платок, и выходит.
Мороз окончательно взбадривает, когда она оказывается на улице, а солнце слепит прямо в глаза, отражаясь от сугробов. Диляра щурится, отходя от подъезда. Во дворе ни души. Ни единого школьника.
«Конечно, кто в здравом уме выйдет на улицу в такую рань», - думает она и зло пинает снег под ногами, будто он всему виной.
***
Подходя к больнице, Диляра на ходу открывает сумку. Проверяет бумаги и, не глядя, на автомате тянется к дверной ручке. Но вместо холодного металла натыкается на что-то сухое и шершавое.
Бинты?
Она вскидывает взгляд.
Перед ней парень. Высокий, широкоплечий, в куртке нараспашку. На лоб съехала чёрно-красная шапка, под глазами тёмные круги. Вид помятый, будто его разбудили кулаками по роже, и перебинтованная кисть только подтверждает эту догадку.
Видимо, не у одной Диляры утро не задалось.
Он смотрит на их руки, на девушку, снова на руки. Молча убирает её ладонь со своей, открывает дверь и заходит внутрь, едва не задев Диляру плечом. Она на мгновение застывает на пороге, хлопая ресницами.
- Ну и парни нынче пошли. Хоть бы дверь девушке придержал, - переступает порог и следует за ним по душному вестибюлю.
Парень оборачивается, смеряет её взглядом и бросает через плечо:
- Сама придержишь. По сторонам нужно смотреть. Не серчай, - выделяет последнее слово, - девушка.
Не дожидаясь ответа, он прёт мимо гардероба. Диляра фыркает ему в спину. Ну и больно надо было.
Она на лету расстёгивает пуговицы и снимает пальто. Проводит рукой по волосам, приглаживая наэлектризованные пряди, и заталкивает платок в рукав. Движения расслабленные и уверенные - как у себя дома.
Кладёт одежду на деревянную стойку.
- Здрасьте, тёть Нин.
Гардеробщица не успевает сделать очередной глоток чая. Она торопливо отставляет гранёный стакан и вскакивает со стула.
- Ой, Диля! - всплескивает руками. На её губах расцветает искренняя улыбка, и прежнее раздражение Диляры вмиг испаряется. - Здрасьте-здрасьте. К маме пришла? - она забирает пальто, нащупывает петельку.
- Ага, - Диляра улыбается в ответ.
Из коридора доносится неразборчивый шум. Она даже ухом не ведёт - привыкла.
- Ну какая умница! - тётя Нина качает головой, любуясь ею, и отворачивается к вешалкам, ищет свободный крючок. - Ты почаще заходи, помогай маме! - кричит из глубины рядов.
Шум в коридоре всё ближе. Диляра беззвучно постукивает пальцами по дереву, ожидая возвращения женщины.
Раздаётся грохот ведра о кафель и плеск воды. Диляра любопытно поворачивает голову.
Грозная санитарка толкает того самого парня обратно в вестибюль, сопровождая каждый шаг ударом мокрой тряпки по спине.
- А ну пошёл! Пошёл, я сказала! - горланит она и замахивается на него шваброй. - Щас огребёшь у меня! Скотина!
Тот и не сопротивляется.
Он пытается стянуть куртку, ежесекундно оглядываясь на низенькую женщину и уворачиваясь от тряпки.
- Да понял я, понял!
Диляра лыбится во все тридцать два зуба. Из рядов одежды выходит тётя Нина и кладёт перед ней номерок.
- Что там? - спрашивает она, заметив реакцию девушки. Высовывается в окошко и громко ахает. - Молодой человек! Ну куда в куртке-то? Ты посмотри на него!
Парень останавливается возле гардероба, в двух метрах от санитарки.
- Не дай бог ты мне ещё раз на глаза попадёшься, - женщина грозит ему пальцем, тяжело дышит и сжимает губы, сдерживаясь от оскорблений. Уходит.
Он провожает её взглядом и поворачивается к гардеробщице, совершенно не замечая светящуюся от радости Диляру. Стягивает шапку и ерошит кудрявые волосы. Тётя Нина с укором забирает его куртку с мокрыми следами, вешает на крючок и молча отдаёт номерок. Он коротко кивает - то ли вместо «спасибо», то ли «извините» - и быстро удаляется.
- Дуракам закон не писан, - вздыхает тётя Нина.
- И не говорите, - поддакивает Диляра. - Ладно, я тоже пойду. Мама там, наверное, заждалась.
- Беги, конечно.
Диляра прячет номерок в задний карман штанов и направляется в коридор. С лица всё ещё не сходит слабая улыбка. Кто бы мог подумать, что этот нахал поднимет ей настроение.
Но стоит пройти чуть дальше, как улыбка постепенно сползает.
Впереди, у стены, слышатся приглушённые голоса и болезненное мычание, которое вот-вот перейдёт в рваные всхлипы. Диляра замедляется. На лавочке, свернувшись калачиком, лежит замызганный мелкий пацан. Обеими руками он держится за окровавленный затылок, пытаясь как можно больше прижаться к коленям. Лица не видно.
Над ним возвышаются две растерянные фигуры. Около их ног алеют свежие капли крови.
- Пиздец, день толком не начался, а уже отмудохали. Я так и не понял, чё случилось, Зима?
- Да это «Киноплёнка»... Пидоры, - вклинивается мелкий, опередив ответ Зимы.
- Чё ты сказал? - Зима резко склоняется над ним. - Больно взрослый, смотрю.
Он даёт ему лёгкий подзатыльник, прямо над раной. Этого хватает, чтобы пацан вскрикнул, зажмурился и ещё крепче вцепился в затылок. Диляра, нахмурившись, замирает.
Кудрявый толкает Зиму в плечо и разводит руками:
- Ты чё? Я тебе щас по шапке дам.
- Так я без шапки.
Кудрявый хватает его за шиворот и замахивается. Зима вмиг перехватывает его руки, сбрасывает их и отходит на полшага.
- Да успокойся, - ворчит он, поправляя свитер. - Не, а чё он... - указывает подбородком на мелкого.
Он покачивается, словно это поможет унять ноющую боль или утешит его. Переворачивается на другой бок, лицом к проходу, и бормочет что-то вроде извинений:
- Я больше так не буду, пацаны...
Пацаны переглядываются, и уже через секунду кудрявый вновь наседает на друга, продолжая выговаривать ему, но на тон ниже. В какой-то момент Зима чувствует чьё-то присутствие за спиной и замолкает. Кудрявый тоже.
Вахит резко оборачивается и сразу узнаёт девушку в метре от него. Та самая, которая несколько дней назад сделала ему замечание в автобусе.
- Опа-а, - протягивает он. Диляра даже не слышит. Стоит как вкопанная, уставившись на перекошенного мальчика. - А ты чё тут делаешь?
- А? - переспрашивает она и поднимает взгляд на парня. Узнав его, меняется в лице и роняет с ноткой пренебрежения: - А, это ты...
- Я. Ты какими судьбами здесь, манерная?
- Что с ним? - Диляра игнорирует вопрос, кивая на бедолагу-мальчика, который от боли готов уже на стену лезть.
- Попиздился, - невозмутимо встревает кудрявый, как будто это в порядке вещей.
Зыркнув на него, она скрещивает руки на груди.
- И вы его добить решили? Он же ребёнок!
- Пф-ф, ребёнок. Какой он ребёнок, ты посмотри на него, - кудрявый усмехается, прячет руки в карманы треников и глуше добавляет: - Сам на рожон полез.
Ни капли сочувствия. Ещё одно подтверждение в копилку Диляры, что мотальщики - зло.
Она смотрит на мальчишку. Ему от силы лет тринадцать. Интересно, а к девушкам они тоже так относятся?
- Ясно, - после долгой паузы отвечает Диляра.
И уходит. Торопящийся цокот её низких каблуков эхом разлетается по коридору.
- Погоди, ты так и не ответила! - Зима делает шаг вслед.
Кудрявый озадаченно выгибает бровь, переводя взгляд с друга на девушку.
- И не отвечу! В кабинет лучше бы завели, чем подзатыльники раздавать, - почти кричит Диляра, не оглядываясь.
- И чё это было? - спрашивает кудрявый, не отрываясь от неё.
- Хрен его знает. Забей, - отмахивается Зима.
- Нет, кто она? Вы знакомы?
- Нет. Турбо, забей, - недовольно повторяет Зима и поворачивается к мелкому. Тот затих и не шевелится. Вахит слабо пинает ножку лавки. - Ты живой хоть?
А Турбо перестаёт хмуриться только тогда, когда она скрывается за углом.
Диляра коротко стучится и открывает дверь кабинета.
- Здравствуйте.
Знакомая медсестра, сидящая за столом напротив входа, отвлекается от журнала и поднимает голову.
- Ляйсан, твоя пришла, - сообщает она. - Здравствуй, заходи, - жестом приглашает Диляру внутрь.
Она заходит, вдыхая сладковато-острый запах спирта и лекарств. За ширмой звякают склянки, и через секунду из-за неё выходит Ляйсан Камилевна в накрахмаленном халате, раскрывая руки для объятий.
- Моя ты умница, спасибо, - она подходит к дочке и, приобняв, чмокает в щёку. - А почему так долго?
Диляра разводит руками и отдаёт бумаги.
- Что бы я без тебя делала, - мама продолжает рассыпаться в благодарностях. - Ты не выспалась, да?
Искренний интерес, но для Диляры звучит как издевательство.
- Мам. Ну нет, конечно.
- Не злись, - мама поправляет прядь её волос.
Диляра, скривившись, отстраняется.
- Всё, я пошла, пока. До свидания, - напоследок бросает она и выходит из кабинета.
Спустившись на первый этаж, Диляра хмыкает. От пацанов и след простыл. Только несколько тёмных капель крови на полу напоминают об их присутствии.
***
В лифте раздаётся топот - Диляра сбивает прилипший снег с подошв сапог и шмыгает носом. В руке блестит золотисто-янтарный леденец «Петушок» - заветная слабость Кати, ради которой стоило сделать пару лишних метров до киоска.
Кабина останавливается на восьмом этаже, и двери тяжело разъезжаются, выпуская Диляру в сырой подъезд.
Каждый раз, когда она приходит к подруге, внутри становится беспричинно весело. Уголки губ приподнимаются сами собой. Разве что пару раз в год Диляра может явиться с кислой миной - например, когда вечером отец гонит её «проветриться» на улицу, ведь в дом пришли уважаемые люди по работе, или когда Катя ленится выходить во двор.
Она осторожно заводит леденец за спину, стараясь не касаться пальто. Ни одна соринка не должна налипнуть на угощение.
Нажимает на звонок.
- Это я!
Замок щёлкает почти сразу. Катя приоткрывает дверь всего на ширину лица. В щели виднеется светлая коса и мягкие карие глаза, в которых отражаются довольная Диляра и залитый солнцем подъезд за её спиной.
- Привет. Чего тебе?
- Впусти, - Диляра толкает дверь, но Катя ловко упирается в неё коленом, не позволяя открыть шире.
- У тебя что-то срочное? Может, потом придёшь?
- Я уже пришла.
Катя, сдавшись, отпускает дверь.
- Блин, у меня бабушка спит. Мне позаниматься нужно. А ещё у меня не убрано, - она мельком оглядывается на кардиган, брошенный на пороге спальни.
- Кать, на беспорядок мне всё равно. А со своим пианином ты скоро одним целым станешь. Какое позаниматься? Отдохни хоть раз! Это же твои последние школьные зимние каникулы!
- С пианино, - поправляет Катя, опираясь виском о дверной косяк. - В гробу отдохну.
- Ты дура? - смешок. - Откуда таких словечек нахваталась? Не говори так.
Диляра складывает руки на груди.
- Ну так впустишь? Я тихонько, твоя бабушка даже не узнает, что я заходила.
- Ты тихая только во сне бываешь.
Диляра закатывает глаза.
- Ой, да прямо-таки.
Её взгляд якобы невзначай цепляется за «Петушка», торчащего между пальцами. Катя наконец-то замечает его. Молчит секунду, три, пять. Не сдерживается: губы растягиваются в смущённой улыбке, а рука сама тянется к палочке леденца.
- Спасибо, - тихо говорит она. - Но я тебя всё равно не впущу, не надейся.
Диляра цокает.
- Тебя не подкупить.
Она делает шаг влево, опускается на бетонный пол рядом с дверью и обхватывает колени.
- Ты куда? - Катя недоумённо выглядывает из квартиры.
- Устала стоять.
- И ты будешь сидеть на холодном полу?
- Ну ты же меня не впускаешь.
Катя неловко потирает шею.
- Ладно.
Она тоже садится на пол, но в квартире, прислоняясь спиной к стене. Обе молчат. В подъезде хлопает дверь. Кто-то поднимается по лестнице, в замочной скважине проворачивается ключ. Снова тишина.
- Как там в новой школе? Нравится? - наконец спрашивает Катя.
- Ну... - Диляра поджимает плечи. - Вроде неплохо. Но в нашей, конечно, всё равно лучше было... До того дня.
- М-да уж.
- Я так боялась, что они всё знают, - признаётся Диляра и кладёт подбородок на колено. - Мне кажется этот Петя, про которого я рассказывала, догадывается.
- А мне кажется, он сразу всё понял. Ты поменьше трепайся из какой ты школы.
- Я не трепаюсь, - буркает Диляра.
Катя крутит леденец.
- Ну-ну.
- А на новогодней ёлке я как дура одна сидела, смотрела на всех. У меня же теперь вообще друзей не осталось. Кроме тебя.
- М, - Катя пересаживается, поджимая под себя ноги, и поднимает «Петушка» на уровень глаз. Он полупрозрачный, буквально светится в руке. Смотрит сквозь него в щель на лестничный пролёт, и мир на секунду кажется не таким уж и блёклым.
- Ну, есть одна. Ленка. Но она та-а-акая застенчивая, аж бесит иногда.
- Соседка по парте? Ты говорила.
- А, да?
Пауза. Диляра пододвигается к двери и тайком заглядывает внутрь. Катька прислонилась к стене спиной, вытянула ноги и залипает в пустоту.
- Прикинь, а я один раз пошла по старой дороге. В девятнадцатую школу. Ноги сами повели, - продолжает Диляра.
- Ну ты даёшь, - усмехается Катя. - Я, кстати, до сих пор не осознаю, что мы больше не одноклассницы.
- Я тоже.
Диляра от скуки принимается дёргать бегунок на молнии сапога вверх-вниз. Затем стирает сбоку грязь и присматривается, нет ли трещин и потёртостей. Натуральная кожа, как-никак.
Ноги затекли. Она медленно поднимается, пару раз хлопает себя по бёдрам, стряхивая пыль, и толкает дверь.
Катя тем временем успела отнести леденец на кухню и сейчас даже не поднимает на неё голову. Диляра заходит в квартиру, прикрывает за собой дверь и садится рядом, вплотную к подруге.
Они молча смотрят перед собой. Катя, как всегда, в своих раздумьях, а у Диляры все мысли рассеялись. И на душе так спокойно.
- Пойдём гулять завтра? - Диляра касается коленом её колена.
***
Диляра искусно клацает ножницами, вырезая снежинку по тонкому карандашному контуру на сложенном альбомном листе. На краю письменного стола лежит кучка готовых снежинок: от красивейших ажурных до неудачных, где ножницы срезали чуть больше, чем нужно. Рядом стоит небольшая миска с мыльным раствором, валяются обрезки.
Иногда она посматривает на окно и мысленно прикидывает, куда какую снежинку можно будет приклеить. Праздник не за горами.
Звонок в дверь. Диляра откладывает ножницы, убирает со штанины прицепившийся обрезок и спешит в коридор.
Она открывает дверь, и её лицо озаряется улыбкой. Проём заполнила пышная ель, припорошённая снегом.
- Ого!
- Отходи давай, ого, - раздаётся за ёлкой.
Диляра шустро отходит в сторону, впуская папу в дом. Он заходит, и за ним по полу тянется редкая дорожка из осыпавшихся иголок. Веет прохладой и запахом хвои.
- Нести подставку? - спрашивает Диляра, предвкушая ответ «да».
- Не гони коней, доча, - Ильяс Закирович ставит ёлку, отряхивает руки и треплет Диляру по голове. - Дай ей сперва оттаять.
Диляра мотает головой, стряхивая с макушки несуществующую грязь от отцовского жеста, и начинает оценивать габариты ёлки. Верхушка выше неё примерно на десять сантиметров. Она трогает замёрзшие иголки. Так не терпится надеть на неё новый синий стеклянный шпиль, купленный в начале декабря.
- Па, а чё так поздно? В том году мы раньше ёлку ставили.
- В том году ты и вела себя нормально, - вскользь припоминает отец, кладёт шапку-ушанку на полку над вешалкой. - Тащи веник.
Диляра куксится.
***
По пустому фойе Дома культуры разносится торопливый, ритмичный стук каблучков по плитке. Диляра выбегает на лестницу. Поднимается на этаж - и нога вдруг скользит по мокрой последней ступеньке. Она хватается за перила, едва не падая назад, и кое-как удерживает равновесие.
Где-то сбоку возмущается уборщица, на что Диляра, оправдываясь, кидает:
- Опаздываю, тётенька!
И бежит дальше.
Подбегая к раздевалке, она сбавляет шаг. Входит запыхавшаяся, держась за правый бок, в котором неприятно покалывает, но старается выглядеть максимально непринуждённо.
Диляра оглядывается: тут, оказывается, уже никого нет.
Она шумно выдыхает через рот и скидывает спортивную бордовую сумку с плеча на лавку. Снимает платок, стаскивает сапоги и вешает пальто на крючок. Не успевает отвернуться, как оно падает на лавку. Диляра поднимает пальто и обнаруживает порванную петельку.
«Да что ж такое!»
Она раздражённо фыркает и бросает его обратно на лавку. Минута суетливых движений - и вот она небрежно собирает волосы в высокий пучок, стоя перед зеркалом: в чешках, юбке и танцевальном купальнике чёрного цвета. Краем уха слышит в коридоре голоса девчонок из своего коллектива. Похоже, заходят. Последним штрихом Диляра вставляет в пучок шпильку и выходит из раздевалки.
Девушки расходятся по всему залу, занимая свои негласно закреплённые места. А Диляра задерживается у двери, чувствуя неловкость, что ли.
Все эти четыре пропущенные ею тренировки они танцевали до седьмого пота и доучивали номер, а она что? Сидела во дворах и кафе, отлынивая от работы, и бессовестно врала родителям за ужином, что подготовка к концерту проходит отлично.
Последние несколько лет, когда она начала относиться к танцам более серьёзно, у неё появилась установка: нельзя пропускать занятия, если ты устала, тебе грустно или просто нет настроения.
И главное, ей никто этого не говорил.
Родители, наоборот, всегда говорили: «Если устала - не иди». Диляра всё равно шла. Через силу, с огромным нежеланием, но шла. А когда папа, хоть и редко, предлагал прогулять танцы или спрашивал: «А что, обязательно идти?», Диляра смотрела на него как на полного дурака.
В последнее время в ней боролись два чувства. Одно твердило, что у неё не было настоящих причин для пропуска, и её поступок - полная безответственность. Другое же напоминало о пролитых из-за школы слезах, моральной и физической усталости.
Сама придумала, сама страдает. И ведь понимает это, но ничего не может с собой поделать.
- Талгатова, ты пришла, - не то спрашивает, не то подмечает хореограф Наталья Ивановна.
Диляра заторможенно кивает.
- А я тебе не сказала? - прищуривается женщина, перестав искать кассету в выдвижном ящике стола.
- Что именно?
- Ты же больше не танцуешь в этом номере, - просто, словно это всем известный факт, говорит Наталья Ивановна.
Сердце частит. Диляра быстро смотрит на девочек, проверяя, услышал ли кто-нибудь. Почти никому нет дела: большинство активно общается, кто-то скучающе зевает, кто-то начинает потихоньку разминаться самостоятельно. Лишь пара её хороших знакомых поглядывает в их сторону.
- Как это? Я же в первой линии стою...
Хореограф подходит к ней.
- Уже нет. Диляра, - строго, - пропустить четыре занятия подряд перед выступлением это несерьёзно. Ты с детства танцуешь, должна понимать. Без тебя ничего особо не поменялось, не переживай.
- Я же болела, - лживо возражает Диляра, повышая голос. - Вы же знали!
- Ты промямлила по телефону, что плохо себя чувствуешь, и больше не поднимала трубки. Что я должна была сделать?
- Я не помню, чтобы вы звонили, - честно отвечает Диляра, понурившись.
- Прекрасно. Я не знаю, что тебе ещё сказать.
Наталья Ивановна подходит к магнитофону, вставляет кассету и нажимает на кнопку. Зал наполняется музыкой.
- И что мне делать?.. - растерянно спрашивает Диляра, когда хореограф проходит мимо.
- Делай, что хочешь, - безразлично отвечает она. - Послезавтра генеральная репетиция, ты всё равно ничего не успеешь.
Наталья Ивановна становится в центре зала.
- Так, начинаем, - она хлопает в ладоши, привлекая внимание.
Девушки тут же смолкают и выпрямляются. Они, повторяя за хореографом, начинают делать синхронные круговые движения головой.
А Диляра часто моргает, глядя на них. Теребит рукав возле запястья, не в силах сдвинуться с места. Глупо переминается с ноги на ногу, отчётливо чувствуя паркет сквозь чешки.
Спустя пять минут она не выдерживает, выходит в коридор. Цепляется за что угодно, лишь бы не заплакать. За светло-зелёный цвет стен, за линолеум, за плинтус.
Диляра кусает щёку изнутри и смахивает слезу. Не сдержалась.
***
Дверь в раздевалку распахивается. Диляра встаёт с лавочки. Девушки заходят одна за одной - мокрые, уставшие. Расползаются по помещению.
- Девочки, вы знали? Ну, что меня убрали?
- Ну да, Наталья Ивановна сразу сказала. Мы же там поменяли кое-что, - отвечает Диана, её приятельница, распуская свои чёрные волосы.
- А мне почему не сказали?
Некоторые девочки переглядываются.
- Мы думали, ты в курсе, - отвечает Маша, вторая приятельница. Две её подруги согласно кивают.
- А я думала, ты по своему желанию отказалась выступать, разве нет? - раздаётся с другого конца раздевалки.
- Класс... - выдыхает Диляра.
Слышится шорох курток, скрип половиц, чьё-то препирание. Все вокруг переодеваются, спешат кто гулять, кто домой. Кто-то уже прощается. Диляра же отрешённо втыкает в одну точку с полным непониманием, что делать.
- Не расстраивайся, Диляр. Ты же знаешь, какая Наталья Ивановна суровая становится перед концертами, - говорит Диана, снимая юбку.
- Да, не переживай ты так, - Маша утешительно кладёт руку ей на плечо. - В январе она опять подобреет, вот увидишь.
Диляра натягивает уголки губ в подобие улыбки.
Её абсолютно не волнует ни январь, ни настроение хореографа. Даже то, что её убрали из номера, отошло на второй план - с этим она уже успела смириться за два часа, пока сидела в раздевалке. Ей не даёт покоя один вопрос.
Как сказать об этом родителям?
________________
Не забывайте ставить звёздочки, писать комментарии и переходить в тгк - вам не сложно, а мне приятно 🩷