Любовь под звёздами

Я не знал, который час, когда проснулся. Было тихо — так тихо, что даже холодильник казался слишком громким.

На кухне свет уже горел. Мама сидела за столом с кружкой в руках. В её глазах я заметил что-то, чего давно не видел: усталость, смешанную с надеждой.

— Мам? — я подошёл ближе.

— Привет, Дилан, — она улыбнулась, но уголки губ дрогнули. — Ты как?

— Нормально. Просто... думаю.

— Ты всегда много думаешь, — она отпила чай. — Я приехала не на пару часов, останусь дня на два. Хочу помочь по хозяйству и просто побыть рядом.

— Хорошо, мам, — я кивнул, и вдруг почувствовал, что это действительно нужно.

— Ты не против? — спросила она.

— Конечно, не против.

Она поставила ладонь мне на руку — тёплую, привычную, немного шершавую.

— Я рада, что ты стал сильнее, — сказала она. — А сильные всё равно иногда должны знать, что рядом есть семья. Мы убирались вместе, она протёрла старую полку, закинула стирку, и всё это время мы разговаривали. Про еду, про её работу, про то, как я живу. Я рассказал, что снова тренируюсь, что в кофейне всё хорошо.

— Ты рад, что выбрал этот путь? — спросила она.

— Наверное, да, — я сказал. — Даже если не всегда легко.

Она кивнула.

— Легко и не будет. Но это твоя жизнь. И это главное.

Ближе к обеду зазвонил домофон.

— Кто это? — спросила мама.

— Мари, — ответил я. — Она зайдёт.

Мама подняла брови, но улыбнулась.

— Знакомить будешь?

— Да.

Когда Мари зашла, чуть смущённая, мама уже стояла в прихожей. Я вдруг понял, как странно видеть их вместе.

— Мари, это моя мама.

— Здравствуйте, — сказала Мари.

— Очень рада познакомиться, — мама кивнула. — Ты та самая Мари?

Мари чуть улыбнулась.

— Та самая, наверное, — сказала она тихо.

Мы рассмеялись. И как-то сразу стало легче. Мы пили чай втроём. Мама расспрашивала Мари о семье, о планах, о том, как они с Диланом познакомились. Был момент неловкости — но только момент. Потом всё стало по-домашнему простым, как будто так было всегда. Когда мама вышла проветрить комнату, Мари тихо сказала мне:

— Знаешь... она хорошая.

— Я знаю.

— И по тебе уже не скажешь, что ты столько прошёл.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо.

Я ничего не ответил. Просто пожал её руку под столом. Вечером, когда мама легла отдыхать в маленькой гостевой, мы остались вдвоём.

Мари смотрела на меня внимательно.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Да, — я сказал. — Но не навсегда. Просто пока.

— Я тоже хочу пока, — она улыбнулась.

Ночью, когда она уснула рядом, я долго слушал, как дышат два самых дорогих мне человека — мама за стенкой, Мари рядом. И в этой тишине не было ни страха, ни пустоты. Была только жизнь. Такая, какая она есть. Я проснулся на следующее утро первым. Было странно видеть, как в квартире тихо и спокойно спят сразу два самых близких мне человека. Мама чуть слышно сопела в гостевой, а Мари, укрывшись моим старым пледом, мирно дышала рядом. Я встал осторожно, стараясь не разбудить её, и пошёл на кухню. Чайник закипал медленно, будто давая мне время собрать мысли. За окном уже пекло солнце — летнее, щедрое, без намёка на жалость. Я посмотрел на себя в мутное стекло микроволновки и вдруг понял, что выгляжу... нормально. Не уставшим, не вымотанным, не потерянным. Просто человеком, который дожил до утреннего света.

Мари зашла босиком, волосы чуть растрёпаны.

— Доброе утро, — сказала она.

— Привет.

— Ты как?

— Лучше всех, — я усмехнулся. — Хочешь чаю?

— Конечно.

Мы сидели на табуретках, и мне казалось, что это утро никогда не кончится.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я всегда боялась чужих мам.

— Почему?

— Потому что они видят всё сразу.

— Моя не страшная.

— Я заметила, — улыбнулась Мари.

Я поставил ей кружку чая.

— А у тебя какие планы на сегодня?

— Остаться, если ты не выгонишь, — пошутила она.

— Я не выгоню.

Мама проснулась чуть позже, зашла на кухню, зевая.

— Доброе утро, — сказала она нам.

— Доброе, мам, — я улыбнулся.

— Вы как, не голодные?

— Сейчас что-нибудь приготовим, — сказал я.

Мама удивилась:

— Ты? Готовить?

— Научился потихоньку, — я развёл руками.

— Вот оно — взрослая жизнь, — мама рассмеялась.

Мы вместе приготовили яичницу, пока Мари резала помидоры. Это было похоже на какую-то странную семейную терапию — никто не ругался, никто не торопился. Мама рассказывала, как прошли её смены, спрашивала про мою кофейню, про планы поступать в мед. Мари внимательно слушала, иногда поддакивала.

— Ты правда хочешь в медицину? — спросила она потом, когда мы остались вдвоём мыть посуду.

— Правда.

— После всего, что было?

— Именно поэтому.

Она кивнула, и я понял, что больше ничего объяснять не надо. Ближе к вечеру мама собрала сумку.

— Я всё-таки поеду, — сказала она. — У меня завтра снова дежурство.

— Спасибо, что приехала, — сказал я.

— Глупый, — мама обняла меня. — Я всегда приеду, если нужно.

— Я знаю.

Она кивнула Мари:

— Береги его.

— Постараюсь, — тихо ответила Мари.

Когда мама уехала, в квартире стало как-то непривычно тихо, но в этой тишине уже не было холода. Мари легла на диван, потянулась.

— Ну что, — сказала она, — давай смотреть твои фильмы?

— Какие мои?

— Те странные, где все молчат и пьют чай.

— Ну, это про меня, — я улыбнулся.

Мы сидели под пледом и смотрели старую чёрно-белую картину, где люди говорили меньше, чем чувствовали.

Мари положила голову мне на плечо.

— Знаешь, — сказала она тихо, — раньше я думала, что любовь — это что-то громкое.

— А теперь?

— А теперь думаю, что любовь — это вот так.

— Как?

— Просто быть рядом. Без условий.

Я обнял её крепче. Никаких слов больше не понадобилось. И когда ночь снова опустилась на город, я вдруг поймал себя на мысли, что не боюсь засыпать. Что завтра — это просто ещё один день. Что я больше не должен никому ничего доказывать. Что я могу быть и слабым, и сильным, и это всё равно я. А рядом Мари чуть слышно дышала, и этого было достаточно. Я не спал почти до рассвета. Мари тоже ворочалась, иногда что-то бормотала во сне — не слова, а словно звуки, как отголоски мыслей.

Я смотрел на неё и пытался понять, как вообще всё это получилось. Как мы оба дошли до этой точки — уставшие, с кучей шрамов внутри, но всё-таки живые. В окно пробивался первый, слабый свет. Я встал, налил себе воды, и облокотился о подоконник. Город в это время выглядел особенно странно: будто только-только просыпается, протирает глаза и думает, в каком настроении прожить сегодняшний день.

Мари приоткрыла глаза.

— Ты чего не спишь? — хрипло спросила она.

— Думаю.

— Опять?

— Всегда.

— Ты странный, — улыбнулась она и потянулась.

— А ты нет?

— Мы оба странные, — сказала она, и почему-то это прозвучало очень правильно.

Я подошёл и сел на край дивана, глядя, как она укуталась в плед.

— Мамина смена тяжёлая была? — спросила она вдруг.

— Да. Но она справится. Всегда справляется.

— Ты похож на неё, — сказала Мари.

— В чём?

— В том, как держишься. Даже когда внутри всё болит.

— Спасибо, наверное.

Она посмотрела на меня серьёзно:

— Знаешь, я раньше думала, что у тебя вокруг стены, бетонные такие.

— Были.

— А сейчас?

— Сейчас... больше похоже на занавески. Иногда я их открываю.

Мари рассмеялась.

— Это красиво.

Мы снова замолчали. Эта тишина не казалась тяжёлой. Было ощущение, что даже наши паузы что-то значат — как короткие глотки воздуха между затяжным плаванием. Я не заметил, как рассвело по-настоящему. Свет начал заливать комнату, и я поймал себя на мысли, что этот свет уже не пугает. Раньше утро казалось врагом — оно вытаскивало наружу все тревоги. А сейчас... сейчас оно было просто утром.

Мари поднялась и, зевая, спросила:

— Есть планы на день?

— Кроме кофе и тренировки? Нет.

— Я с тобой схожу, — сказала она. — В кофейню.

— Буду рад.

— Можешь научить меня варить капучино?

— Легко.

Она встала, чуть пошатываясь от недосыпа, и пошла на кухню ставить чайник.

Я смотрел ей вслед и чувствовал что-то похожее на счастье.

Не громкое, не взрывное — а тихое, как пульс. Когда мы вышли во двор, воздух был уже жарким — лето не жалело никого. Я нёс её рюкзак, а она что-то напевала себе под нос.

Никаких разговоров про вчера, про ошибки, про страхи — всё это осталось там, в темноте.

Сегодня был новый день. В кофейне мистер Ли посмотрел на нас с удивлением:

— Ты притащил помощницу?

— Она не помощница.

— Тогда кто?

— Мари, — я сказал просто.

— А, — кивнул он. — Ну пусть будет Мари.

Мари засмеялась, увидев, как я меняюсь, когда надеваю фартук.

— Ты тут как дома, — заметила она.

— Потому что это мой второй дом, — ответил я.

Весь день мы работали вместе. Она училась варить латте, пролила молоко, пару раз чуть не сожгла кофейные зёрна, но я не злился. Это было даже смешно — и странно приятно, что она здесь, в моём пространстве.  Иногда заходили старые клиенты, кивали мне, говорили «Дилан, как дела?» —

и впервые за долгое время я отвечал искренне:

— Хорошо.

Ближе к вечеру мы сидели за стойкой и ели круассаны, запивая остатками остывшего кофе.

— Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду вот так сидеть здесь с тобой... — начала Мари.

— Ты бы не поверила?

— Не поверила бы.

— Я тоже, — сказал я.

Она посмотрела на меня как-то особенно мягко, и я вдруг понял:мир не изменился, но мы изменились внутри него. И этого хватало. Когда я провожал её домой, было уже почти темно. Лето медленно клонилось к концу, но в этом закате не было ни капли грусти. Мы обнялись у её двери, и я сказал:

— Спасибо, что пришла.

— Спасибо, что пустил, — ответила она.

— Ты всегда можешь приходить.

— И ты ко мне.

Дома я разделся до пояса, посмотрел на своё тело в зеркале — на шрамы, на асимметрию плеча, на чуть стянутую кожу после всех операций. И понял, что всё это — не уродство. Это история. Это я

Я снова надел футболку, заварил себе ромашковый чай и сел у окна. Никто не писал, никто не звонил, и я вдруг почувствовал — мне это не нужно. Мне достаточно просто быть. И в этой простоте было больше смысла, чем во всех словах, которые я когда-либо хотел сказать Утро следующего дня началось будто ничем не отличается от любого другого.

Но я всё равно чувствовал что-то новое — может быть, спокойствие, может, надежду.

На кухне ещё пахло чаем, который мы допивали ночью.

Стулья чуть скрипели, когда я сел, и этот звук казался почти домашним.

Телефон вибрировал — Скай.

«Ты как?»

Я улыбнулся.

«Живу», — ответил я.

Она прислала смайлик с сердцем. Когда я вышел из дома, жара уже давила так, что асфальт казался липким. Я шёл в кофейню медленно, без спешки, словно впитывая в себя каждую деталь этого утра. Солнце цеплялось за окна, воздух пах мокрым камнем после ночного дождя, и даже люди вокруг будто были немного добрее.

У дверей уже стояла Мари. Она держала в руках новый блокнот, и когда я подошёл, протянула его мне.

— Будешь снова писать? — спросила она.

Я кивнул.

— Пора.

В кофейне было оживлённо.

Мистер Ли только махнул рукой, мол, «ну давай, работай». А я скинул рюкзак, натянул фартук, и понял — мне нравится это всё. Эти люди, эти чашки, этот ритм, запах кофе и даже шум посудомоечной машины. Это жизнь. Не идеальная. Но настоящая. Днём, когда поток посетителей чуть схлынул, мы с Мари сидели на крыльце. Она рисовала в блокноте, я листал сообщения в телефоне, и в какой-то момент она подняла глаза:

— Дилан, а что теперь?

— В смысле?

— Дальше. Что мы будем делать?

Я пожал плечами.

— Жить.

— И всё?

— А разве этого мало?

Она улыбнулась.

— Нет, не мало.

Потом она достала свой телефон, включила музыку. Какой-то старый трек, который звучал ещё в её наушниках в начале лета. Мы слушали его молча, и мне показалось, что это лучший саундтрек для финала. К вечеру мы пошли к ней домой. Скай уже была там, помогала маме Мари что-то переставлять. Когда я вошёл, они засмеялись:

— Бариста пришёл! — сказала Скай.

— Самый вкусный бариста города, — добавила мама Мари, и мне почему-то стало тепло.

Я присоединился, и какое-то время мы просто болтали ни о чём. О погоде, о фильмах, о том, что у кого-то из знакомых родился ребёнок. Такие разговоры, которые раньше казались пустыми, сейчас выглядели как настоящее счастье. Когда стемнело, мы вышли во двор. Скай зажгла маленькие фонарики, повесила их на перила.

Мари прислонилась ко мне, тихо спросила:

— Ты когда-нибудь думал, что всё может быть вот так просто?

— Нет.

— И я нет.

— Но оно вот.

Мы помолчали.

Где-то шумели дети, гоняя мяч, кто-то ругался, кто-то смеялся. Жизнь шла вокруг, и это не мешало, а наоборот — помогало понять, что всё ещё продолжается. Ночью я лёг на кровать, снова слушая тишину. Мари спала на соседнем кресле, поджав под себя ноги. Скай тоже осталась ночевать. В доме пахло чем-то спокойным — может, чаем, может, мылом, а может, просто надеждой.

Я подумал:

«Я больше не бегу.

И это — победа».

И пусть завтра снова будут проблемы. Сессия, работа, тренировки, какие-то чужие взгляды. Мне теперь хватало одного знания — что я не один. Что можно ошибаться, можно падать, можно снова вставать. И никто не ждёт от тебя сверхгеройства. Нужно просто быть. С этим летом, с этими людьми, с этим сердцем. Быть — и уже этого достаточно.

Утром я проснулся раньше всех. На кухне всё ещё пахло вчерашним чаем и чем-то почти счастливым. Я поставил воду, сварил крепкий кофе, тихо, чтобы никого не разбудить. Минут через десять в дверях появилась Мари — волосы чуть растрёпаны, глаза ещё сонные, но улыбка такая, что невозможно не улыбнуться в ответ.

— Утро, — сказала она, садясь напротив.

— Утро, — ответил я.

— Ты всегда встаёшь так рано?

— Только когда хочется жить.

Она засмеялась и взяла чашку. Мы пили кофе медленно, будто это был последний глоток лета. Скай проснулась чуть позже, пожелала нам хорошего дня и вышла к себе, оставив дом в нашей тишине. Через час мы уже были в зале. Я показал Мари, как правильно разминать плечи, как не перегружать кисти на тягах, как держать спину ровной. Она сначала смеялась, что выглядит неуклюже, но быстро поймала ритм.

— Смотри, — я подал ей гантели, — бицепс нужно тянуть не за счёт шеи, а медленно, прочувствовать каждое движение.

— Так?

— Во, идеально.

Мы делали тягу в наклоне, тянули верхний блок, чередовали упражнения, и я подстраховывал её в каждом подходе. В какой-то момент Мари остановилась, посмотрела прямо:

— Знаешь, ты тренируешь так, будто я хрустальная.

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Мне нравится.

Потом мы сели на скамейку, ловя воздух. Её лицо было чуть вспотевшим, но счастливым. Она вытерла лоб и тихо сказала:

— По тебе и правда не скажешь, что когда-то ты не мог двигаться.

— А теперь я могу учить других.

— И это красиво.

Мы вышли из зала ближе к вечеру. Сумерки уже обнимали город мягким светом.

Я предложил:

— Пошли к горе?

— К той самой?

— Да, к той.

Мы поднялись туда медленно, разговаривая ни о чём. Про завтра, про зиму, про то, как страшно иногда терять, но ещё страшнее не найти. На самой вершине, где трава уже ложилась спать, мы остановились. Город внизу мерцал, как огромное поле светлячков.

Над головой раскинулось небо — тёплое, как одеяло.

Мари взяла меня за руку.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Сейчас — да.

— И я.

Мы сели прямо в траву. Мари положила голову мне на плечо. Мы молчали, слушая, как где-то под нами бьётся жизнь — гудки машин, лай собак, шум чьих-то разговоров.

— Страшно? — спросил я.

— Нет, — она ответила. — Знаешь, наверное, впервые за всё лето не страшно.

Я повернулся к ней, коснулся губами её лба. Потом её губ. Нежно, без спешки. Как финальный штрих лета, которое не хотелось отпускать. Вкус был чуть солоноватый — как вечер после жары. Но в этом было всё: и прощение, и благодарность, и обещание, что мы всё ещё живём. Город внизу всё светился. А мы просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды.

Никаких громких слов.

Никаких клятв.

Только этот момент.

И этого хватало.