Первая вселенная. Неизвестный номер. Вторая часть
Ты делаешь жест — и всё улетает к черту
Ты держишь рукою за жизненную аорту
Моя рука у пульса, твоя у шеи...
Казалось, что все быстро вспыхнет и погаснет, как исчезает в закоулках сознания неосторожная мысль, или как капля росы на рассвете превращается в пар, но все оказалось куда сложнее.
Мы все игроки в бесконечной игре. Заранее проигравшие партию, уровень, жизнь — не важно что, главное, это уже началось и мы в эпицентре происходящего.
Все лучшие и худшие моменты рождаются ночью. Чонгук это прекрасно понимал, поэтому и особенно горячо любил это время суток. Ночью всё проще, люди искренней, мысли чище, слова откровенней...
Парень сидел на полу в окружении небольших подушек и рисовал. В процессе создания картины особенно приятно наблюдать за художником. Вся его сущность сосредотачивается на мольберте, взгляд устремлен на тончайшие детали, губы слегка приоткрыты, пытаются ухватить капельки кислорода в бесконечной вселенной. Но самое главное, что в этот момент человеком управляет не разум, а то прекрасное, что находится где-то глубоко внутри. Оно создается моментами, запахами, робкими касаниями и освобождается подобно буре, когда художник берет кисть.
В Чонгуке теплилась буря. На белом полотне осторожно появлялись линии, узоры, картины. Всё, что до этого момента было скрыто от глаз тончайшей материей из мыслей, звездного мерцания и душевных терзаний, освободилось. Вот уже сияющие крылья распростерлись на скромном мольберте, такие огромные, что были способны поднять в воздух мятежную душу, настолько красочные, что при прикосновении можно было почувствовать шероховатые перья и нежный пух. Крылья, достойные лишь сияющего лика серафима — высший ангел.
Чонгук всегда рисовал ночью, он любил думать, что в иссиня-черной темноте есть что-то завораживающее, тайное и магическое. Это нельзя увидеть, можно лишь почувствовать кожей, ресницами, попробовать кончиком языка и вдохнуть.Чувствуешь? Но главное, Чонгук любил звезды. Он любил эти, словно прожженные крапинки на небесном холсте, с отблеском платины и нефрита, словно часть его самого. Специально для этого он сделал в доме стеклянную стену — кристально чистое стекло от потолка до стены, которое открывало вид на густые жасминовые деревья, аккуратный газон, цветы разных оттенков и форм, кусты с жимолостью и яблони, ютящиеся рядом с апельсиновыми деревьями. Неизвестно каким образом, может просто ради вызова действительности и всему рациональному, но в саду Чонгука могло вырасти буквально всё. Казалось, что на этом небольшом клочке земли, огороженном плетенным забором, расцветал Эдемский сад. Хосок любил шутить, что посади Гук в своём саду кактус, то он вырастет даже больше, чем в пустыне.
Чонгук мог часами смотреть на ночное небо, представляя, что где-то в Туманности Андромеды звезды похожи на маргаритки, и прозрачно-призрачные вороны огибают своими острыми крыльями планеты.
Недавно Чимин спросил:
— Как думаешь, что делают звезды? Не могут же они просто существовать куском сжатого газа в космосе?
Все молчали. Такой несерьезный вопрос, но ответа не находилось. Почему мы никогда не задумываемся о мелочах, о глупых и серьезных вещах? Наши головы переполнены нудными мыслями о тяжелой жизни и ежедневных заботах. С таким грузом нам никогда не взлететь.
— Думаю, они сияют. Звездам положено сиять, — ответил Чонгук.
Воспоминания прервала тень, скользнувшая между деревьев в саду. Чонгук на секунду отвлекся, но тут же развеял в голове все глупые опасения, рука продолжила выводить крохотного человечка на холсте, из спины которого и вырывались чарующие крылья — сначала незначительные и тёмные, но чем больше они становились, тем ярче были краски и тем больше они внушали пугающий трепет.
Треск веток. Ветер расшумелся? Так глупо. Ночь — время, когда эмоции обнажаются, а страх — одна из сильнейших эмоций. Невольно Чонгук начал ей поддаваться. И вновь скользнула тень. Она казалась такой чужой и неправильной в мягкой ночной атмосфере, похожая на человечка на картине. Надо отдать должное, у художников столь богатый внутренний мир, что он не умещается за плотью и костями — он расплескивается, рисуя в реальности воображаемые картины и даже позволяя видеть куда больше и глубже, чем обычный человек.
Косая чёрная тень, словно ножом прорезая пространство и время и вместе с тем обнажая ужас, заставила Чонгука выронить кисть и потянуться к телефону. Краски приглушенно упали на пол, и, словно обидевшись на такое обращение с ними, разбрызгались веером по освещенному лунным светом полу, немного окропив стену. Сюрреалистическое произведение раскрылось на чистом ранее паркете. Парню не было дело до случайной картины на полу, он уже строчил СМС Тэхену. Порой страх оказывается настолько большим, что справится с ним в одиночку довольно сложно, для этого и нужны друзья. Они помогут в любой ситуации, будь то конец света или монстры под кроватью в два часа ночи. И пусть после этого они, возможно, будут долго ворчать из-за того, что посреди ночи поехали в пижаме ради того, чтобы спасти вас от страшных теней деревьев, но это того стоит. Звезды не сияют в одиночку.
«Хен, мне кажется, что в моем саду кто-то есть», — напечатал Чонгук. И отправил.
Он стоял у стеклянной стены. Один. Лишь мимолетный свист, громкий треск стекла, звездный блеск и крик ворона. Она попала точно в открытый лоб. Пуля. Чонгук не успел ничего понять, только последний раз вдохнул лунный воздух и, распахнув пустые черные глаза, словно сломанная кукла упал на окрашенный случайной картиной пол. Брызги украсили стены и прозрачные шторы, в лучшем мире, это была бы краска... Кровь смешалась с холстом, покрыла красными капельками крылья на холсте. Такие прекрасные и красочные, запачканные вязкой кровью художника. В погасших глазах отражался недосягаемый звездный купол неба. Он всегда любил звезды, и Вселенная запечатлела кусочек созвездий, как прощальные слова, в его зрачках. Смерть приходит внезапно. Секунду назад ты верил, что у тебя есть друзья, а сейчас ты всё потерял. Так резко, так глупо, так обидно...
Тэхен утром прочтет СМС уже мертвого человека, который никогда не получит ответа.
Чонгук всегда мечтал летать, но жгучий металл пули навсегда пригвоздил его к земле.
***
В ту ночь Намджун потерял счёт времени и задержался в звукозаписывающей студии, создавая аранжировку для своей новой песни. Очень часто он мог просидеть в студии день, а то и больше, и не заметить этого. Парень мог не спать и не есть сутками, но результат трудов приносил непередаваемое чувство счастья. Вот и в этот раз Намджун, голодный, уставший, с Гранд Каньоном под глазами, но с довольной улыбкой вышел наконец из студии и, прозвенев ключами от машины, поспешил в сторону парковки. Ночной воздух окутывал, а пение цикад успокаивало. Я открою тебе секрет — на самом деле Намджун мог на долго застревать в студии не столько потому, что до потери пульса любил музыку и сам процесс её создания, но еще и из-за того, что не переносил тишину, а в студии всегда господствовал творческий хаос с соответствующей какофонией звуков. Ему казалось, что у тишины есть свой пугающий и оглушающий звук, который затягивает в свой вакуум и высасывает кислород из каждой клеточки тела, иссушивая мышцы, превращая в прах кожу. Парень боялся тишины, как огня и каждый раз, покидая студию, он старался извлечь пусть крохотный, но звук из чего угодно, будь то шорох подошвы об асфальт или звон ключей, лишь бы тишина отступила.
Страх преследует нас всю жизнь. Он поджидает за поворотом, сидит на пустом стуле, наблюдает из приоткрытой дверцы шкафа, шипит между листвы деревьев. Страх не приходит откуда-то; он растёт в нас самих, и если мы не найдём средства против него, он сожрет нас. Со страстным желанием забыть и потеряться, убегавшие от притаившихся страхов, мы — страдальцы, увлеченно плывущие по незнакомому миру.
Намджун глубоко погрузился в свои мысли, расставляя по местам каждую из них. Решение пришло само по себе, как и все гениальное, кусок луны на секунду озарил мысль, но тут же поспешил спрятаться за тучей. Поняв, что он слишком устал и истощен, да еще и до дома ехать около часа, а заснуть за рулем и вылететь с дороги, стремительно отправившись на небесной колеснице к праотцам, не хотелось (сидеть на облачке с крылышками и арфой не улыбается), Намджун принял самое логичное решение — ехать до ближайшего бесплатного ночлега, коим был дом Чонгука, до которого двадцать минут езды на средней скорости. Он знал, что Чон не спит, этот малыш никогда не спал ночью, зато днем постоянно клевал носом. Хах, сколько раз Намджун просил младшего позаботиться о своем здоровье и жить по нормальному режиму дня, но тот никогда не слушался «Нормальность не для меня».
С мягкой улыбкой, витая в воспоминаниях о звездах и картинах, Намджун начал набирать номер Чонгука, но что-то остановило его. Немой крик, звук подъезжающей машины, желтый свет фар или шепот, с которым душа покидает перепачканное краской тело? Этого уже не узнать. Парень решил устроить другу сюрприз и приехать без предупреждения.
Вот она жёлтая рябь на гладкой поверхности луны. Она всё портит, искажает, делает прекрасное уродливым. Мрак раскрошился на осколки под колесами проезжающей машины, окно которой распахнулось и показало бездонный глаз дула пистолета. Один выстрел. Одна пуля. Последняя песня.
Намджун посмотрел на след, оставленный шинами, на груди расцветал букет из красных фиалок. Еще одна случайная картина от неизвестного художника. Ноги отказывались держать Намджуна, и он медленно осел на колени, а яркий цветок притянул его тело к асфальту. Не было ни боли, только недоумение и странное ощущение, словно липкий зверёк уселся на грудь с желанием проломить рёбра Намджуна. Непонимание и дыхание смерти ослепило, были видны лишь расплывчатые желтые точки фар, так похожие на звезды. Такие далекие и смертельно холодные.
Музыка.
Дыхание замедлилось и затихло, как затихает шторм, как увядают фиалки, как испаряется слеза. Что оставляет после себя шторм? Искорёженные здания, сломанные деревья и гигантский след в человеческой жизни, служащий вечным напоминанием о жуткой трагедии и потери. Стук сердца больше не спасал от тишины. Она протянула свои склизкие щупальца из бездонных глубин и поглотила парня, затянула в свой вакуум.
Страх улыбается, а ужас поёт c каждой ночью немного громче.
Намджун навсегда остался в тишине.