Слушая наше дыхание | Турбо

— Двенадцать рублей, — выдыхает Диляра. — Не мои! Лежали аккуратно, сверху.

— А чьи? — Катя делает паузу. — Диль, давай ещё раз по порядку. На перемене ты вышла из класса.

— Угу.

— И не взяла с собой сумку?

— Да.

— Ну ты молодец, конечно. Потом ты вернулась и по звонку зашла Аня с классной… А ты её вообще проверяла перед тем, как выйти?

— Кать! Ну нет, конечно! Ты всегда проверяешь сумку, когда выходишь на пять минут? — почти огрызается Диляра. — Но я не брала вчера деньги с собой. Тем более столько.

— Всё-всё, не кричи, верю.

Девочки замолкают. Катя шмыгает носом, а Диляра задумчиво переводит взгляд на занавески.

— Ты правда мне веришь? — тихо спрашивает, трогая провод.

Катя шумно вздыхает.

— Верю, — твёрдо повторяет она и тут же меняет тему. — Короче, это Анька.

— Да это понятно, но за что?.. Я с ней даже не общалась.

Катя вновь замолкает, будто подбирая слова.

— Диль, — наконец хрипит, — будем честны, ты в классе не обделённая вниманием была.

— Хочешь сказать, я выскочка?! — Диляра резко меняет положение, с грохотом опуская телефон на журнальный столик.

— Вообще нет, — отрезает подруга. — Вспомни… ну, например, День учителя.

— Ну и?

— Когда девочек в сценку выбирали, вы с Аней последние остались. Русичка тогда при всех сказала, что ты «заметнее» неё, и выбрали тебя. Понимаешь? Я думала, ты с тех пор сама всё замечаешь.

— Не знаю, Кать. Как-то тупо, — неуверенно протягивает Диляра.

— А когда у нас Бакиева умной была? — усмехается Катя и тут же закашливается.

— Да я вообще не горела желанием выступать! Бред, — бурчит Диляра, прокручивая в голове День учителя.

А ведь, если так подумать, они и раньше особо не контактировали, но после того дня Аня будто вовсе стала её избегать. Зато вчера перед вторым уроком она улыбнулась ей — так несвойственно, что Диляра покосилась.

— Зато она горела, — хмыкает Катя. — Ладно. У меня уже голова гудит от этой… Бакиевой. Ты лучше скажи, что со школой-то делать будешь?

— Что-что… — Диляра тяжело вздыхает. — Пока дома сижу. Папа с документами возится. Зато у меня каникулы, считай, раньше начались, — она слабо улыбается. — Хоть какой-то плюс.

Катя фыркает.

— Ой, кому ты хвастаешься. У меня ещё раньше!.. Слышишь? — она затихает. — Бабушка зовёт малину пить. Всё, Диль, позже ещё созвонимся. Пока.

— Давай, пока. И поправляйся скорее!

Катя кладёт трубку, а Диляра ещё несколько минут сидит в тишине. Потом на полгромкости включает телевизор — чтобы не так одиноко было.

***

Этим вечером первым приходит отец. Он застаёт Диляру в ванной: она пытается отстирать тушь с полотенца после неудачного макияжа. Ничего не говоря, он идёт мыть руки на кухню.

Через полчаса туда заходит Диляра. Резкий запах ацетона бьёт в лицо, заставляя её замереть на пороге. Она молча скользит взглядом по комнате и останавливается на руках отца. Тот, ссутулившись, оттирает старой зубной щёткой нагар с какой-то железки. Карбюратор, вроде.

На столе, застеленном газетами в три слоя, разложены отвёртки, грязная тряпка и моток медной проволоки. В свете настольной лампы, на засаленном блюдечке, поблескивают винтики. Рядом стоит жестяная банка из-под сгущёнки с мутной жидкостью, куда отец время от времени макает щётку.

Диляра бесшумно проходит к столешнице и облокачивается на неё. Из радиоприёмника, стоящего на подоконнике, глухо доносятся новости. Она невольно прислушивается к нудному голосу диктора, пока наблюдает за отцом.

Спустя пару минут она решается завести разговор о школе. Отец отзывается сухо, не оборачиваясь. Ему то и дело приходится переспрашивать, когда её голос тонет в шорканье щётки и бормотании радио. Потом вдруг, сматерившись под нос, он тщательно вытирает руки тряпкой, встаёт и подходит к холодильнику. Берёт прямо с верха маленький тетрадный листик.

— Чтоб фигнёй не маялась, — и протягивает его Диляре.

Она берёт, пробегается глазами по написанному. Это список. Почерк размашистый, папин.

«Пылесосить.
Мыть полы.
Вытирать пыль.
Протирать стёкла и зеркала.
Поливать фиалки.
Читать «Войну и мир», вечером пересказывать родителям.
Следить за котом.
Каждое утро выносить мусор».

В рваном углу остался графитовый маслянистый мазок. Диляра случайно задевает его пальцем, машинально вытирает о штанину и, хмурясь, перечитывает список.

Вскоре хлопает входная дверь. Из коридора выглядывает мама — в шубе, слегка растрёпанная и уставшая. Она здоровается с мужем одним кивком, раздевается и проходит мимо Диляры, которая растерянно опускает руку. Её, как обычно, не услышали. И даже не пытались. Тянет сквозняком. Не только с улицы.

Так и начинаются её «каникулы».

Первые дни она встаёт рано, по инерции. Ещё даже светать не начнёт, а Диля как откроет окно на проветривание — и давай отжиматься от нечего делать. Мама каждый раз ворчит, кутаясь в халат.

Живёт не по расписанию, а почти как по приговору: после завтрака сразу пылесос, затем ведро со шваброй и глажка. Но стоит глазу зацепиться за забытую в шкафу блузку, так всё, уже не до уборки.

И вот она стоит перед зеркалом, виляя бёдрами: в молочной блузке с рюшами, мини-юбке и импортных капроновых колготках. О выпускном мечтает. Как вдруг улавливает носом запах палёного и замирает. Принюхивается, оглядывается.

Точно. Утюг. Диляра бросается в зал, выдёргивает шнур из розетки и поднимает утюг. На наволочке выжжен жёлто-коричневый треугольник. Она размахивает свободной рукой, пытаясь разогнать запах гари, и ставит утюг на подставку.

Свернув прожжённую ткань и кинув её в пакет, Диляра вылезает из узкой юбки, прыгает в штаны, накидывает пальто прямо на блузку и распахивает форточку. Попутно хватает с трюмо две копейки и пакет с наволочкой, застёгивается и выскакивает из квартиры. Сперва направляется к мусорным бакам, швыряет пакет в кучу, а затем идёт дальше, к соседнему дому — Кате звонить.

Подойдя к таксофону, Диляра снимает ледяную трубку. Слышит гудок, кидает монетку и набирает номер. Катя поднимает почти сразу.

— Ка-ать, это ужас, — почти хнычет Диляра, едва услышав её голос.

Она начинает жаловаться: на родителей, которые стали строже, на дурацкий список обязанностей, на маму, которая вчера сказала, что Диляра «неправильно» поливает фиалки. Нервно притопывая ногой, рассказывает, как забылась и прожгла наволочку, и тут же слышит, как Катя охает. Наверняка она сейчас положила руку на сердце.

Диляра прикрывает трубку ладонью, прячась от ветра.

— ...Короче, как на каторге, честное слово!

Катя, не задумываясь, спокойно отвечает:

— Да ладно тебе, не преувеличивай. Я всегда так жила, и ничего. Привыкнешь. Главное, чтоб за наволочку не влетело.

Диляра уже открывает рот, чтобы сказать в ответ что-то колкое от обиды, но в трубке внезапно становится чересчур тихо. Появляются короткие гудки. Связь оборвалась. Она с досадой вешает трубку обратно на рычаг.

В один из дней, на сдачу с пшёнки для кота, Диляра покупает жвачки «Турбо», суёт горсть за обе щёки, а дома двигает книжку Толстого со стола и на её место раскладывает вкладыши.

А как сядет за «Войну и мир», так в голове сразу ветер и слова плывут. Ей бы романтику читать, а не это всё. Но вечерами, как положено, пересказывает прочитанное родителям. Мать за плитой после её очередных пауз хмурится, а отец, потягивая чай, который раз указывает на неправильное ударение. Диляра только плечами пожимает.

— Я так запомнила, — говорит.

Ближе к выходным, от скуки, она идёт к отцу на работу. Там усаживается на расшатанный стул в мастерской и грызёт яблоко. Вокруг копошатся мужчины, лязгают инструменты вперемешку с грубой речью, справа искрит сварка. Диляра к гайкам тянется, батя её тут же по рукам шлёпает. А она улыбку гасит.

В помещение входят двое парней. Диляра лениво замечает, что один из них её ровесник. Ловит его взгляд. Тот, видя девчонку среди ржавой рухляди и мужиков в грязных спецовках, вскидывает брови — мол, да ну? Она тихонько хихикает, слегка прищуривается и отворачивается. Закидывает ногу на ногу и пинает шину.

Когда парни уходят, Ильяс Закирович, будто вспомнив о чём-то, начинает рыться в ящиках под верстаком.

— На, — протягивает дочери меховую шапку песочного цвета. — Из ГДР, — важно заявляет он, вскидывая палец. — Не то что наше фуфло.

У Диляры аж невольно приоткрывается рот. Она откладывает огрызок, берёт шапку и вертит её в руках, наблюдая, как мех играет со светом.

— Офигенная, — искренне и признательно.

Но завтра она всё равно надевает свой излюбленный потёртый синий платок и делает вид, что идёт на танцы. На деле же — прогуливает их четвёртый раз подряд.

Каждый день Диляра слоняется по улицам, обходит Дом культуры десятой дорогой и размышляет: почему дома больше никто даже не вспоминает про «кражу»? Неужели поверили ей?

И всё чаще находит свёрнутое в носовой платок лезвие в кармане. Она проводит кончиками пальцев по острым краям сквозь тонкую ткань, и странно, но это успокаивает.

***

Диляра лежит на кровати и буравит взглядом выглаженную школьную форму, висящую на дверце шкафа. Тонкая полоска оранжевого света фонарей просачивается сквозь закрытые шторы и ложится на одежду, подсвечивая рукав жакета.

Кажется, полторы недели позади. Может, больше.

На кухне пахнет чем-то молочным. Запах соблазняет, выманивая Диляру из тёплой постели. Она спускает ноги, на ощупь обувает тапочки и шаркает в коридор. Заходит на кухню, не включая свет. Медленно опускается на прохладный стул, не замечая на столе полуспящего кота.

В тарелке остывает манка с тающим кусочком масла. Рядом стоит блюдце с клубничным вареньем и чашка чёрного чая. Диляра перемешивает кашу, дует на чай и кладёт в него пару ложек варенья, наблюдая, как он мгновенно приобретает красноватый оттенок.

Страх перед новой школой сковывает горло, отчего каждая ложка даётся ей через силу. Она прикрывает веки и пытается сосредоточиться на сладком вкусе, медленно растворяющемся на языке.

В ванной стихает фен. Через мгновение на кухне появляется мама и щёлкает выключателем. Яркий свет режет глаза, вынуждая Диляру открыть их.

Ляйсан Камилевна сгоняет Асика со стола, чего-то бубнит, а Диляра сонно кривится, облизывает липкие губы с клубничным послевкусием и пропускает все слова мимо ушей. Она оставляет на тарелке недоеденную манку, благодарит маму и уходит в ванную. Умывается холодной водой и смотрит на себя в зеркало, уперевшись ладонями в раковину. Скулы стали выразительнее.

Ужинать ей давно разрешили, только есть совсем не хотелось.

Диляра чистит зубы, трогает похудевшее лицо и выходит из ванной, не вытираясь полотенцем. Само высохнет.

Она натягивает одежду. Рубашка не слушается, пуговицы туго входят в петли, а рукава под жакетом сбиваются. Она заплетает волосы в две небрежные косички, обувает сапоги, машинально целует маму в щёку, пока та желает удачи, и выходит в подъезд.

На улице ещё темно. Крыши домов покрыты толстым слоем свежего снега, выпавшего за ночь. Редкие прохожие скользят по дворам, кутаясь в воротники тяжёлых пальто. Мороз кусает Диляру за щёки. Она спешит к остановке, и словно по заказу к ней подъезжает полупустой автобус. Диляра заходит внутрь, платит за проезд и садится у окна, утыкаясь виском в холодное стекло.

Через несколько минут автобус тормозит, и двери с шипением разъезжаются. Диляра отрывается от стекла и двигается к выходу. Только ставит ногу на ступеньку, как навстречу с улицы прёт лысый парень. Она резко выставляет руку, перегораживая ему проход.

— Сначала выходят, потом заходят.

Он окидывает её взглядом и нехотя сторонится. Диляра сходит на тротуар и наступает ему на ногу — нечаянно. Наверное. Парень цокает и смотрит на ботинок.

— Не, ну ты, блин… Косолапая или чё?

Диляра бегло отмечает: худощавый, из-под серой куртки виднеется растянутый свитер, на носу зажившая царапина, а на изношенном ботинке теперь красуется грязный след. Явно группировщик.

— Зато с манерами у меня всё в порядке.

— На ногу наступила, хрена манерная.

Диляра сжимает губы от желания прописать ему сменкой по спине. Парень, не дожидаясь ответа, заходит в автобус, и тот дёргается с места, выпуская облако сизого дыма.

Она разворачивается к школе. Мешок со сменкой, как назло, бьёт по колену и перекручивается. Ветер пробирается под пальто и юбку, а дорога оказывается скользкой. Сердце ёкает каждый раз, когда нога уходит в сторону и Диляра теряет равновесие. Или когда до ворот остаётся всего пара метров.

Она ступает в школьный двор.

Спереди шагает группа старшеклассников — и все, как под одну гребёнку, с выбритыми затылками. Будто только вернулись с зоны или из армии. Они толкаются, кидают снежки девчонкам под ноги и гогочут так, что уши вянут. Один из них неожиданно гавкает на младшеклассника, засмотревшегося в их сторону. Диляра вздрагивает вместе с ним.

«Опять эти», — проносится в голове. Она закатывает глаза.

Мама вечно твердит, что группировщики все мозги друг другу в драках отбили. И сейчас, глядя на то, как они останавливаются на крыльце, ища глазами новую жертву для своих насмешек, Диляра нисколько не сомневается в её словах.

Она проходит мимо них, скрывается за тяжёлой дверью и замирает.

Чуждо. Воздух здесь спёртый, со столовой несёт жареной капустой — пальто провоняется за день. Диляра оглядывается. Школа типовая — точно такая же, как её родная. Как десятки других в Казани. Толпы учеников постепенно разбредаются по этажам, унося за собой школьный гул. Опоздавшие вбегают в раздевалку, впопыхах расстёгивая куртки и пальто. Становится тихо. Только техничка в конце коридора хлюпает шваброй по плитке.

Ровно по звонку Диляра идёт к завучу. Та принимает быстро, почти механически: проверяет личное дело и табель, чеканит правила, оценивающе скользит по ней взглядом и задаёт пару коротких вопросов.

— Второй этаж, двадцать восьмой кабинет, направо. Классный руководитель Инна Владимировна, у неё сейчас как раз урок в вашем классе. Иди, — напоследок бросает женщина, и Диляра встаёт.

Поднявшись на этаж, она останавливается перед нужной дверью. Поправляет сумку на плече, напоследок оглядывается на пустой коридор и стучит. Услышав приглушённое «войдите», несмело приоткрывает дверь.

— Талгатова? — уточняет учительница, сидящая за столом.

— Да. Извините за опоздание.

— Ничего, проходи.

Диляра проходит.

В классе и без того было тихо, а сейчас эта тишина, кажется, стала звенящей. С задних парт вытягивают шеи, желая получше рассмотреть, кто это. Она останавливается у доски и тушуется, чувствуя себя словно под микроскопом.

На неё устремляются десятки пар глаз.

Если мальчики оценивают фигуру и лицо, то девочки придираются к деталям: кто-то мысленно измеряет длину юбки, кто-то пытается найти изъян вроде царапины на блестящей туфле, а кто-то сверлит взглядом острый воротничок рубашки.

Инна Владимировна встаёт рядом с Дилярой.

— Ребята, знакомьтесь, наша новая ученица — Диляра Талгатова. Она перевелась к нам из соседней школы. Прошу любить и жаловать. Давайте поможем ей освоиться!

В классе начинают переглядываться и шептаться. Диляра натягивает дружелюбную улыбку, заводит руки за спину и обводит взглядом новых одноклассников.

— Чё она к нам перевелась? — доносится с правого ряда.

— В середине года… — подхватывают спереди.

— Интересно, чья она, — чересчур громко шепчет парень со второй парты.

Улыбка так и просится сползти с лица, но Диляра держится. Она проводит ладонью по косичке, приглаживая топорщащиеся волоски, и поворачивается к учительнице. Делает вид, что ничего не слышала.

— Так, десятый «А», потише! На перемене познакомитесь, — Инна Владимировна прерывает шёпот. — Садись к Лене, — обращается уже к Диляре, указывая на третью парту среднего ряда. — После уроков подойдёшь в библиотеку, получишь учебники. А пока Лена с тобой поделится.

Диляра кивает и подсаживается к русоволосой девочке с двумя низкими хвостиками. Та двигает учебник истории в центр парты и старается больше не смотреть на новенькую.

Слышится стук мела о доску.

— Продолжаем урок! — учительница записывает тему.

Класс неохотно утыкается в тетради. Диляра облегчённо откидывается на спинку стула и не спеша достаёт ручку из пенала. Былого напряжения как не бывало.

Казалось, будет хуже.

Остаток дня проходит ровно. Диляра наблюдает за всеми со стороны, знакомится с несколькими ребятами и пытается разговорить Лену. Но та, явно стесняясь, отвечает односложно и не задаёт встречных вопросов.

Мальчишки, напротив, не упускают возможности: один ручку предложит, второй доску за неё протрёт. Третий, случайный встречный в коридоре, невзначай упомянет свой класс и букву, надеясь, что Диляра запомнит. Какой-то помладше подмигнёт — да так неумело, что от нервного тика не отличишь. А Диляра только тихонько посмеивается в ладонь.

Перед последним уроком она спускается на первый этаж.

— Дилара! — окликает кто-то сзади.

Девушка оглядывается через плечо на ходу, придерживаясь за перила. К ней подбегает коротко стриженный парень и пристраивается рядом. Одноклассник.

— Я Диляра, — поправляет его. — Что?

Он отмахивается — мол, неважно.

— Слыхала, в соседней школе девка у пацана деньги спёрла?

Диляра резко останавливается. Сзади тут же раздаются замечания — кто-то едва не впечатался в её спину. Она прижимается к перилам, пропуская людей, и холодно смотрит на парня.

— Допустим, — стараясь сохранять невозмутимое лицо.

— Как ты к этому относишься?

— Никак, — отрезает она и идёт дальше.

— Ты местная? С какой школы? — не унимается он, идя сзади.

— С девятнадцатой.

— О, — он щёлкает пальцами. — Это как раз в девятнадцатой произошло. Девка, говорят, десятиклассница. Это в вашем классе было, что ли?

— У нас интервью? — Диляра резко поворачивается к нему. Они оказываются почти вплотную. — Ты меня подозреваешь в чём-то?

Она слегка хмурится и вглядывается в его карие глаза.

— Просто интересуюсь, — парень пожимает плечами и засовывает руки в карманы брюк. — Слишком уж много совпадений.

Он прищуривается, будто ждёт от неё чистосердечного признания.

— Как тебя зовут? — Диляра быстро переводит тему.

— Петя.

— Вот именно, Петя! Всего лишь совпадений! Где доказательства, что это я?

— Ну не знаю… — он мнётся, медленно блуждая по ней взглядом. — Всё как-то на тебя указывает. И реакция у тебя странная. Такая ты… — осекается на полуслове.

— Это ты странный.

Диляра сворачивает за угол, надеясь избавиться от него. Но Петя упрямо идёт за ней по пятам. Его останавливает только белая дверь с табличкой «женский туалет».

— Знай, здесь красивых не любят! — последнее, что слышит Диляра, прежде чем закрыть дверь.

______________________

Тгк — paaiisy, там я появляюсь гораздо чаще!!