Слушая наше дыхание | Турбо

Саундтрек к истории:
«Дыхание» — Наутилус Помпилиус.

Новости о выходе глав, спойлеры и эдиты публикую в своём тгк: paaiisy (пайси).
Там же можно задать мне анонимный вопрос, поделиться впечатлениями или оставить отзыв. Жду вас!

Тик ток: paaiisy

Приятного чтения! 🩷
_________________________

Диляра врала редко, зато убедительно.

— От меня пахнет сигаретами, потому что рядом курил прохожий, — уверяла она родителей в тринадцать лет. Шаблонно, но верили же.

В её зелёных глазах было столько искренности, что сомневаться казалось преступлением. Но вишенкой на торте была улыбка. Странная, непроизвольная, сбивающая с толку. Выработанная годами, ведь однажды подруге надоела вечно угрюмая Диляра. Тогда она захлопнула книжку, лопнула пузырь из жвачки, закатила глаза и сказала:

— Живёшь в шоколаде, а ходишь как с креста снятая. Значит так: в любой непонятной ситуации просто улыбайся. Вот так. Шире, Дилька!

С тех пор в Дильке что-то перемкнулось и она стала улыбаться. Всегда. Даже когда глаза застилала пелена, а в носу щипало от подступающих слёз.

Впрочем, обман родителей не ограничивался только курением. Как-то летом, на рассвете, Диляра спрыгнула с окна в одном резиновом тапке и укатила купаться на речку с друзьями. Домой вернулась, когда родители ушли на работу, а вечером трындела им о том, как спала до обеда.

Диляра говорила: «К подруге. Уроки делать», — и никто не догадывался, что на самом деле она рассекала по району на велике, пока старшеклассники решали за неё задачи за импортные жвачки. «Я на субботник», — а сама с мальчиком под руку шла в парк лакомиться мороженым. Зацелованные губы мама не видела. Или не хотела видеть.

А что, если родители просто закрывали глаза на всё это?

Этим вопросом Диляра не задавалась. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Сейчас же она могла бы сидеть на биологии, шикать на одноклассников, рисовать на полях тетради рожицы и украдкой поглядывать в окно. Но вместо этого — кабинет директора, жёсткий стул и отбивающиеся в висках слова: «Ты виновата».

***

— Талгатова, — раздаётся женский пренебрежительный голос. — Как долго ты ещё будешь позориться? Мне что, силой тебя выводить из кабинета?

Диляра тяжело вздыхает, чувствуя себя невидимкой. Директриса, грузная женщина лет пятидесяти, даже не смотрит на неё. Она то и дело смачно слюнявит палец, прежде чем перелистнуть страницу.

— Не надо, Гульназ Айнуровна. Я просто не понимаю, почему...

— Ну что ещё? — перебивает та. — Ты русский не понимаешь? Тебя исключили из школы. Могу повторить на татарском. Завтра чтобы забрала документы, это понятно?

Диляра кивает, перестаёт водить пальцами по царапинам лакированного стола, начинает мять подол юбки. Директриса поправляет очки, пишет на бумагах.

— Вы говорите, что Бакиева нашла их у меня в сумке… Но даже не задумывались о том, что она могла их подкинуть, — не унимается Диляра, как вдруг слышит тихий смешок.

Гульназ Айнуровна кривит накрашенные бордовой помадой губы, откладывает ручку и смотрит на неё поверх очков. Её холодное безразличие пронизывает Диляру насквозь и заставляет невольно ёжиться. Кажется, ни тёплые колготки, ни батареи, ни пробивающиеся сквозь занавески солнечные лучи уже не в силах её согреть.

— Абсурд! — прикрикивает женщина. — Ещё скажи, что это я их подкинула! Кончай фантазировать. Доказательства найдены, больше никаких поблажек. Радуйся, что обошлось без заявления.

— Не буду, — чеканит Диляра. — За всё это время никто не выслушал мою точку зрения. Все поверили Ане! А мне? Даже шанса не дали, — кладёт руки на стол, сжимает в кулаки. — Это несправедливо.

Директриса подаётся вперёд, сцепляет пальцы в замок, понижает тон и цедит сквозь зубы:

— Ты не судья, чтобы решать, что справедливо, а что нет. Ты в этой школе теперь никто. И звать тебя никак. Позор, — осуждающе качает головой.

Фраза звучит так резко, что Диляра невольно дергаёт плечом и впервые ощущает себя по-настоящему уязвимой.

Воспоминания накатывают невольно, одно за одним: звук застёжки. Оцепенение. Слова, застрявшие в горле. Бешеное сердцебиение. Гул голосов. Крик учительницы. Перешёптывания одноклассников. Ватные ноги. Обрывки нравоучений завуча. Тихое разочарование матери. И что хуже всего — молчание отца. Оно было хуже криков, больнее ударов. В нем смешалось всё: злость, стыд, недоверие.

«Позор».

Диляра сглатывает.

— Вы даже сейчас меня не слышите. Взгляните на ситуацию под другим углом.

— Ты меня учить собралась? — Гульназ Айнуровна прищуривается, а затем медленно указывает на дверь. — Выйди из кабинета.

Наступает молчание. Диляра остаётся на месте.

— Я сказала: выйди, — жёстче повторяет директриса. — Талгатова, пошла вон! Я звоню матери, — демонстративно тянется к телефону.

— Да пошли вы! — выпаливает Диляра и резко встаёт со стула, едва не опрокидывая его на пол.

«Нахуй», — почти что добавляет она, но вовремя проглатывает это слово, готовая поклясться, что если бы не воспитание и вечный гундёж о том, что старших нужно уважать — она бы уже давно бросила полную фразу ей в лицо.

Гульназ Айнуровну накрывает ступор: рука застывает в воздухе, так и не дотянувшись до трубки. Диляра задирает подбородок, хватает подрагивающими руками сумку и кидается к двери.

Опомнившись, директриса кричит ей в спину:

— Да как ты!..

И дверь хлопает.

— …смеешь, — тихо, на выдохе, договаривает.

По школьному коридору эхом раздаются гулкие шаги — Диляра топает в гардероб. Там она нервно натягивает пальто и, корча рожи, мысленно передразнивает директрису.

Уроки в это время идут своим чередом: учителя монотонно объясняют новые темы, ученики бесполезно отсчитывают минуты до звонка. Но где-то там, в классе, спокойно сидит одноклассница. Та, из-за которой всё началось. Наверняка она даже не жалеет о содеянном, что злит Диляру больше всего.

Застегнув сапог, она проскальзывает мимо дремлющей вахтёрши и выходит на улицу.

***

Квартира встречает её пустотой и криво висящим плакатом на стене — скотч, как обычно, отклеился из-за сквозняка. С губ срывается то ли полувздох, то ли полустон. Она снимает светлые варежки, бросает их на пол и, не замечая, что они упали прямо в лужу талого снега, идёт поправлять плакат. Затем стягивает платок, высвобождая две длинные косы, и вешает пальто. Диляра оставляет обувь посреди коридора и уходит в комнату.

Она садится на стул, вяло подпирает голову рукой. Минуту пялится в стену, а после зовёт:

— Асик.

Под кроватью шуршит коробка. Оттуда неспешно выползает лохматый рыжий кот. Он широко зевает и сладко потягивается, цепляясь когтями за ворс ковра. Диляра хлопает по столу.

— Э! Он дорогой! — грозит кулаком.

Асик фыркает, ведёт ухом в её сторону, лениво щурится и уходит. Диляра откидывается на спинку стула.

Её локоть непроизвольно скользит по столу и касается чего-то твёрдого. Она переводит взгляд — будильник. Циферблат показывает 15:02, напоминая о вечерней тренировке по танцам. Позади, в вазе, стоит чуть увядшая оранжевая гербера, подаренная незнакомым мальчиком с дискотеки. В голове всплывает нелепая мысль, а на губах, впервые за сегодня, появляется лукавая улыбка. Диляра достаёт цветок.

Она начинает обрывать лепестки. Сначала самые маленькие, быстро и легко, а следом — крупнее, сразу по две-три штуки. И шепчет:

— Идти, не идти, идти…

Последний лепесток падает на слове «идти». Диляра бросает голый стебель обратно в вазу и встаёт. Никакой пользы от этого цветка.

***

Возле Дома культуры, как всегда, оживлённо. Диляра стоит неподалёку от памятника Ленину и смотрит на изредка мелькающие в окнах силуэты девчонок. Она медленно водит носком сапога по снегу, оттягивая момент, когда придётся зайти внутрь.

«А если не пойти… Мне что-то будет за это?».

Она тут же оглядывается по сторонам, словно боится, что кто-то мог прочитать её мысли. Наконец, собравшись с духом, делает несколько шагов вперёд. И два назад — неуверенных, будто собирается совершить преступление. Снова вперёд. Диляра топчется на месте, ещё раз оглядывается, но на этот раз решительно разворачивается и уходит.

Ноги сами несут её во дворы, подальше от людей и фонарей. Она петляет по тёмным улицам, пытаясь отвлечься, зацепиться за что угодно: за скрип снега под подошвой, за гул машин. Лишь бы не думать.

Лишь бы забыть фразу: «Талгатова, открой сумку». Забыть, как сосед по парте отскочил в сторону, словно она прокажённая. Хочется стереть себе память, вырвать этот день из календаря и сжечь.

Диляра на ходу задирает голову, всматривается в чёрное небо сквозь облачко пара. Выискивает Полярную звезду, словно она снова маленькая. Ей кажется, что она сидит у папы на плечах и слушает его низкий, заботливый голос: «Ковш видишь? Как тот, в котором мама тебе молоко греет. От двух крайних звёздочек мысленно проведи линию вверх, там будет Полярная. Она самая надёжная»...

Резкий толчок в плечо возвращает Диляру в реальность.

— Ой, — едва слышно вырывается у неё. Сердце пропускает удар.

Они замирают вполоборота. Диляра хмурится, пытаясь разглядеть незнакомца в темноте. Ветер треплет его кудри и гасит огонёк сигареты. Он бросает бычок в снег, втаптывает его ботинком и сплёвывает в сторону. Молча уходит.

Диляра растерянно идёт дальше. И что это было?

Только когда становится совсем зябко, она понимает, что деваться некуда. Пора домой.

***

С порога пахнет маминой шубой и сигаретами. Диляра неторопливо раздевается и проходит вглубь квартиры, волоча за собой сумку.

«Хоть бы пронесло, хоть бы пронесло, хоть бы…»

— Сюда иди, — звучит строгий голос отца из кухни.

Она настороженно замирает на полпути в ванную и мысленно выругивается. Делает глубокий вдох, выдох. Идёт на кухню, останавливается в проёме.

Родители сидят за столом. Перед ними стоят две тарелки супа, наполненные до краёв, чистые ложки, рюмки и початая бутылка водки. Никто так и не притронулся к еде. Диляра кусает губы. Алкоголь на этом столе появлялся только по праздникам или когда к отцу приходили уважаемые гости.

Мать сжимает в руках носовой платок. Отец сидит напротив пустого стула Диляры, подавшись вперёд и уперев локти в колени. Оба смотрят перед собой.

А Диляра не может выдавить ни слова.

— Ну? — спустя несколько минут отец первым прерывает тишину.  — Не слышу твоих извинений.

— Это я должна извиняться? — Диляра тычет пальцем себе в грудь.

— Должна? — тут же срывается мама. — Обязана, Диляра! Конец года, неужели трудно было хоть раз обойтись без твоих выходок?

— Я же говорила, что меня подставили!

— Это ты нас подставила. Опозорила… Мы разве так тебя воспитывали? — с горечью говорит мама.

Диляра отводит взгляд. На плите остывает кастрюля с её любимым гороховым супом. Желудок предательски сводит от запаха копчёностей, но она уже знает, что сегодня ей его нельзя. Лишение ужина стало классикой наказаний в их семье.

Отец выпрямляется, прислоняется спиной к стене и говорит:

— Мы ждём.

— Не дождётесь, — помедлив, бурчит Диляра, разворачивается на пятках и уходит к себе.

Она бросает сумку в шкаф, опускается на кровать и прячет лицо в ладонях. Дверь распахивается. Влетает мама. Диляра вскакивает.

— Ты чё огрызаешься? — вспыхивает она. — Мы, значит, всё для неё! Одеваем, косметику разрешаем, карманные деньги даём, а ей всё равно мало! То, сё подавай?

Диляра морщится. Спорить бесполезно. Мать упирает руки в бока, подходит ближе и продолжает свой монолог:

— Лицо проще! Чего тебе не хватало? Господи, за что нам такая дочь?

— Какая? — парирует Диляра.

— Бестолковая! — отвешивает ей подзатыльник. — Пойдёшь ко мне в больницу полы драить, отрабатывать всю сумму, усекла?

— А как же, — бормочет Диляра и отворачивается к окну, скрещивая руки на груди.

— Раз ты такая деловая, может сама себя обеспечивать начнёшь, а?

— В шестнадцать?

— Не пререкайся, — прилетает второй подзатыльник. Диляра цокает, трёт затылок. Мама сводит брови к переносице, на мгновение замолкает и добавляет: — Ты ж в детстве обои разрисовывала, мы тебя только по голове гладили. Всё прощали! Всё!

— Ты меня за эти обои меня потом чуть не…

— Я и сейчас добавлю! — перебивает мама. — Ильяс! — зовёт мужа. — Тащи ремень! Хватит с меня.

Тот, в своей привычно спокойной манере, появляется в дверях с сигаретой в зубах и подзывает дочь жестом. Диляра покорно шагает к нему. Он обхватывает её за плечи и, обманчиво мягко, ведёт на кухню.

Посреди линолеума аккуратно лежит гречка. Отец, продолжая дымить, кивает на пол — мол, становись. Диляра не теряет ни секунды: она резко смахивает крупу стопой, заставляя зёрна разлететься с сухим шелестом. Вырывается из его хватки и убегает в ванную.

Её никто не останавливает.

Ильяс Закирович устало усмехается и швыряет окурок в пепельницу. К нему подходит жена.

— Твоё воспитание, Ляйсан, — бросает он.

***

Утром Диляра дожидается, пока родители уйдут на работу, скидывает одеяло и бросается в коридор к телефону. Подруга сейчас единственная, кто не осудит её.

Она берёт аппарат и перетаскивает его в зал, натягивая провод до упора. Садится в кресло, кладёт телефон на живот, снимает трубку и вращает диск, набирая номер.

Спустя две минуты на том конце раздаётся сиплое:

— Алло.

— Катька, меня вчера со школы выперли! — с ходу выдаёт Диляра.

Повисает гробовая тишина. Катя кашляет, пытаясь переварить услышанное.

— В смысле? — наконец отвечает она. — Ты шутишь? За что?

— Я серьёзно! Меня подставили! — Диляру прорывает.

Она начинает пересказывать вчерашнее, захлёбываясь словами. Тараторит про презрительный взгляд Аньки, про то, как её заставляли каяться в кабинете у директрисы и угрожали поставить на учёт. Вспоминает, как прогуляла танцы, а теперь её съедает чувство вины. Рассказывает, какую взбучку ей устроили родители и как страшно было выходить из ванной. Как потом ползала по кухне, собирая гречку в совок, как пыталась поговорить с родителями, но те делали вид, что не слышат её. Как глотала слёзы перед сном и как сильно ей не хватало Кати в этот день.

А Катя только тяжело дышит в трубку, держась за горячий лоб, и в какой-то момент прерывает Диляру:

— Подожди, ты меня запутала. В чём подстава-то? Что в сумке было?