надежда, увядшая в печальных глазах

Примечания:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! киплисы, перед тем как начать читать данный фанфик, прошу вас ознакомиться с этим предупреждением. в фанфике огромное количество триггерных моментов. яркое упоминание селфхарма и рпп, большое количество курения и потери смысла жизни. поэтому, если данные темы являются для вас болезненными, я не советую вам читать. берегите себя! помните, что курение вредит вашему здоровью! селфхарм и рпп можно вывести в ремиссию. вы со всем справитесь! удачи. ваши комментарии важны для меня!<3

беты данного фанфика: darlines

Искать ненависть в тёплых руках, что согревали редко, теперь кажется чем-то поистине особенным. Приятный смех прятался в странных лёгких, которые так разрывались от этих разговоров, когда два человека, которые вроде бы на тонких запястьях рисовали фигуры, сейчас дожидаются конца этого несчастного времени. Пусть одному до заката ещё безумно далеко, а второму осталось... переступить порог, взглянуть в некогда любимые глаза, что так полны отчаяния, и, улыбнувшись напоследок, пообещать быть рядом даже после смерти. Этого достаточно для молодых сердец, которые однажды всё же смогли полюбить.

○ ○ ○

Погода за окном не радует своим радушием. Смотреть на то, как слабые капли несчастного дождя остаются на прозрачном стекле, удовольствия не доставляло. Сколь не считай дни до скорой кончины, почему-то всё равно страшно. И даже это иссиня-чёрное небо, что давит на плечи простых безнадёжных людей, так отвратительно играет в злые шутки с нетрезвым состоянием. Прятаться в забвениях невозможно. Всё равно наступит тот момент, когда придётся выйти из кокона и появиться в свете солнечных лучей, которые, кажется, готовы кожу в уголь превратить. От столь болезненных ощущений Джисон теряется в шуме ветра и смерти ещё зелёных листков. Закусывая между губ сигарету с ментоловой кнопкой, Хан продолжал глядеть в окно и думать о вечном, чтобы не поддаваться нападкам печали. Кухня в общежитии была единственным местом, где вечером точно никого не могло быть.

Это место было чем-то вроде особенного. Общежитие было большим, если Джисон правильно помнит, то оно рассчитано примерно на три тысячи студентов, хотя, может быть, он ошибается. Во всяком случае, на третьем этаже, в конце коридора, редко кто готовил. Чаще жители всё этого же третьего этажа бегали на четвёртый или второй, потому что там кухни были оборудованными. Там и столы нормальные и плиты с микроволновками работают. На этаже, где жил Джисон, кухня была убита. В прямом смысле... Как-то раз там велись ремонтные работы, сотрудники попались плохие, проводку именно в этой комнате уничтожили под ноль. Две жилые комнаты, что находились рядом, тоже пострадали. Университет замял всю эту ситуацию и, сделав из жилых комнат складские помещения, а из кухни — курилку, отправил студентов готовить на других этажах.

Джисон чувствовал только здесь покой и ту необходимую ему тишину. На кухне темно, лишь только лампы высоких фонарей дарили необходимую светлую возможность не споткнуться об какой-нибудь стул, что был оставлен здесь. Хан сам не понимал, почему сюда никто не ходит, ведь это просто отличная комнатка, чтобы покурить и по душам поговорить, но то ли люди слишком правильные, то ли именно из-за Джисона сюда и не ходят. Хотя Хан знает, что порой один очень проблемный идиот всё же оставляет здесь свои окурки, которые Джисон всегда замечает. Глаза сами непроизвольно падают на эти банальные сигареты. Красный Чапман, серьёзно? Его же все курят. Порой там и Винстон появляется, но все эти окурки принадлежат одному человеку, который в прошлом сделал очень больно. Вспоминать про него тяжело и желания нет. Сколь не целуй полумесяц, ослепнуть от боли всё же можно.

Небесный пастух пасёт облака, пугая их своей большой берёзовой веткой, отправляет на покой. Хан, наблюдая за всей этой прекрастностью и сам не прочь был бы отправиться отоспаться, чтобы завтра на учёбу идти не опухшим слоном, а всё же обычным Хан Джисоном. Вот только Крис наверняка ещё не спит, а встречаться с ним сейчас крайне не хочется. Недавняя ссора, что оставила новые некрасивые шрамы на бёдрах, до сих пор напоминает сию трагедию. Может, и не было никаких скандалов и ссор, просто... Джисон разговаривать не умеет. Вечно у него агрессия быстрее мозгов работает, а Крис он... обидчивый чересчур. Ну кто будет ругаться из-за несчастной булки, которую перепутал Хан с соседской и съел? Джисон бы извиниться хотел, вот только тон Чана ему никак не понравился.

Именно поэтому он теперь коротает время на забытой Богом кухне, выкуривая остатки пачки и размышляя над тем, какое же Джисон ничтожество. Самое настоящие, которое только могло существовать в этом убогом Мире. Всё настолько странно, что порой, смотря на себя и своё жалкое существование, Хан плакал и корил себя за слёзы. Где-то в потаённых уголках его сознания, он понимал, что слёзы нормальны, но мать всегда говорила, да и отец тоже, что плачут только девки, которые пацанам постарше дали.

Джисон не любит себя. Он таскает одежду из секонд-хенда, потому что денег у него тоже шибко нет. Спортивки адидас, убитые кроссовки, олимпийка и пару чёрных футболок — был его гардероб. Волосы вечно отросшие, неаккуратно постриженные, да ещё и обесцвеченные столько раз, что уже и хрупкими стали. Сейчас Джисон остановился на каком-то то ли светло-русом, то ли медовом, он плохо разбирается в цветах, этот похож на американское овсяное печенье с шоколадной крошкой — вот таким примерно и был Хан. На руках миллионы браслетов, и каждый что-то означал. Например, розовый с камушком ему достался от покойной бабушки, а зелёный с лепесточками ему когда-то давно подарил друг из средней школы. Правда, сейчас они не общаются, но Хан продолжает хранить и носить браслетик; все они — напоминание о том, что было. Вроде как и больно, но в то же время он смотрит на них и понимает, что, пережив такое количество дерьма в своей жизни, он больше никогда и ни за что не сдастся.

Детство было трудным. Тотальный контроль, наказание молчанием и потеря личности — такова трагичность прошедшего времени. Джисон с детства знал, что на него возложат большие надежды. Мама спортсменка, а отец директор в компании по продаже автомобилей за границу. Хан Черён участвовала даже в олимпийских играх и в своё время взяла бронзу. Она желала того же и для своего единственного сына. С трёх лет Хан стал ходить на занятия по фигурному катанию, прям как и мама. Джисон стал расти, и количество тренировок и их интенсивность тоже. Приходя домой в десятом часу вечера, Хан проклинал мать и отца, который в общем-то и не был заинтересован сыном. У него на уме только компания, деньги и та любовница, о которой знал четырнадцатилетний Джисон. Он думает, что мама тоже знала, но прощала отца, потому что понимала, что у них огромное количество нажитого имущества и разводиться станет проблемой.

Хан отчётливо помнит, как однажды, надеясь в плеядах сознанья найти поток истины, он чувствовал удары по своей спине и чётко понимал, что он провинился. Джисону шестнадцать лет, его застукали с энергетиком. Он будущий спортсмен, ему нельзя...

В тот день Джисон сам впервые ударил маму. Всё произошло так быстро, что он уже и не вспомнит, как это было. Он просто направил кулак в сторону живота или... это было бедро? Во всяком случае, это не было настолько больно, насколько было Джисону. Она явно не ожидала сдачи от сына. Растерявшись, выбросила ремень и больше не разговаривала с Ханом. К слову, сейчас Джисону двадцать два, а с матерью он так и не заговорил. Она любила наказывать молчанием, но не таким, которое длиться вот уже шесть лет. Видимо, она заигралась. Но Джисону так было даже легче. Он привык к тому, что рассказывать что-то о своей жизни маме нельзя. Ей было глубоко плевать на жизнь сына. Достижения, дела в школе — всё, что интересовало её. Она ещё и молчит, не давит. Даже хорошо.

Спустя полгода после ссоры Хан бросил коньки. Мать тогда ему сказала единственную фразу, которая порой до сих пор почему-то в голове сидит. Будто метастаза какая-то...

«Ты вырос тем, кем я никогда не стану гордиться».

Джисон стал курить, таскаться по району с пацанами, пил как не в себя, но успеваемость поддерживал. Мечтал поскорее окончить школу и съехать от родителей. Пусть и гулял до посинения, но и примерно до такого же состояния проводил время за подготовкой к экзаменам. Он будет помнить это чувство всегда, когда алкоголь уже стал вечерней обыденностью, а сигареты без кнопки перестали спасать.

Тревожность пожирала его изнутри. И каждый раз поганила мысли настолько, что Джисон чувствовал, как лапки хитрой панической атаки уже нацелены на его сознание. Чёртовы мысли не давали покоя. Чувство стыда и вины перед собой и родителями были настолько тяжелы, что справляться с ними не было сил. Хан впал в истерику, когда осознал, что ни пацаны с района с выпивкой, ни пачка классического Чапмана в день не помогают ему. Тревожность не исчезает, наоборот, лишь усиливается.

Когда панические атаки стали проходить не в ярой фазе, а в спокойной, то Джисон принял вполне осознанное решение.

Сидеть в школе и чувствовать, как внутренности разрушаются под тихими и, к сожалению, неконтролируемыми эмоциями, стало так страшно. Вдруг кто-то бы заметил, что прямо в этот момент на уроке у Джисона паническая атака. С этим нужно было что-то делать.

И почему-то та поганая идея так въелась в голову, что игнорировать её нельзя было точно так же, как и желание курить.

Джисон до подробностей помнит, как попросился на уроке выйти, взяв с собой рюкзак, в котором вот уже две недели таскал греховность его сознания. Аккуратный перочинный ножик, который так аккуратно помещается в маленьком кармашке рюкзака, стал ошибкой.

Закрывшись в туалете, было ни холодно, ни страшно лишь первые минуты. Когда, отпустив все свои мысли, ощущая, как паническая атака отстаёт, Джисон, наполняя свои глаза нереальной реальностью, сверкнул лезвием. Глотая вязкую слюну, он слышал собственный голос в голове, что плодился, будто эхо в колодце. Он кричал ему: «Давай, сделай! Давай, сделай! Давай, сделай!». Хан, зажмурив глаза, ещё пытался отговорить себя от этой идеи.

— Я справлюсь сам, всё будет хорошо, лучше покурить,— шептал он себе под нос.— Всё пройдёт, экзамены кончатся, и всё пройдёт, всё будет хорошо...

И ровно в этот момент, он полоснул по запястью.

Звёзды в глазах стали тухнуть, пелена, что легла на глазницы скрывала Мир, будто чёрная вуаль. Ощущая резкую дрожь по телу, чувствуя боль в запястье, Хан стал слёзы ронять.

— Нет, я не сделал этого, мне кажется, мне точно кажется...

И вновь провёл тонким, особо острым ножом по коже рядом с раной. Хватило двух порезов, чтобы услышать...тишину... Да, эту неимоверную тишину. Джисон стал прислушиваться, но кроме капающего крана он ничего не слышал. Словно белый шум стал его составляющей. Это было странно. Эти ощущения, они... молчаливы. В голове не было голосов, не было мыслей, была одна единственная пустота, и больше ничего.

Сигареты и вправду больше не спасали, поэтому на смену им пришёл старый перочинный ножик дедушки, который тот подарил на пятилетие внуку.

Этот нож до сих пор с Джисоном. Сколько раз он спасал его, и не сосчитать, поэтому, откладывая данное дело, Хан просто пользовался им строго по назначению. Он был глуп, раз впервые попробовал на запястье. Это слишком видное место, нельзя было его выбирать. Именно поэтому Джисон никогда, абсолютно никогда не снимает штаны или не надевает шорты выше колена. То, что творилось там... Нельзя назвать здоровым поведением. На бёдрах не было места живого. Всё и вправду было изрисовано тонкими японскими кистями. Аккуратные линии странных закатов красовались на коже. Некоторые закаты были синими, коричневыми и даже белыми. А вот недавние были ещё красными с корочкой из-за крови.

Хан старался не брать нож в простых случаях, пользовался сигаретами, но ситуация с Крисом пошатнула его и сбила рецидив, длинною в сто восемьдесят дней. Честно, Джисон и забыл уже, каково это, чувствовать полную пустоту.

В декабре две тысячи девятнадцатого года будет ровно пять лет, как Хан Джисон пытается себя убить.

Правда выходит у него плохо. Ему страшно умирать, поэтому каждый раз, когда мысли вновь настигают его ужасными возможностями, Хан режет чуть глубже, пьёт таблеток чуть больше, чем надо, переходит дорогу, не смотря по сторонам. Попытки суицида были, но после каждой такой он просыпался. Делать себе сильно больно боялся, вот и искал утешение в таблетках. Хотя последствия после неудачной попытки были куда хуже, чем если бы он вскрыл себе вены. Джисон пытался себя убить полноценно три раза. Порой он и сам не понимал, для чего, просто чувствовал, что бороться с проблемами у него желания нет никакого, а потому проще убежать.

Мысли, кажется, и вовсе сожрали его. Хан, обессилев, сидит на подоконнике, куря вот уже вторую сигарету. В его жизни нет смысла, нет хотя бы красивой частички надежды, которая бы грела его. Сейчас Джисон окончит университет, после пойдёт работать, и на этом жизнь закончится. Только проблемы в душе будут грызть постоянно.

Откинув голову на стенку, Хан выдыхал дым, который из лёгких-то почти не выходил. Он там освоился, живёт себе припеваючи, ему хорошо. Чёрные спортивные штаны с тремя полосками завтра надо будет обязательно постирать, да и футболку с медведем тоже. В душ бы ещё сходить, но Криса будить желания нет, если он всё же спит. Сидя на бывшей кухне, Джисон избегал его. Быть соседями в ссоре — трудно.

Джисону завтра, хотя время на часах уже первый час ночи, а значит, что уже сегодня, в университет к восьми утра на первую пару по психологии. Удивительно только то, что, будучи человеком вечно пытающимся умереть, Хан пошёл учиться на психолога. Почему-то другим в проблемах он помогает, а себе не может. Все практики на отлично прошёл, а после защитил. Такова, видимо, его участь.

В коридоре слышатся чьи-то тихие шаги. Кому в такое время приспичило ходить? Во всяком случае, Джисону тоже уже пора. Крис наверняка спит, куда ещё больше тянуть. Осталось только тихо войти в комнату и замертво упасть до шести утра, а там вновь придётся встать и играть весёлого человечка. Впрочем, у Джисона хорошо получается, ему бы в актёры идти, а не на психолога.

Шаги становятся ближе к кухне, а Хан искренне удивляется, когда слышит. Неужели идёт покурить тот, чьи окурки лежат в пепельнице Джисона? Самодельной, правда, из банки энергетика, но не суть. Мысли в эту же секунду просят, чтобы это был кто-нибудь другой, но только не тот, о ком думает Хан.

Джисон слышит, что в кухню кто-то вошёл, но поворачивать голову он не смеет. У него перед глазами давящее ночное небо, тогда к чему ему смотреть на того человека, про которого он сейчас думает?

— Чего сидишь тут? — спрашивает до боли знакомый голос. Узнать его — всё равно, что добровольно выколоть себе глаза. Хан понимает, что именно сейчас ему бы собраться, да убежать куда подальше, лишь бы не встречаться с человеком столь прогнившим.

— Курю, — лишь тихо отвечает он, слыша, как парень приближается к нему.

— Будет ещё одна?

— Своих нет?

— Нет.

Джисон, выдохнув обречённо, достал из кармана пачку сигарет с ментоловой кнопкой и протянул одну для Минхо. Тот принял любезно, давя свою уродскую улыбку. Приняв и зажигалку из рук, лопнул кнопку и закурил, возвращая чёрную бесконечность с рисунком милого кота, что был оставлен штрихом. Знакомая зажигалка.

Минхо аккуратно садится рядом на подоконник, тянет сигарету, молчит. Хан тоже не спешит разговаривать с человеком, который так отталкивает его. Они с Минхо одногруппники, которые почему-то не сдружились. Четвёртый курс идёт, а они с третьего друг друга недолюбливают. Крис сказал, что между ними кошка на третьем курсе пробежала, вот они и не могут поладить. Джисон слишком импульсивен, у него конкретные проблемы с агрессией, а Минхо любит стебаться над ним. Тому в удовольствие. Правда порой они переходят всевозможные границы, пару раз Хан даже прописал несчастному Минхо, когда тот что-то пошутил про его мать.

В чём именно проблема их конфликтов, непонятно. Они просто ругаются, избегают друг друга — и это конец. Джисон даже мысли себе не допускал о том, что когда-нибудь они с Минхо смогут нормально поговорить и решить конфликт. Хан знает, что есть такие люди, которые ссорятся без причины. И сколько бы они ни пытались решить проблемы, всё равно будут ссориться.

Джисон не думает, что Минхо хороший, он ему не симпатизирует. Минхо ведёт себя, как ребёнок или как самый крутой пацан. Поэтому Хан в последнее время старается его избегать. Не хочет больше ссориться с этим недоумком.

— Ну и гадость же ты куришь, — плюёт словами Минхо. — Что это за сигареты?

— Некст, — холодно отвечает Хан.

— Может, тебе сигареты нормальные купить?

— Может, тебе не лезть не в своё дело, а?

— Успокойся, я просто предложил, — отрезает Минхо, отворачивая голову к ночному небу.

— Ага, предложил он, — тушит окурок Джисон, спрыгивая с подоконника.

— Чего не спал-то? Ты обычно в это время спишь, — голос звучит слишком мягко и до боли родным, но нельзя поддаваться эмоциям, нельзя снова лезть в эту петлю.

— Бессонница замучила, — почему-то до сих пор стоит Хан.

— Пришёл бы ко мне, я бы тебе таблетки дал.

А Джисон не знает, как сказать, что таблетки ему не нужны, ему бы тех тёплых... Нет!

— Не надо, сам справлюсь, — засунув руки в карманы, уверенно произносит он.

Минхо выдыхает тяжело, а после говорит:

— С Крисом поговори и извинись перед ним. Ты виноват в том, что сделал, — спокойно произносит Минхо, смотря в печальное окно. Джисон наделся на то, что вот сейчас он поинтересуется им, может быть, попросит обсудить то, что произошло год назад, но... Судьба — дама жестокая и бескомпромиссная.

— Тебя волновать не должно это. Не лезь, — достаточно агрессивно отвечает Хан. У него и так настроения никакого нет, так тут ещё и этот со своими непрошеными советами лезет.

— Он мой лучший друг, и смотреть на то, как он страдает из-за ссоры с тобой, я не хочу. Извинись перед ним.

— На хер иди, сам разберусь, — отрезал Джисон и удалился с кухни.

Будет ещё какой-то там И Минхо ему говорить, что делать, а что нет. Пусть погуляет по хуям, раз такой умный. Вечная эта его проблема лезть туда, куда не стоит. Сколько таких пустых конфликтов было и только из-за того, что Минхо совал своё непрошеное мнение? Достаточно много: именно поэтому Хан и терпеть его не мог. В каждой бочке затычка этот И.

Джисон уходит, громко топая чёрными тапочками по полу. Минхо отталкивает его. С одной стороны кажется, что парень-то он хороший, вот только за словами следить явно не умеет. А вот с другой — неимоверно странный. Сколько учились вместе, Джисон всегда будет помнить то, как И всегда необычно вёл себя по отношению к нему. Их «странность» можно назвать неким забвением, что тянется в попытках узнать друг друга получше. Хан отрицает все хорошие стороны Минхо, потому что И своим длинным языком убил всё желание общаться. Может быть, Джисон и сдружился бы с ним, потому что в университете он знает практически всех, точно так же, как все знают его. Хан весельчак, что притягивает к себе людей. Минхо — вроде как спокойный парень, который достаёт Джисона.

Время затянет в гроб, но не затянет раны, Хан осознал это давно. Именно поэтому, опустошая эмоции, он стоит около двери и собирается с силами, чтобы открыть бесконечность и войти в укромный уголок трагичной ситуации и, превратившись в пыль на полке, умереть от мокрой тряпки.

Джисон открывает дверь, входит в комнату, замечая, что света нет. Значит, Крис спит. Это хорошо. Хан выдыхает облегчённо, стараясь быть тише той самой мёртвой пыли, он входит в ванную, но только для того, чтобы посмотреть на порезы. Взяв в руки нож и убивая клетки кожи, он и подумать не мог о том, что сделает это настолько глубоко. «Новые порезы на старых шрамах звучит романтично», — думал однажды Хан, топя собственное существование в крови, что текла с перерезанного горла небесного. Тело — Храм человека. Храм Джисона — медленно горящая хижина, что скоро станет красным закатом. Кровь зальёт весь пожар и превратит слепоту в ясно выколотые глаза.

На бёдрах и вправду не было живого места. Если рассматривать кожу, то сплошные тонкие, толстые пережитки прошлого. Здесь собрана вся боль, всё отчаяние. Если бы каждый порез стал сломанной костью, то переломана была бы абсолютно каждая. Сколь не тыкай ножом в потолок, ноги в прежнее состояние уже не вернуть. Красота сгнивших воспоминаний давит прошедшими моментами и пытается повторить то, что было. А Джисон и рад стараться. Ему то ли в кайф, то ли бредовое удовольствие нравится. Только истина такова, что Хану отнюдь не нравится то, что он делает. Он ненавидит себя за то, что творит с собой, как убивает своё тело. Джисон не живёт, каждый день — новая попытка суицида. Его существование ведёт к смерти, а не к счастливым моментам.

Он устал ощущать тяжесть в груди от тревоги, устал смотреть на ноги, принимая душ, устал чувствовать запах любимых сигарет, устал ходить в университет, пусть люди там и отвлекали его от дурностей в голове. Джисон не желает себе помогать, он хочет прекратить все эти страдания, которые никак не могут его отпустить. Взлететь бы птицей куда повыше и, сломав собственные крылья, кануть в небытие — разбиться об болтливый асфальт только для того, чтобы поговорить на темы и наконец узнать, кто же всё-таки перерезал небу горло.

Смотреть на себя в зеркало тяжело. Джисон чистит зубы, стараясь игнорировать собственное лицо в отражении. Кидая зубную щётку в стакан, умывается и тихо следует к кровати, чтобы лечь и доспать свои оставшиеся пять часов.

Света не хватает, но, напрягая зрение и не доставая телефон из кармана, Хан идёт по скрипучему полу. Скидывая футболку и штаны, кидает их на стул рядом, тут же надевает шорты и майку, что тихо лежали под подушкой и со скоростью мёртвого оленя ложится на кровать, путаясь в тёплом одеяле, прячась от подкроватных монстров, закрывает глаза, отдавая свое нищее тело небу, которому оно, к слову, и не нужно вовсе.

Погаснувшая Луна за окном, которую тучи украли, не поможет трагичной истории медленно умирающего Хан Джисона.

«Спасение утопающих — дело самих утопающих», — Джисон себя спасать не хочет, его истинное желание — утонуть в проблемах. И он способствует всему этому.

День будет точно таким же, как и всегда. Ничего не изменится.

○ ○ ○

Открывая глаза в тяжёлом звуке будильника, Хан переворачивается на другой бок, чтобы со спокойной душой почувствовать это наслаждение в затёкших конечностях.

За окном уже немного светло, птиц было слышно даже сквозь закрытое окно, от этого хорошо. Словно тысячи приятных фраз на ум ложатся спокойствием и пониманием того, что правда окажется абсурдом, возникшим в глупости. Джисон, закрыв глаза ещё на пару минут, ловил эти чуткие признаки жизни в его мёртвом существовании. Джисон всей своей душой любит утро за его спокойствие. Оно словно высшая степень блаженства, тишина в голове, отсутствие тревожных мыслей — такие ощущения вызывало утреннее пробуждение. Если Джисон просыпался в обед или вечером, то желание его — напороться на серп, на арматуру и сдохнуть, как шавка под забором. Он чувствует себя хорошо часто, но спокойно — редко.

Слыша копошение у соседней кровати, Хан понимает, что Крис тоже собирается на учёбу, а значит, что и ему тоже пора вставать. Потягиваясь, Джисон садится на кровать, не смотря на соседа. Лишь медленно поднимаясь, он берёт в руки телефон и, натягивая очки на переносицу, уходит в душ.

Как и ожидалось, выходя из душа, Крис сидит на кровати, смотря чётко в экран смартфона. Один делает вид, что не замечает другого, второй точно так же. Взрослые люди, а ведут себя, как дети малые, которые, поссорившись из-за игрушки, решили прекратить общаться.

Джисон уже и сам думает, что всё это бред, но гордость сильнее сострадания. Гордости поводов не давай: она тут же выйдет на место и, захватив под ручку гнев, станет уничтожать окружение своим высокомерием.

Хан одевается, кидает в рюкзак пару тетрадок и, открывая холодильник, берёт в руки банан. Сегодня по парам — две психологии, одна философия, история и английский. Придя домой после пяти пар, единственное, что сможет сделать Хан — упасть на кровать и уснуть. Особенно после такого тяжёлого дня. Казалось бы, обычный четверг, а нагруженность такая, которая не сравнится с остальными четырьмя днями вместе взятыми.

Крис уходит раньше, хотя обычно парни уезжали в университет вместе, но только не на этой неделе.

Слыша, как дверь закрывается, Джисон выдыхает тяжёлые слёзы, что так и норовят проститься кровью из вен. Хан ненавидит себя. Чан — единственный его друг, действительно друг, которого он сейчас фактически теряет.

— Ебаные слёзы... — поднимая голову к потолку, сглатывает причину. Ком в горле стоит тяжестью, но, игнорируя её, давя на заклеенную лейкопластырем рану на бедре, Хан кусает губу, хватает рюкзак и вылетает пулей вон из комнаты, закрывая её. В обществе ему будет лучше, ему помогут, отвлекут от мыслей, станет намного легче.

На улице тепло, но Джисону холодно от собственных мыслей. Он игнорирует мороз, который пытается цепкими кистями схватить его за руки и кожу превратить в прозрачность времени, уничтожив рассудок. Сердце колотится как не в себя, а исполнительница Mitski в наушниках лишь ухудшала ситуацию. Хан с каждым мгновением чувствовал, как ему всё сложнее сдерживать собственные слёзы. Эти ублюдские ощущения, которые жить спокойно не дают... Хорошо, что в автобусе народу не так много, как обычно утром, хоть вдохнуть спокойно можно. Хотя «спокойно» нельзя.

На дворе конец августа, недавно только закончились каникулы. Во время выходных дней он только спал ел и работал. Приятная кофейня с хорошим коллективом помогали мысли печальные игнорировать.

Хуже всего то, что с понедельника начинается сессия. Дисциплин сдавать много, но по большинству будут автоматы, Хан уверен. Он весь семестр исправно посещал лекции, вовремя сдавал работы. Он даже курсовую защитил на самый высший балл. Осталась только преддипломная производственная практика, защита диплома, и с тревожной душой можно будет отправиться на заслуженный отдых от учёбы. Теперь хотя бы Хан обеспечивать себя будет. Родители ничего не говорили по поводу денег, наоборот, на пропитание давали и за учёбу платили. Хан принимал это как попытку компенсации за своё убитое детство. Но совсем идиотом он не был. Тоже работал.

Первая пара — психология. На ватных ногах, но с улыбкой на лице Джисон входит в аудиторию, улыбаясь всем своим одногруппникам.

— Привет всем! — говорит счастливый Джисон, получая такие же яркие приветы в ответ.

Уходя в конец аудитории, он встречается взглядами с Минхо и замечает Криса, который в этот момент, опустивши голову к рюкзаку, доставал что-то из него. Почувствовав ещё раз угнетения совести за собственную ошибку, Хан пролетел мимо друга на две парты назад, чтобы уж точно не пересекаться. И, спрятавшись за студентами, сам достал из рюкзака тетради и ручку.

Сидеть около окна было самым комфортным местом во всех аудиториях. Порой, если преподаватель чушь мелит, вместо того, чтобы по теме рассказывать, Хан разглядывает красоту за пределами стеклянного равновесия.

Джисон спокойно относился к преподавателю Чону, но вот Хан ему явно не особо-то нравился. Вечно задавал вопросы ему, язвил в разговорах. Джисон чувствовал это пренебрежение к себе, точно ощущал неприязнь, но старался игнорировать и не обращать внимания. Всё-таки дисциплина Чона пойдёт в диплом, а оценка нужна хорошая. Но не для того, чтобы получить красную корку, а для того, чтобы хоть что-то контролировать в своей жизни.

Пара тянется, к удивлению, быстро, хотя обычно психология не так проходит. Может, это из-за переживаний, а может, из-за того, что тема интересная, Хан не знает, но слушает про девиантное поведение с огромным интересом.

— Ну и в принципе-то на этом всё, — монотонно произносит преподаватель Чон Чонгук. — И пока ещё осталось время, хочу спросить одного студента, который претендует на автомат по моей дисциплине, — он спокойно перелистывает журнал, чтобы дойти до интересующей его фамилии, а Джисон уже понимает, что спросят именно его. — Хан Джисон, — Чон поднимает ехидный взгляд на него, — расскажите мне, пожалуйста, всё, что знаете про диссоциативное расстройство идентичности.

— Преподаватель Чон, — неуверенно начинает Джисон, — мы же не проходили группу психогенных психических расстройств.

— Ну, — выдыхает злорадством Чон, — Вы у нас студент способный, наверняка сможете ответить, я разве не прав?

— Я...

— Не ответите?

— Я могу ответить, но боюсь, что развёрнуто не смогу.

— Отвечайте так, как знаете. Сейчас оценка в ваших руках. Ответите хорошо, развёрнуто — поставлю пять. Не сможете ответить вовсе — пойдёте на экзамен. Идёт?

— Да, конечно, — и здесь Джисон вспоминает, что совсем недавно смотрел фильм «Сплит» две тысячи шестнадцатого года выпуска, в котором и была показана данная тема.

Одногруппники чуть отодвигаются со своих мест, чтобы Джисона было видно преподавателю. Хан замечает ехидный взгляд Минхо, который буквально злорадствовал над ним. В мгновение и злостная обида вскочила до небес. Хан крепко сжал челюсть, негативно смотря на И, которому в этот момент весело было, но сейчас не до него. Тему бы рассказать и с автоматом уйти.

— Хан Джисон, сколько можно меня разочаровывать? — вдруг говорит преподаватель. — Вы же умный, способный, так почему сейчас Вы не можете ответить на элементарные вопросы? Вам так трудно взять и рассказать мне эту тему? Почему я должен ждать, пока вы соберётесь с мыслями?

— Простите, я готов рассказать, — ком в горле становится больше, тревожность накрывает прекрасной волной поганых мыслей, но, ущипнув себя за руку, Джисон начинает говорить: — Диссоциативное расстройство идентичности — это расстройство из группы психогенных психических расстройств. Также его называют «диагноз расстройства множественной личности». Проще говоря, это раздвоение личности. Данное расстройство характеризуется расщеплением сознания на определённые личности. Они могут быть разных возрастов, полов и характеров. Так, например, в фильме «Сплит» режиссёра Найтса Шьямалан показывается данное расстройство у парня по имени Кевин. Из-за тяжёлого детства и огромных психологических травм его сознание разделилось на двадцать четыре личности. Каждая из них была индивидуальна, и если бы они были в раздельных телах, то получились бы настоящие люди. Именно в этом фильме хорошо показано данное расстройство, — заканчивает Джисон. — Я могу услышать Ваши вопросы?

— Конечно можешь, — усмехается Чон. — Как ты считаешь, двадцать четвёртая личность Кевина была выдумкой? Кто для тебя зверь?

— Я считаю, что двадцать четвёртая личность была реальностью, а не воображением остальных запуганных личностей. Именно эта личность, — жуёт слова Джисон, — была общим воплощением всех психологических травм. Зверь жесток, потому что все переживания и проблемы остались именно в этой личности.

— Тогда почему зверь был так силён?

— Отдельные личности могут быть разной силы, ну и плюсом ко всему это банальная выдумка режиссёра.

— Как ты считаешь, может ли у тебя быть данное расстройство, Хан Джисон?

Слова преподавателя звучат неимоверно грубо, Хан опешил, смотря на него глазами немного испуганными. К чему вообще ведёт разговор этот дурак? Молчать нельзя, иначе Чон задавит Хана.

— Нет. Я абсолютно здоровый человек.

— Хорошо, — выдыхает преподаватель. — Пять автоматом, свободен. На вторую пару можешь не приходить.

Джисон улыбается ярко, кивая преподавателю в знак благодарности и кидает в рюкзак тетрадь. Звонок оповещает об окончании пары, студенты выходят неспешно из аудитории.

— Если кто-то в аудитории остаётся, то дверь закрывать не буду, если выходите все, то побыстрей.

Хан уже с мыслями собрался, подумал о том, что целую пару он проведёт в Макдональдсе недалеко от университета, покушает, отдохнёт, но тут его останавливает Тэён.

— Йоу, бро! — восхищается он. — Ты утёр этому Чону нос!

— Скажешь тоже! — смеётся Джисон, присаживаясь рядом.

— Ты правда был крут, — улыбается ему Субин. — Мы с Тэ с открытыми ртами слушали вашу перепалку. Это было ахирительно.

— Нечестно, что ради автомата он спросил тебя тему, которую мы ещё не проходили, но ты, как всегда, справился, гордость наша, — Тэ слабо стукнул по плечу в знак уважения, а Хан не переставал тихо хохотать.

— Спасибо, спасибо, ребят. Сам от себя не ожидал, честное слово.

— Теперь ты имеешь полное право на этой неделе не ходить на пары психологии, — обречённо выдыхает Субин. — Эх, счастливчик.

— Ага, счастливчик, конечно! Я сколько работал ради этого автомата.

— Ну, тоже, верно. Куда ты сейчас?

— Думаю до мака сгонять, покушать, а потом обратно.

— Неплохо, можно с тобой? — горящими глазами смотрит на него Тэён.

— Если ты хочешь отрабатывать, то погнали.

— Не хочу, — опускает голову, да с грустью говорит он.

— Тогда работай, ёжик, а я пошёл.

— Покушай вкусно! — отзывается Субин.

— Хорошо! — отвечает воодушевлённый Джисон. Отсалютовав рукой парням, он взгляд уронил на Минхо, у которого лицо недовольное уж слишком было. Но Хан лишь скорчил рожицу отвращения и посмотрел в самые глазницы И. Удаляясь из университета, чувствовал лёгкость, что грозилась разрушиться во время третьей пары.

Полтора часа пролетели, будто Комета над Землёй. Джисона не доставали мысли, не ухудшали ситуацию возникшие странные слёзы, которые просто в момент решили украсить цветочным ароматом бледно-розовые ланиты Хана. Прикоснувшись к щекам, он даже и не понял, что происходит, ощущения были такие, когда кровь из носа неожиданно идёт, странно. Горячие пальцы тянулись к холодным слезам, а мозг сам не понимал, почему непонимающие водопады вдруг украсили лицо.

Хан быстро вытер несчастье и продолжил смотреть ленту социальных сетей, дабы отвлечься.

Время пролетело так быстро, что, уже сидя на третьей паре, Хан желал поскорее вернуться в общагу и замертво упасть. Поспать хоть немного: его батарейка садилась. И неизвестно какая: то ли та, что отвечала за энергию, то ли та, что следила за состоянием рядом с людьми. Философия, как всегда, обещала быть скучной и неинтересной. Пожалуй, именно эту дисциплину Хан не любил больше всего. Ему плевать на то, кто что думает. Всё равно на то, как жили, какие учения писали философы. Философия — пара, чтобы порисовать в конце тетради и три в ряд поиграть.

Но не тут-то было.

Примерно в середине пары преподаватель стал задавать вопросы только Джисону, словно других студентов не существовало. Провокационные, странные, порой не по теме, с осуждением мнения Хана — так проходили следующие сорок пять минут. Джисон старался отвечать на всё правильно, объяснять свою точку зрения, но преподавателю это было словно неинтересно. Он банально завёл полемику, лишь бы завалить. Джисон уж было начал думать, что это делается все специально, чтобы и вправду он потерял свой автомат. Преподаватели, чьи дисциплины не важны, готовы глотки перегрызть студентам, чтобы получить удовольствие. Может быть, философия и важна, но только не для Джисона.

Под конец пары сил не осталось. Он готов был выплакать целое море, лишь бы преподаватель наконец отстал от него. Сия трагедия длилась ровно до конца пары, но автомат Хан получит.

Хуже всего было то, что историю вёл тот же преподаватель, что вёл и философию. Поэтому четвёртая пара прошла до ужаса плохо. Он так же гонял Джисона по темам и спорил с ним. В какой-то момент Хан уже хотел было встать и уйти, но опять же решалась проблема с автоматами — он не мог. Поэтому, терпя скотское отношение к себе, он отвечал на вопросы дрожащим голосом и мечтал поскорее вернуться в общагу. Сил не осталось, желание Джисона — упасть на колени и больше не подниматься никогда.

Английский прошёл более-менее хорошо. Группе просто сказали, у кого есть автоматы, у кого нет, и отпустили домой. Джисон быстрее всех выбежал из аудитории, но не потому, что не хотел ждать Криса и вечно таскающимся за ним Минхо, нет, просто... Слёзы контролировать было уже невозможно, именно поэтому он бежал вниз по лестнице и задыхался от истерии, что накрыла волной поганых мыслей. Тревожность вновь решила бить ключом, шепча на ухо самые ужасные слова.

Казалось, что бежать было просто-напросто некуда. Сей холодный шар для Джисона — тюрьма. Солнца не хватит, чтобы согреть эту ледяную процессию. Вылетая на улицу первой весенней ласточкой, оказавшись за пределами университета, первое, что сделал Хан, — достал сигареты. Были времена, когда он романтизировал курение, думал, что дым — это красиво. Он ведь ещё так прекрасно течёт, будто кровь из перерезанных вен. Самого «кайфа» от сигарет в начале своего пути Джисон не получал. Просто приятно, нервы успокаиваются, хорошо. Вот только со временем появилась неимоверная зависимость. Лёгкие начинали гореть, руки потеть, а желание прикоснуться к заветному табаку росло в геометрической прогрессии, пусть Хан и не разбирался в математике. Именно поэтому отныне — пачка на день. И сейчас трясущимися руками он достал трубочку миллионы атмосфер, чтобы доказать свою ненависть себе же. Зажигалка чиркает слишком быстро, буквально за пару секунд, поджигая табак. Затягиваясь по самые лёгкие, Хан практически не выдыхает дым, давая ему осесть на альвеолах. Волна мнимого спокойствия полетела лёгкостью восходящих забвению прекрасных моментов. Тревожность отступила, как и слезы, что высохли с глаз.

Джисон тяжело выдыхает и бежит в сторону общежития. Пока шёл, решил, что лучше будет прогуляться, чем прыгнуть в автобус и в красоте величия, доехать до дома, чтобы с мёртвой молитвой упасть на кровать и провалиться в неимоверно тяжёлый сон.

Ему так не хватает общения с Крисом... поссорились из-за глупости, теперь страдают, хуже только сам Джисон, что не желает извиняться первым. Мысли грызут, пусть и аккуратно, тихо практически, но всё же уничтожают мотивы прекрасных воспоминаний.

Асфальт сырой: его то ли помыли, то ли дождь был, не понятно. Но Хан не шибко заостряет на нём своё внимание, шагает палёными затасканными белыми кроссовками адидас и курит третью сигарету. Благо, помогает, благо, успокаивается сумасшедшая волна паники.

○ ○ ○

Хан, сидя на кровати, смотрел какой-то ролик про серийного убийцу про Чёрную Вдову и удивлялся с глупости и одновременно сообразительности данной персоны. За окном уже тёплое закатное солнце спускалось к горизонту, а Криса до сих пор не было в комнате. Он тоже избегает Джисона, что тут скрывать. От этого, честно признаться, больнее. Джисон уже посмотрел расписание на завтра, на все виды консультаций и выдохнул. Ему ничего не стоит завтра прийти и получить свои долгожданные автоматы, потому что ради них весь семестр Хан практически сдыхал. Так получилось, что из-за проблем со своим состоянием он загрузил себя учёбой, поэтому именно в этом семестре у него автоматы абсолютно по всем дисциплинам. Осталось только прийти, получить и идти домой. Самые суровые преподаватели уже поставили автоматы, поэтому отныне переживать не за что.

Только разве за сообщение, которое только что всплыло на панели уведомлений от абонента «ебаный и минхо одногруппник».

«ебаный и минхо одногруппник»

Минхо:

ты блять когда с крисом уже поговоришь?

Джисон-и:

тебе что надо от меня? не хочу я с ним разговаривать, отъебись.

Минхо:

он переживает, джисон, не будь куском дерьма

и поговори с ним, пожалуйста

Джисон-и:

сам ты кусок дерьма, понял, блять?

поцелуй его может быть пройдёт, ты же любишь у нас это делать, не так ли?

Минхо:

кого поцеловать? криса?

Джисон-и:

ну хочешь меня! а кого ещё, а?

Минхо:

зачем мне его целовать, чтобы он про тебя забыл?

Джисон-и:

да.

Минхо:

а тебя мне зачем целовать?

Джисон-и:

чтобы мне больнее сделать.

Минхо:

всё прошло, джисон

Джисон-и:

я подъёбываю тебя, успокойся.

Минхо:

странный ты.

Джисон-и:

нахуй сходи.

Минхо:

слышь, блять, агро чел, успокойся, я тебе сейчас ничего плохого не сказал. поговори с крисом, и я отстану от тебя.

Джисон-и:

не хочу, отъбись.

Минхо:

как маленький ребёнок себя ведёшь.

Джисон-и:

нахуй шёл.

Минхо:

в пизду тебя блять ты разговаривать вообще не умеешь идиот

Джисон читает, а после выходит из чата. Слова Минхо оказались слишком правдивыми, а Хан, вместо того, чтобы принять поражение и обсудить нормально, стал агрессировать и зубы скалить. Но под сердцем где-то ныть начало, да так противно, что Джисон сам был готов слезу пустить

Он бросил телефон на кровать, быстро встав, пошёл в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Дыхание всё больше начало сбиваться, Хан не желает, чтобы паническая атака вновь накрыла его, нельзя этого допустить. Он умывается, глотает холодную воду, а после бросается к кровати. Сейчас ему нужно уснуть, нужно отдохнуть, чтобы вернуть мысли в порядок.

И стоило только закрыть глаза, накинуть на голову одеяло, как тут же в комнату входит Крис. Видимо, он был всё-таки у Минхо, раз пришёл так быстро. Но Джисону плевать абсолютно. Чан сам выбирает, с кем ему дружить, пусть на дружбу это и не походит. Но чувств больше никаких — Хан пообещал себе. Скоро всё закончится. Единственное, что сейчас до безумия смущает, — голодный желудок. Хан так и не поел. Придя с университета, сразу сел за расписание, потом засмотрелся, попил воды, и в общем-то всё.

Крис ходит по комнате, он включил свет на своей тумбочке, переодевается что ли. Хан лежит: не двигается, боится, что Чан поймёт, что он не спит. Страшно, ещё и лежит неудобно, поэтому приходится терпеть. Безумно терпеть.

Но Судьбу не обмануть и не провести. Она ребёнок, что верит в декабрьскую клубнику, она ждёт. Поэтому и любит наставлять на те неисповедимые пути, на которые никогда человек не ступил бы. Тишина окутывает комнату, лишь только звёзды, редко появляющиеся на ночном небе, шепчут до лопнувших перепонок громко.

— Ты ел? — слова Криса бьются о стены небытия, заставляя поверить в несуществующие моменты никчёмной жизни.

Внутри Джисона в этот же момент что-то очень громко и быстро ломается, будто хрустальный набор прекраснейших бокалов, который никогда не достанут из сервиза. Осколки летят прямиком на холодный мёртвый пол. Хан выдыхает очень громко, выпутываясь из своего одеяльного кокона. Чувствовать себя чужим и лишним в четырёх стенах стало таким привычным, но почему-то именно после столь банальных слов, простых, Хан почувствовал себя нужным. Им правда только что поинтересовались? Или Крис сделал это из жалости, или потому что Минхо на него тоже давит так сильно? Джисон откидывает одеяло, садится в позу лотоса и смотрит стеклянными глазами на друга, который, стоя в белой майке и чёрных шортах, будто застывши в моменте, смотрел в ответ.

Джисон глупо, очень глупо улыбнулся и пролил слёзы из глаз. Они текли, сверкая от тёплой лампочки прикроватного светильника Чана, искрились таким количеством сожаления, что казалось не хватит всей мировой пустоты, чтобы описать то страдание. Хан губы кусал, смотря на белого кудрявого друга, и руками слёзы вытирал. Настолько обидно ему было и до сумасшествия ненавистно от самого себя.

Кристофер лишь продолжал смотреть на то, как Хан плачет и стоять, будто он вкопанный. Он не знал, как завести разговор, но точно знал, что сегодня Джисону в универе пришлось очень не сладко. А когда такие дни случаются, Джисон забывает покушать.

Хан уже рыдает, будто маленький, носом шмыгает, трясётся от страха.

Чан подходит к нему, аккуратно садясь на краешек кровати, и обнимает. Джисон уже не может сдержать всех проблем своей слабой психики, он плачет, боясь темноты, что так грозится его проглотить. Лишь только холодные руки Криса согревают его, тихо гладя по спине. Столько ощущений от этого странного вида теплоты, что даже внутренности задрожали. Хан Джисон вновь маленький ребёнок, которого наказывают общением и говорят, что он ничего не стоит. Лёгкие снова сводит от желания покурить, а порезы болят неимоверно. Но, терпя все неудобства, Джисон хватается своими субтильными руками за Криса и, утыкаясь ему в плечо, рыдает, слезами украшая белую майку.

— Прости, — хватает он кусок одежды, сжимает крепко, продолжая обнимать друга.

— Всё хорошо, хорошо, не переживай, — Крис гладит по волосам, успокаивая. Он уже не обижается на Джисона, в первый же день простил. Из-за чего они там поссорились, из-за йогурта или булочки? Разве эта ситуация имеет вескую причину, чтобы перестать общаться? Конечно же нет. Да, Чан довольно агрессивно повёл себя, зная, какой на самом деле Хан, он осознал это. Но не хотел стать тем, кто решил бы их конфликт. Джисону нужно самому научиться решать проблемы, иначе как он будет жить?

— Прости меня, пожалуйста, прости... — шептал Хан. — Я знаю, что поступил неправильно, прости меня.

— Я больше не обижаюсь на тебя, не переживай, всё хорошо.

Сидя в простых, но таких значимых объятиях друг для друга, Хан чувствовал, что он нужен не только земле, но и белому парню, который простил его за дурацкий характер, за вспыльчивость и неимоверные упущения.

— Ты прощаешь меня?

— Прощаю, Джи, всё хорошо.

— Это правда я съел твою булочку, я даже новую купил, но ты... вернее, я принял всё близко к сердцу, поэтому получилось так.

— Ты правда купил мне булочку? — тихо смеётся Крис.

— Она до сих пор лежит у меня в тумбочке, уже поди и заплесневела.

— Дурак ты, Джисон, — гладил он по спине Джисона.

— Знаю...

— Минхо переживал за тебя.

Джисон наконец отпустил объятия Чана, посмотрел ровно в глаза, будто сомневаясь во всём том, что тот сказал ему. Растерянное выражение лица отражало странные мысли.

— Чего ему за меня переживать? Он вон только и делает, так это только издевается надо мной, что ему с меня?

— Ну, издевается звучит слишком громко. Ваши перепалки можно банальным подшучиванием назвать, не более, — неловко почёсывая шею, ответил Чан.

— Для меня это издевательства и, если он этого не понимает, мне ему не объяснить.

— Может быть, вам просто хотя бы поговорить? Всё-таки раньше вы были хорошими друзьями.

— Не хочу я с ним разговаривать, он сам всё разрушил, начав так ко мне относиться, у меня нет абсолютно никакого желания.

— Вы уже год в ссоре, Джи... Я же знаю, что ты к нему чувствуешь...

— Это больше ничего не значит, Крис, теперь нет, — отрезает Джисон, вспоминая прошлое. — Раньше имело значение, но не сейчас. Прошу тебя, давай забудем про существование Минхо. Будто ничего и не было, хорошо?

— Ты не жалеешь, что вот так всё прекратил?

— Жалел, но я устал жалеть. Много времени прошло.

— Знаешь, говорят, что если Судьба всё же существует, то она обязательно сведёт вас вновь.

— Судьбы нет, иначе я бы так не страдал, — усмехается Хан. — Он хоть кушает? — неожиданно спрашивает Хан.

— Старается, выходит плохо, но он пытается.

— Значит, без меня проживёт. Скоро наши пути разойдутся, осталось немного, и я больше никогда его не увижу. Надо как-то жить без него.

— Джисон...

— Крис, прошу тебя, давай забудем про Минхо.

— Хорошо, — выдыхает парень. — Кушать пойдём?

— Пойдём, — улыбается Хан.

Говорить о том, что произошло... будет неправильно. Это было давно и неправда, поэтому перемалывать собственные кости своими же болезненными мыслями будет чем-то до ужаса больным. Прошло и прошло, теперь это не имеет значения.

Правда, больно до сих пор.