Любовь под звёздами

Ночь в этом городе никогда не бывает по-настоящему чёрной. Даже когда фонари выключены, остаётся свет от витрин, от редких окон, от мечтаний людей, которые не умеют вовремя засыпать. Я всегда была одной из таких — бессонной, задумчивой, немного потерянной. Сегодня я снова осталась дома одна. Мама ушла в больницу на ночную смену, и я почувствовала почти детское одиночество, как когда-то в маленьком возрасте, когда боялась закрытых дверей и странных шорохов в коридоре. Я поставила чайник. Не ради вкуса, а чтобы был хоть какой-то ритуал. Когда я ждала, пока вода закипит, взгляд скользнул по полке с дневниками. Я вела их не каждый день, но именно туда сливалось всё, что невозможно сказать вслух. Там — о Дилане, о Скай, о том, как я пыталась быть сильной, но не всегда выходило. Я открыла один из этих блокнотов. Страницы были немного помятые, в пятнах от чая, от слёз. Где-то даже отпечатался цветок, который я когда-то засушила и забыла внутри. Я читала и не узнавала себя. Там была другая Мари

— тревожная, мечтающая, слишком уязвимая

Там были слова, которые я больше не могла бы написать сегодня, потому что слишком выросла или, может, слишком устала. Я наливала чай, слушала, как капает из крана на кухне. Вроде бы всё как всегда. Вроде бы я такая же, как раньше .Но что-то изменилось. Я думала о Дилане. О его голосе в наушниках, о том, как он однажды стоял на остановке, даже не взглянув на меня, и всё равно притянул взгляд. О том, как он варил кофе так, будто в этом был смысл всей жизни. Я думала, как странно мы сплелись: два человека, которые хотели ничего не просить, но всё равно искали друг в друге опору.

Мы были.

Эти слова крутились в голове, как набат.

Мы были.

Не «мы есть». Не «мы будем».

А именно — были.

Я положила телефон на стол. Вспомнила все голосовые, которые он мне отправлял. Переслушивать их не хотелось — они казались слишком живыми, слишком настоящими, и от этого больно. Иногда проще жить, когда память чуть размыта, когда края воспоминаний стёрты. Я села у окна. За стеклом ходили редкие прохожие, кто-то нес пакеты с продуктами, кто-то громко смеялся по телефону. А я просто смотрела и думала — как это получается у других людей? Жить просто. Без бесконечных вопросов внутри.

Я вспомнила, как он однажды сказал:

«Ты стала воздухом».

А я тогда ответила:

«Я и есть воздух».

И это было не про любовь.

Это было про то, что иногда рядом оказывается человек, который не просит тебя быть другой. Я взяла лист бумаги. Настоящей бумаги, не заметки в телефоне.

Старую шариковую ручку, которая иногда плевалась чернилами, но всё равно писала.

И начала.

Письмо, которое я не отправлю

«Привет. Не знаю, с чего начать, поэтому начну с простого. Спасибо, что был. Спасибо, что остался, даже когда не должен был. Спасибо за твои молчания, за твой взгляд, за ту странную лёгкость, которая была рядом с тобой. Я часто думаю, что если бы всё пошло иначе, мы бы всё равно нашли друг друга. Потому что мне кажется, что есть люди, которых ты встречаешь не по воле случая, а потому что иначе просто не умеешь дышать. Иногда я злюсь на тебя. Иногда мне хочется выбросить все твои слова, забыть твой запах, твои привычки. Но потом вспоминаю, как ты однажды сказал, что у тебя правая рука долго не слушалась, и что заново учиться быть собой — это тяжело. Я поняла тогда, что мы оба в чём-то учимся ходить заново. Только ты — ногами, а я — сердцем. Знаешь, сегодня я смотрела наши старые фотографии. Там был один кадр, где ты стоишь с чашкой кофе и смотришь не в камеру, а куда-то вдаль. И мне показалось, что это про нас. Про то, что всегда смотришь дальше, чем рядом. Мне хотелось спросить — вернёшься ли ты когда-нибудь? Но потом я поняла — ты не уходил. Ты просто всегда был там, где тебе нужно было быть. И я тоже должна быть там, где мне нужно.  Если когда-нибудь снова будет зима, я всё ещё помню вкус твоей тишины.»

Я не стала перечитывать. Свернула листок и убрала между страниц дневника. Пусть лежит там — как память, как якорь, как что-то, что я всё ещё берегу. Потом я долго сидела на полу, прислушиваясь к звукам дома. Слышала, как тикают часы в коридоре, как шумит холодильник, как где-то в подвале что-то скрипнуло. Обычная ночь, в обычном доме. И всё же я чувствовала, что внутри меня сдвинулось что-то важное. Как будто я поняла — мы были. Этого достаточно. На рассвете я вышла на балкон. Воздух был густой, тяжёлый, липкий. Город просыпался лениво, растягивая первые звуки по улицам. Я обняла себя за плечи и закрыла глаза. В голове мелькнуло:

«Мы не пара. Мы не история. Мы — момент.»

И этот момент я хотела сохранить. Я заварила новый чай. Чуть горький, потому что забыла вынуть пакетик вовремя. Сидела с кружкой у окна и смотрела, как просыпаются люди. Те же люди, что вечером шли по этой улице, теперь возвращались к жизни, к своим заботам, к рутине. А я оставалась здесь. В этом утре, в этой квартире, среди запаха книг и старого лета. Я включила телефон. Пальцы сами набрали номер Дилана, но не нажали «позвонить». Потом стёрла. И выключила экран.

Никаких звонков.

Никаких сообщений.

Пусть всё будет так.

Флешбек вдруг накрыл меня —

как он впервые взял меня за руку, как мы сидели на лестнице и делились кусочками тишины, как он рассказывал, что однажды потерял себя, но нашёл обратно.

Я тогда ещё не понимала, как это — найти обратно.

А теперь понимаю.

Я нашла себя.

Даже если без него.

Даже если мы больше не «мы».

Когда солнце поднялось над крышами, я почувствовала себя чуть легче.

Никакого чудесного избавления, просто — легче. Я собрала волосы в хвост, умылась прохладной водой, посмотрела на своё лицо.

Оно было спокойным. Даже красивым, если смотреть без злобы и Я подумала, что это

утро ничем не отличается от сотен других.

Но всё-таки оно важное.

Потому что сегодня я впервые сказала себе:

«Ты справилась.»

И этого хватало. Я оделась и вышла на улицу — не потому что надо было куда-то идти, а потому что хотелось почувствовать воздух. Лето пахло не так, как в детстве. Меньше клубники, больше пыли, больше электрических разрядов в небе от редких гроз. Город жил своей жизнью, равнодушный, как всегда. Я шла мимо знакомого магазина, где часто брала молоко с мамой, и улыбнулась — вспомнила, как мы смеялись, когда я случайно разбила банку, и мама сказала:

«Ничего, дочь, разбитое — к лучшему.»

Тогда я не поверила.

А теперь думаю — может, и правда.

Прошла пару кварталов, не спеша, наблюдая, как машины лениво тянутся по дороге.

На одной из остановок заметила девушку, похожую на Соню. Хотела подойти, но она исчезла в толпе. Я вспомнила о ней. О том, как когда-то мы с ней были ближе, чем сёстры. Всё разрушилось быстро. Она выбрала Джейкаба, а я осталась за бортом.

Но разве можно винить людей за их выбор? Наверное, нельзя. Я вернулась домой, почувствовала усталость в ногах. Слишком много мыслей, слишком много памяти. Мне захотелось написать — не в дневник, а себе, на память.

«Когда-нибудь, если встречу тебя снова, я не спрошу, почему мы перестали говорить.

Я не спрошу, что было правдой, а что нет.

Я просто посмотрю на тебя и вспомню, что мы были.

Этого хватит.»

Я запихнула этот листок в карман старой куртки, чтобы он случайно нашёлся потом, зимой или весной, когда буду убирать шкаф. Пусть напомнит мне, что не всё надо объяснять. Ближе к вечеру я снова позвонила маме. Она была усталая, но спокойная. Рассказала, что на смене был тяжёлый случай, что докторов не хватает, что всё как всегда.

— Мам, ты когда вернёшься?

— Утром. Ты справишься?

— Справлюсь.

Она знала, что я справлюсь. А я знала, что она справляется всегда. Позже я заварила себе ещё один чай — уже второй за день. Сидела с кружкой на подоконнике и смотрела, как день сдаёт свои позиции ночи. Лето умело прятаться в сумерках, оставляя только лёгкий золотистый оттенок на крышах домов. И я подумала, что, наверное, научилась жить в этом городе. Научилась прощать. Научилась не требовать слишком многого — ни от себя, ни от других.

Слово за словом в голове складывалась ещё одна фраза:

«Я не обязана быть чьей-то вселенной. Но я могу быть чьим-то моментом.»

И это, наверное, было честнее любого признания в любви. Позднее я проверила телефон. Сообщений не было. От Дилана — тишина. И эта тишина не пугала. Она успокаивала. Значит, всё в порядке. Значит, каждый из нас там, где должен быть. Когда за окном совсем стемнело, я решила всё-таки выйти ещё раз. Просто пройтись, поймать ночной воздух, пока не наступило утро. Город в это время был похож на большую декорацию — чуть пыльную, но живую. Я прошла знакомой улицей до кофейни. Она была закрыта, но внутри ещё горел свет. Я вспомнила, как Дилан говорил, что иногда задерживается там допоздна, потому что не может сразу уйти домой. Улыбнулась. Мне это было понятно. Тоже не всегда могла просто вернуться к себе — нужно было переждать. Выдохнуть. Вернувшись, я снова села за стол. На этот раз взяла чистый лист. И начала писать для себя.

«Если однажды мне снова будет страшно, я вспомню это лето.

Вспомню, как я могла ходить босиком по плитке, как я могла плакать и не бояться, как я научилась отпускать, даже если больно.

И если однажды захочется вернуть прошлое, я позволю себе вспомнить только самое тёплое.

Потому что прошлое больше не имеет власти надо мной.

Мы были — и это было красиво.

Но я есть — и это важнее.»

Я сложила этот лист и положила его под подушку.

Пусть будет там — как защита от ночных страхов.  Потом я выключила свет и легла.

Сначала не могла уснуть — слишком много всего копилось внутри.

Но потом пришло какое-то спокойствие, как будто кто-то невидимый сказал:

«Ты на своём месте.»

И я поверила.

Во сне мне снился Дилан.

Не герой, не спаситель, просто человек.

Он держал мою руку и ничего не говорил.

И мне не нужны были слова.

Мы просто стояли посреди улицы, мимо шли люди, а мы не торопились.

Просто стояли, просто дышали.

Проснувшись, я почувствовала лёгкую боль в груди — такую, которая не разрушает, а напоминает, что сердце живое. Утро было простое. Я умылась, сделала себе чай, и впервые за долгое время не включила телефон. Никаких сообщений. Никаких звонков. Просто утро.

Просто я. И этого хватало.