Глава 15. Кобаяси Сэна.
Тишина операционной, нарушаемая лишь монотонным гудением аппаратов и чёткими командами, наконец сменилась другим, более привычным шумом завершённой работы. Яркий, сконцентрированный свет ламп над столом мягко выхватывал последние детали: идеально ровную линию швов, чистую, чуть поблёкшую кожу вокруг операционного поля, спокойную работу грудной клетки пациента под наркозом.
– Закончили, – произнёс Чишия.
Он отступил от стола, позволив усталости на мгновение отразиться в ссутуленных плечах и лёгкой тяжести век, прежде чем выпрямиться с привычной выдержкой. Мидзуки у монитора медленно выдохнула, словно выпуская из лёгких напряжение последних часов, и наконец оторвала взгляд от зелёных линий сердечного ритма и цифр артериального давления. Она развернулась и неспешно обошла операционный стол, её пристальный, оценивающий взгляд скользил по каждому сантиметру – проверял плотность узлов, чистоту кожи, надёжность стерильной повязки.
Закончив круг, она встретилась взглядом с Чишией, который наблюдал за ней из-под смещённой хирургической маски, в его прищуренных глазах читался немой, но отчётливый вопрос. Мидзуки, не колеблясь, кивнула – один короткий, уверенный кивок, в котором заключалось всё: признание и профессиональная солидарность. Всё в порядке. Работа сделана безупречно.
Этот кивок стал сигналом для всей нашей команды. Двери операционной мягко распахнулись, внутрь бесшумно вошли санитары с каталкой. Под наблюдением анестезиолога они с отлаженной осторожностью переложили пациента, ещё не вышедшего из медикаментозного сна, на мягкие подушки каталки, накрыли тёплым стерильным одеялом. Колёса, скрипя по линолеуму, выкатили тело в коридор, и их звук постепенно затихал.
Я приступила к своей работе – уборке после операции. Использованные инструменты звенели, падая в специальный контейнер для дезинфекции, одноразовые салфетки и покрытия сминались в герметичные пакеты, поверхности протирались антисептическими растворами. Работая, я машинально подняла взгляд на широкое окно, отделявшее операционную от внешнего коридора.
Там за стеклом, в более приглушённом свете, стояли Чишия и Мидзуки. Он уже снял халат и маску, и на его лице, обычно таком сдержанном, читалась лёгкая усталость от четырёхчасовой операции. Он что-то говорил ей, жестом показывая на документы. Мидзуки, также освободившись от защитной одежды, слушала, слегка наклонив голову. В ответ на его слова на её губах появилась короткая, сдержанная улыбка. Она что-то сказала в ответ, кивнула и, повернувшись, пошла прочь по коридору.
Чишия не двинулся с места, смотря ей вслед. Это длилось несколько секунд, не больше. Затем он медленно, будто возвращаясь к действительности, развернулся лицом к операционной. Поймав этот мимолетный взгляд в окне, я мгновенно опустила глаза, уткнувшись в стерильный лоток с инструментами. Мои пальцы, только что двигавшиеся с привычной уверенностью, на секунду замедлили свой четкий ритм. Я сделала вид, что полностью поглощена сортировкой скальпелей и зажимов, что ничего не видела, что все мое внимание теперь принадлежит лишь холодному блеску стали и каплям антисептического раствора. Я продолжила уборку, методично вытирая уже сияющую поверхность стола, пока не услышала приближающиеся шаги и мягкий скрип открывающейся двери, и не поднимала головы, пока всем нутром не ощутила его присутствие в опустевшей комнате.
– Отправь на ревизию комплект номер три, – сказал Чишия, не отрываясь от записей в электронном журнале. – В прошлый раз было замечание по затуплению скальпелей из этой партии.
– Уже составила акт. И отправила запрос в снабжение на замену. Думаю, в этот раз обойдёмся без претензий.
Он кивнул не поднимая глаз.
– Ладно. И проверь остатки антибиотиков из резерва. Завтра сложная плановая операция, нужно быть уверенными в запасах.
– Сделаю в первую очередь, – подтвердила я, на мгновение отрываясь от лотка с инструментами. Затем, сделав паузу ровно настолько, чтобы она не выглядела как колебание, добавила, глядя прямо перед собой: – Кстати, после такого дня обычно нападает жуткий голод. Я как раз думала заглянуть в то новое место напротив – «Итибан». Говорят, там очень прилично готовят. Не хочешь после всего этого составить мне компанию за ужином?
Моё предложение прозвучало естественно, как логичное продолжение нашего рабочего взаимодействия – не как заискивающее приглашение, а как деловой вопрос между двумя коллегами, которые только что хорошо сделали общее дело. По крайней мере, я очень старалась, чтобы тон выдержал именно эту планку. Чишия на секунду поднял на меня свой обычный взгляд, но выражение его лица не изменилось ни на йоту.
– Спасибо, откажусь, – ответил он без особой интонации, возвращаясь к планшету. – Много работы.
– Ясно. Тогда удачи.
Он вышел, оставив дверь слегка приоткрытой. Я ещё секунду смотрела на пустой проём, где только что исчезла его фигура, затем снова взялась за лоток, но теперь мои движения стали чуть быстрее и отчётливее, с лёгким, едва уловимым нажимом. Закончив уборку, я просто выключила свет в опустевшей операционной и направилась в сторону своего отделения.
***
Тихий, но настойчивый стук раздался в двери кабинета Мидзуки как раз в тот момент, когда та заливала кипятком молотые зёрна в небольшой френч-пресс, наполняя пространство насыщенным, горьковатым ароматом.
– Не занята?
– Нет. Сейчас как раз время для обеда. Заходи.
– Отлично! Тогда пойдём во внутренний двор? Солнце как раз в зените, и сегодня не так душно, как обычно.
Мидзуки молча кивнула, налила свежезаваренный кофе в высокую керамическую чашку и, прихватив её, последовала за мной. Мы вышли через боковой выход в небольшой, ухоженный внутренний двор – наше тихое убежище от бесконечных больничных коридоров. Это был компактный садик с аккуратными гравийными дорожками, несколькими скамейками и островками зелени – стрижеными кустами самшита, пышными кустами хосты и парой низкорослых клёнов. Воздух, прогретый летним солнцем, был наполнен запахом нагретой хвои и свежескошенной травы.
Не торопясь, мы прошли мимо скамеек, где сидели усталые врачи в развязанных халатах, мимо семей пациентов, тихо разговаривающих под деревьями, обогнули небольшую песочницу, в которой двое детей увлечённо строили крепость. Наш путь лежал к центру сада, к старой, раскидистой сакуре, чьи густые ветви создавали самую плотную и прохладную тень. Под ней стояла просторная деревянная лавка, отполированная временем и прикосновениями – наше любимое место.
Мы устроились рядом. Мидзуки сделала первый глоток горячего кофе, наслаждаясь контрастом терпкого вкуса и летнего тепла вокруг. Я же, достав из сумки два аккуратно завёрнутых обеденных бенто, принялась раскладывать их содержимое на разделённой крышке – рис, маринованные овощи, кусочки курицы-кураагэ. Возникла обыденная, мирная картина – две девушки, обедающие в тени дерева в самый разгар летнего дня, в то время как жизнь больницы размеренно текла вокруг нас.
– Что ты решила насчёт поездки к родителям? – спросила Мидзуки.
– Думаю взять отпуск в начале июля и уехать на неделю. Слушай, Мидзуки, а я ни разу не слышала, чтобы ты говорила о своих родителях. Вы не общаетесь?
Подруга не ответила сразу. Я заметила, как её пальцы слегка замерли на коленях, а взгляд стал расфокусированным, будто она мысленно перебирала возможные формулировки.
– Да, что-то вроде того, – наконец сказала Мидзуки, её голос прозвучал с лёгкой, едва уловимой отстранённостью. Она взяла чашку, сделала глоток кофе и быстро сменила тему. – Кстати, Шунтаро тоже уедет в начале июля на ту конференцию в Осаке. Придётся как-то справляться с нагрузкой в одиночку, – она повернулась ко мне, на её лице появилась натянутая, формальная улыбка.
Я ответила такой же вежливой улыбкой и снова опустила глаза к своему бенто, но внезапно аппетит куда-то улетучился. Принявшись медленно доедать обед, я не могла отогнать мысль о том, что мне тоже, в свою очередь, хотелось бы иметь привилегию называть его просто «Шунтаро». Я работаю с ним бок о бок даже дольше, чем Мидзуки, и до сих пор не понимаю, откуда у неё появилось такое право. Я отдаю себе отчёт в том, что по должности она действительно стоит выше в иерархии отделения, но всё равно...
Отложив палочки и закрыв крышку контейнера, я вытерла губы бумажной салфеткой и, глядя куда-то в сторону играющих детей, тихо произнесла:
– Он снова отклонил моё приглашение на ужин.
Мидзуки повернула ко мне голову. Её выражение не было ни удивлённым, ни сочувствующим – просто спокойным и немного отстранённым. Как и всегда.
– Не хочу тебя огорчать, – сказала она мягко, делая небольшой глоток кофе. – Но мне кажется, он и не согласился бы. В принципе.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что он проводит чёткую границу между работой и всем остальным, – ответила Мидзуки, её взгляд был направлен куда-то вглубь кроны сакуры. – Для него ты, в первую очередь, коллега. Приглашение на ужин – это шаг за пределы этой границы. Думаю, в этом и заключается вся его отстранённость.
Внутри у меня что-то сжалось от внезапной досады и чувства несправедливости. Этот её спокойный, уверенный тон, это лёгкое предположение, словно она лучше всех знает, как устроен Чишия и что он думает на самом деле – откуда она вообще может это знать? Почему она решила, что самая умная и имеет право делать такие выводы? Я почувствовала, как нарастает колкая злость, но тут же взяла себя в руки, сделала глубокий, почти неслышный вдох и выдохнула раздражение вместе с воздухом.
– Возможно, ты права, – сказала я, намеренно делая голос спокойнее. – Ладно, забудем. Скажи лучше, как продвигается подготовка к презентации на консилиум?
***
Дежурная смена в ночные часы всегда погружала больницу в особое, почти осязаемое состояние тишины, нарушаемое лишь мерным писком мониторов и редкими шагами по длинным, слабо освещённым коридорам. Всю первую половину ночи я провела бок о бок с Чишией, помогая ему систематизировать бесконечные кипы документов для предстоящего аудита – истории болезней, отчёты, протоколы исследований. Я старалась быть максимально полезной, чётко следуя его немногословным указаниям, и чувствовала почти забытое удовлетворение от этой слаженной совместной работы.
Время растягивалось, превращаясь в монотонное перебирание бумаг под холодным светом люминесцентных ламп. Почувствовав эту редкую возможность побыть с ним наедине вне спешки и давления операционной, я совсем не умолкала, лишь бы найти ниточку, за которую он зацепиться. Я комментировала каждую историю болезни, делилась наблюдениями за пациентами, задавала вопросы о тонкостях предстоящих процедур, стараясь вплетать в деловой разговор лёгкие, осторожные личные заметки – о новой книге, которую начала читать, о дожде, обещанном синоптиками на утро.
Чишия работал молча, его внимание было полностью приковано к разложенным документам. На все мои реплики он отзывался скупо: коротким «угу», незаметным кивком, односложным «да» или «нет», а иногда – лаконичным профессиональным замечанием, которое сразу обрывало дальнейшие расспросы. Он не был груб, его взгляд лишь изредка скользил по бумагам, чтобы мельком проверить что-то на мониторе, но почти никогда не отрывался, чтобы встретиться с моими глазами.
Когда я, собравшись с духом, попыталась завести разговор о сложностях работы с новым оборудованием в палате интенсивной терапии, в ответ прозвучало лишь равнодушное «Разберись с инструкцией, там всё должно быть указано». В моём голосе, несмотря на все усилия, на миг прозвучали нотки разочарования, но я тут же взяла себя в руки и, сделав паузу, заговорила о чём-то другом, более нейтральном.
Именно в этот момент, когда я, слегка распаляясь, начала рассказывать о курьёзном случае с одним пациентом в моём прошлом отделении, Чишия вдруг поднял голову, даже не дослушав до конца. Он бегло взглянул на часы на стене, отложил в сторону папку, которую только что изучал, и поднялся со стула.
– Мне нужно отлучиться, – произнёс он, перебивая меня на полуслове. – Мидзуки должны были уже принести снимки для завтрашней операции.
Не дожидаясь ответа, не предложив помочь доделать разбор документов, он просто встал и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Я осталась сидеть за столом, моя последняя, неоконченная фраза застыла на губах. Тиканье настенных часов, до этого почти неслышное, внезапно стало оглушительно громким, отдаваясь в висках. Я медленно опустила взгляд на стопку бумаг перед собой, которые только что казались таким важным совместным делом, и ощутила, как жар обиды и унижения поднимается к моим щекам, сжимая горло. Он ушёл. Даже не выслушал до конца. Ради Мидзуки.
Внутри всё вскипело. Это уже слишком. Сколько можно? Весь вечер я крутилась вокруг него, старалась быть полезной, интересной, пыталась пробиться через эту каменную стену его молчания – и всё ради чего? Ради того, чтобы он встал и ушёл, как только где-то на горизонте возникло её имя. Почему он меня не замечает? Разве я не рядом? Разве я не делаю всё, что он просит, и даже больше? Злость рванула изнутри. Я вскочила с места, пустая папка для документов, валявшаяся на краю стола, с глухим стуком полетела на пол. Пусть валяется.
Чишия всегда был таким – то отдалялся, то снова оказывался рядом, и это колебание сводило с ума. Я вспомнила, как раньше, до появления Мидзуки, он мог обратиться ко мне таким томным, доверительным тоном, и всегда смотря прямо в глаза, отчего перехватывало дыхание, и я краснела, мгновенно теряя всю свою уверенность. А теперь всё изменилось. Он перестал вести себя так просто так, без причины. Иногда, конечно, в его голосе проскальзывали те же нотки, но только когда ему что-то было нужно, когда он о чём-то просил. А я... я не могла отказать. Никогда.
***
Громкая музыка и радостные, немного захлёбывающиеся вскрики звучали со всех сторон. Я сидела у края барной стойки, медленно вращая в пальцах почти пустой стакан с мутноватой жидкостью, которую здесь смело выдавали за виски. Мой взгляд, остекленевший от усталости и выпитого, был прикован к аллее, ведущей за отель – туда, где под ярким, безжалостным полуденным солнцем неспешно прогуливались Чишия с Куиной.
Они о чём-то разговаривали, девушка оживлённо жестикулировала, а он слушал слегка склонив голову. Иногда уголок его рта едва заметно подрагивал в её сторону – не улыбка, а лишь её тень, но этот простой, обыденный жест вызвал во мне такую острую волну досады... Я резко отвела взгляд, сделав большой, жадный глоток, ощущая, как обжигающая жидкость неприятным теплом разливается по желудку.
В этот момент к стойке подсел Масато.
– Задумалась о высоком?
– Думаю о том, чтобы наконец перейти в вашу группу, – выпалила я, всё ещё не глядя на него и следя периферией зрения за двумя удаляющимися фигурами в конце аллеи. – Надоело быть на подхвате и выполнять мелкие поручения. Хочу заниматься чем-то по-настоящему значимым, иметь такие же реальные полномочия, как у вас.
Масато лишь фыркнул и жестом подозвал бармена, заказав что-то крепкое.
– Значимым, говоришь? – он медленно повернулся на барном стуле, чтобы быть лицом ко мне. – Полномочия не раздают просто так. Их зарабатывают. Ты думаешь, мы здесь благотворительный фонд? Каждый должен приносить конкретную пользу, причём такую, которую можно измерить и которая видна сразу.
Он сделал паузу, пока бармен наливал ему напиток в низкий стакан. Мужчина усмехнулся, его оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, а затем медленно опустился ниже. Чувствуя этот взгляд, я не шевельнулась. Он положил свою широкую, тяжёлую ладонь мне на колено, и его пальцы слегка вжались в кожу.
– Ты симпатичная девчонка, – проговорил он отчётливо, перекрывая шум музыки. – Зачем тебе вся эта возня с оружием и патрулями? Сиди здесь, развлекайся, как все остальные, и не забивай свою хорошенькую голову такими сложными вещами.
– Но я хочу быть с военными, – твёрдо повторила я, наконец глядя ему прямо в глаза и не убирая его руку, а наоборот, положив свою поверх его пальцев, как бы удерживая их на месте.
Масато на секунду замер, затем медленно, почти нехотя убрал ладонь и откинулся на спинку стула, издав громкий, натянутый смешок, который прозвучал неестественно в общем веселом гомоне бара.
– Ха! Я тоже много чего хочу, – сказал он, и снова наклонился ко мне, на этот раз положив руку выше, на моё бедро, и сжал его так, что стало немного больно. – Но здесь одних желаний мало. Чтобы попасть к нам, нужно не просто стараться. Нужен результат. Осязаемый и полезный. Понимаешь, что я имею в виду?
– Например? Назови конкретную задачу. Я ко всему готова.
– Например, – Масато понизил голос до хриплого шёпота, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах его невероятно вкусного парфюма и алкоголя, – обеспечить бесперебойные и, что важно, незаметные поставки определённых... расходных материалов для игроков. Это очень ответственная работа. Требует аккуратности и полного отсутствия лишних вопросов. Если ты справишься с таким заданием без единого нарекания и, что главное, без провалов... тогда мы сможем поговорить о твоём статусе уже на полном серьёзе.
Он откинулся на спинку стула, наблюдая за мной с ленивым интересом, ожидая реакции. Я замерла, внутренне напрягшись, потому что не особо понимала о чём он говорит, но была готова абсолютно на всё. Это было прямое испытание на лояльность, проверка готовности переступить ту самую черту, о которой вслух не говорят. И именно в этот момент где-то вдалеке у выхода в сад, мелькнула знакомая светлая голова Чишии, и это мимолётное видение придало моему голосу неожиданную твёрдость, вытеснив все сомнения.
– Я готова. Дай мне детали. Я не подведу, обещаю.
Масато усмехнулся, проследив за направлением моего взгляда, и затем просто кивнул, словно какая-то невидимая сделка только что была заключена.
***
В номере отеля, пропахшем сигаретным дымом и затхлостью непроветриваемых помещений, воздух висел слишком тяжело. Масато сидел на краю кровати, затягиваясь сигаретой и выпуская медленные струйки дыма к потолку. Я прижалась к его спине голым плечом, пытаясь обвить его руку своей. Он не ответил на прикосновение, даже не пошевелился, лишь сделал ещё одну глубокую затяжку, дым рассеялся у него над головой.
– Ты обещал. Обещал, что после всего этого... я получу больше. Не просто похвалу, а настоящее положение, уважение. А не только раздачу той... воды.
– Терпение, – отрезал он коротко, не оборачиваясь. – Всё идёт по плану. Ты пока на испытательном сроке, это нужно понимать.
– Испытательный срок уже три недели! – в моём голосе прорвалась сдавленная ярость, я резко отодвинулась от него. – Я делаю всё, что ты говоришь, до мелочей! Я хочу знать, когда меня переведут в военных, когда я наконец получу доступ к оружию!
Масато лениво повернул ко мне голову.
– Ты ещё даже не понимаешь, о какой власти говоришь, – произнёс он на удивление спокойно. – Власть – это не ствол в руках. Власть – это когда тебя боятся, даже когда ты улыбаешься, и когда ты держишь все ниточки, даже если никто другой их не видит. Ты пока только одна из таких ниточек. И помни: если ниточка начнёт дёргаться слишком сильно и не там, где нужно... её просто обрежут. Без колебаний.
Я замерла, чувствуя, как губы сами собой сжимаются в тонкую, белую от напряжения линию. Гнев, клокотавший внутри, не утихал, но он наткнулся на эту непроницаемую стену его спокойствия и застыл, постепенно превращаясь в знакомое чувство унизительного бессилия. Я провела столько дней и ночей, выполняя его прихоти, давая ему доступ к своему телу, оставаясь в его, да и не только в его, постели, лишь удобным развлечением, временной утехой.
Всё это время я так отчаянно хотела поскорее получить оружие, чтобы выстрелить всего один раз – но не куда попало, а точно в цель. Я столько раз пыталась незаметно изменить списки распределения игроков, лишь бы оказаться в одной игре с одним определённым человеком, чтобы наконец-то раз и навсегда стереть её с лица земли. Масато наблюдал за мной несколько долгих секунд, его взгляд скользил по моему лицу, а потом его выражение внезапно неестественно смягчилось. Он потянулся и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке – жест, который со стороны должен был казаться нежным, но на ощупь был холодным и собственническим.
– Ладно, ладно, не дуйся, – сказал он уже другим тоном, более тёплым и обнадёживающим. – Если ты так рвёшься к настоящему делу, у меня для тебя есть задание посерьёзнее. То, что действительно покажет твою преданность и смекалку, а не просто умение разносить бутылки.
Он потушил сигарету, с силой вдавив окурок в переполненную пепельницу на тумбочке, от чего поднялась маленькая туча серой пыли.
– Нужно нейтрализовать одну проблемную особу. Мидзуки. Она слишком много думает, слишком внимательно смотрит по сторонам и задаёт вопросы не по адресу. Вы же раньше были подругами, если я не ошибаюсь? Тебя это не... затруднит?
Я резко подняла на него глаза, но не произнесла ни слова, ожидая продолжения. Внутри что-то ёкнуло, по телу пробежала странная дрожь от внезапного осознания того, насколько точно и правильно мыслит Масато. Мне давно надоело быть её вечной тенью, надоело оставаться где-то на вторых ролях, вне основного кадра событий. Этот мир... он наконец дал мне реальные возможности и раскрыл во мне то, что я так долго и тщательно копила внутри. Да, мы когда-то были подругами, и да, глупая Мидзуки, кажется, до сих пор в это верит.
– Всё просто. Ты приходишь в один из заброшенных номеров, который я тебе позже укажу, – продолжил он. – Подстраиваешь всё так, будто игрок якобы сбежал от нас в панике – разбросанные вещи, следы спешки, может, даже что-то сломанное. А под подушку... незаметно подкидываешь карту из колоды Пляжа и карту Токио, на которой я уже накидал каких-то нелепых стрелок и закорючек, чтобы было правдоподобно, будто он собирал информацию. Мы потом сделаем остальное, чтобы слухи пошли нужным путём.
Он пристально посмотрел на меня.
– И чтобы совсем закрыть все возможные вопросы с её стороны... ты же собирала весь запас тех лекарств по всем ближайшим аптекам, как я просил, верно?
– Верно, – ответила я, на моих губах расплылась ядовитая, довольная улыбка. – Всё, что она выписывала, теперь только у меня. Снабженцам плевать было, что я вытаскиваю из аптек, если сказать, что я простая медсестра.
Масато тихо рассмеялся.
– Какая хорошая, предусмотрительная девочка, – он провёл большим пальцем по моей нижней губе.
– Почему ты её так выделил? Почему ненавидишь?
– Я её не выделяю и не ненавижу, – он пожал плечами. – Просто не люблю, когда меня пытаются выставить дураком. Это уже дело принципа. Показать её настоящее место.
Я медленно кивнула, окончательно осознавая масштаб и суть того, что он предлагает. Это была уже не игра в поддавки, а прямая, осознанная диверсия, нацеленная на конкретного человека, на уничтожение её репутации и, возможно, большего. И в этот момент я почувствовала лишь глубокое удовлетворение от того, что доверилась именно ему и рассказала всё, что знала о Мидзуки и её слабостях.
***
Я не просто перевернула единственный стул и сбросила с тумбочки пустые пивные бутылки – я тщательно выстраивала целостную картину внезапной спешки и паники. Каждый предмет, лежащий на грязном полу в определённом месте, каждый нечёткий отпечаток на пыльном подоконнике, который я оставила специально, был частью продуманного замысла. Мысль о том, как Мидзуки окажется здесь, как её взгляд будет скользить по этому хаосу, как на её обычно спокойном лице сначала появится недоумение, а затем беспомощная растерянность, наполняла меня изнутри глубоким, горьковатым и очень тёплым чувством удовлетворения.
Я с особым наслаждением спрятала под сползающей с матраса подушкой карту из колоды Пляжа, слегка помяв её уголки для правдоподобия. Даже если у неё мелькнёт подозрение и она попытается сообщить о находке выше, сеть косвенных улик и слухов захлопнется вокруг неё гораздо быстрее, чем она успеет дойти до Шляпника. Всё было продумано до мелочей.
Вернувшись вечером в свой привычный, отведённый угол в подпольном борделе, Масато нашёл меня уже ожидающей его там. Я сидела в полумраке комнаты, с бокалом кисловатого вина в руках, которое почти не пила. Воздух здесь был всегда густым и тяжёлым от смеси резких духов, сигаретного дыма и запаха старого алкоголя, впитавшегося в обивку мебели. После очередного быстрого и лишённого всякой нежности секса и нескольких рюмок крепкого виски, которые он выпил одну за другой, не морщась, Масато развалился на потертом диване, закурил и ухмыльнулся, глядя куда-то в задымлённое пространство поверх моей головы.
– Представляешь, какая ирония судьбы получилась, – начал он, неторопливо выпуская в потолок колечко сизого дыма. – Весь твой сегодняшний спектакль с номером, с подброшенными картами... Вся эта возня с расстановкой мебели...
Он повернул ко мне голову, в его мутных от выпивки глазах светилось удовольствие от собственного величия.
– А оказалось, жизнь сама поставила куда более крутую пьесу. Там, у промзоны, я видел одного странного паренька, – Масато сделал ещё один глоток, прежде чем продолжить. – Он притащил туда Мидзуки, я не приближался слишком близко, просто возвращался со своей игры и заметил припаркованный автомобиль, а они ведь только у наших есть. Проследил немного и подслушал краем уха их разговор. Он нес такую откровенную чушь про какую-то высшую власть и последние шансы. У Мидзуки, судя по всему, глаза на лоб полезли от этой ахинеи, и, кажется, она ему даже поверила. Этот паренёк явно из той самой секты отщепенцев, которые реально планируют какой-то побег. Я слышал о них краем уха, но если честно, просто забил, не считая их серьёзной угрозой.
Он замолчал, потушив сигарету в переполненной пепельнице. Масато был настолько удовлетворённым и возбуждённым собственным открытием, что не мог умолкнуть.
– И знаешь, что это значит теперь? – продолжил он, уже почти шёпотом, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала его тяжёлое дыхание, пахнущее табаком и выпивкой. – Твой номер с «побегом» игрока теперь не просто инсценировка. Это будет выглядеть как единственно логичная и верная версия для всех. Все подброшенные тобой карты, весь устроенный тобой бардак... Всё идеально совпадёт с фактом его реального, внезапного исчезновения. Любой, кто начнёт копать, упрётся именно в это. Особенно наша дорогая, слишком умная Мидзуки.
Он откинулся на спинку дивана, широко и самодовольно ухмыляясь.
– Этот пацан, сам того не ведая, сделал за нас половину работы. И самую сложную её часть. Он посеял в её голове не просто подозрения, а самую настоящую, абсолютную смуту. Теперь любое её слово о возможной «подставе» будут списывать на паранойю или отчаянную попытку отвести от себя подозрения. Потому что парень и правда смылся, и больше его никто не видел. Идеально, просто идеально.
Масато допил остатки виски из стакана и поставил его на низкий столик.
– Она все еще не вернула карту, а значит, у нас есть все шансы. Так что твоя сегодняшняя работа была не напрасна. Она стала тем самым финальным штрихом в картине, которую нарисовала сама жизнь. Красиво же вышло, правда?
Я восторженно подняла руки, словно аплодируя блестящему спектаклю, и кивнула, не в силах сдержать широкую улыбку. Мужчина усмехнулся в ответ, его взгляд стал тяжёлым и требовательным.
– А теперь давай спускайся вниз, я сегодня ещё не достаточно расслабился.
***
Ночь после того, что случилось с Мидзуки, казалась особенно тяжёлой, будто даже атмосфера пропиталась тем ужасом. Я сидела одна в небольшом, запущенном садике при отеле, и бездумно осушала уже третий бокал вина. Алкоголь не приносил ни желанного забвения, ни даже временного облегчения, лишь оставлял тупую, ноющую тяжесть в висках и неприятное тепло в глубине желудка. Именно в этот момент из густой тени под аркой вышла знакомая фигура. Чишия остановился в паре метров от моей скамейки, его лицо, освещённое лишь тусклым светом из дальнего окна, в полутьме казалось совершенно лишённым какого-либо выражения.
– У тебя нет никаких доказательств. Ты ничего не знаешь наверняка, – пьяно и с вызовом выругалась я в его сторону.
Чишия не ответил на выпад. Он лишь молча сделал ещё пару шагов вперёд и спрятал руки в карманы своей кофты.
– Правдоподобно разыгранная сцена, – произнёс он наконец. – Ты подставила свою же подругу и заодно выставила меня предателем в её глазах.
– Я не знаю, о чём ты вообще говоришь! – я повысила голос. – Мидзуки сама прятала эти чёртовы карты и получила по заслугам! Тебе что, её жаль, Чишия? Не узнаю тебя, обычно ты не такой сентиментальный.
Он молча смотрел на меня несколько секунд.
– Ты, судя по всему, лучше всех знала, где именно и что искать. Маловероятно, что Мидзуки стала бы прятать такую улику на самом открытом месте. Это слишком очевидно.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица, но попыталась держаться.
– Я ничего не знала! Я просто...
– Не лги, – он перебил меня. – Мне не нужны материальные доказательства. Мне достаточно понимать причинно-следственные связи. Ты вращалась вокруг него, выполняла его мелкие поручения. Это не совпадение.
От этой тяжести, от того, как он видел меня насквозь, внутри что-то надломилось. Вся моя злость, всё опьянение, вся напускная дерзость растворились, уступая место чему-то беспомощному.
– Я... – голос сорвался в шепот. – Я не хотела, чтобы её... чтобы с ней это...
– Не имеет значения, чего ты хотела. Имеет значение результат.
Ком в горле сдавил дыхание, глаза предательски затуманились. Я отчаянно пыталась сдержаться, моргая, но влага уже стекала по щекам, оставляя на коже горячие, солёные дорожки. Я опустила голову, чтобы скрыть лицо, но мои содрогающиеся плечи выдавали всё.
Я плакала. Не от страха разоблачения, а от чего-то другого. От того, что он видел. Видел всё. И от того, что даже сейчас, когда он знал правду, в его взгляде не было ни гнева, ни ненависти, ни даже разочарования. Только холод.
– За что? – мой голос сорвался, поднявшись до визгливой, чужой тональности, и я вскочила на ноги. – За что для неё ты можешь стать хоть немного человеком, а для меня остаёшься лишь стеной? Что в ней есть такого, чего нет во мне? Она тоже убивала людей! За что ты её любишь?!
Слова полились потоком, выплёскивая наружу всё, что годами разъедало меня изнутри.
– Я здесь! Я всегда была рядом! Я делала всё, что ты скажешь, всё, что нужно! Я старалась изо всех сил, я была готова на что угодно, лишь бы ты наконец посмотрел на меня по-настоящему! А ты... ты даже не утруждаешься называть меня по имени. Для тебя я – просто «ты», просто ещё один инструмент в твоих руках.
Я сделала шаг вперёд, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные отметины.
– Я её ненавижу! Ненавижу то, что она может просто быть собой, и этого тебе достаточно! А мне приходится ломать себя, подстраиваться, прогибаться, лишь бы получить хотя бы крупицу твоего внимания! И знаешь что? Я ненавижу и тебя! Ненавижу твоё вечно спокойное лицо, ненавижу, что ты всё видишь, но делаешь вид, будто не замечаешь! Ненавижу, что позволяешь мне надеяться, когда в твоих глазах для меня нет ничего!
Слёзы смешивались с размазанной тушью, по моим щекам стекали чёрные, липкие потоки. Я задыхалась, но не могла остановиться.
– Да, я сделала это! Я! Потому что устала быть тенью! Устала быть тем, кого используют и отбрасывают в сторону! Если я не могу быть той, на кого ты смотришь с тем же выражением, то я стану той, кого ты не сможешь игнорировать! Даже если для этого пришлось... пришлось пойти на то, на что я пошла...
Чишия молча смотрел на мою истерику и лишь выгнул бровь в недоумении.
– Теперь ты смотришь на меня. Теперь ты знаешь, что я существую. Даже если это взгляд полного презрения... это всё равно лучше, чем быть для тебя пустым местом. Лучше, чем быть невидимой, пока твои глаза ищут в толпе только её.
– Твоя проблема не во мне и не в ней, – произнёс он наконец. – Твоя проблема в патологической зависимости от человека, который никогда не давал тебе никаких обещаний и не просил ничего подобного. Ты построила в своей голове целый мир, где твои усилия должны были быть вознаграждены моим вниманием. Это крайне глупо.
Чишия слегка склонил голову, как бы разглядывая интересный, но неудачный эксперимент.
– Мои действия по отношению к Мидзуки были основаны на её полезности и предсказуемости в рамках общих задач. Ты же проецируешь на обычные рабочие взаимодействия сложную систему собственных ожиданий и обид. Это не имеет ко мне никакого отношения. Это твоя внутренняя дисфункция.
Моё тело дрожало от выплеснутой наружу ярости и сжигающего, всепоглощающего стыда. В глазах стояла туманная пелена от слёз, смешанных с тушью, мир вокруг расплывался в грязных разводах.
– Ну и к чёрту тебя, Чишия! – выдохнула я хрипло, уже не крича, а почти шепча, потому что больше не было сил. – Иди, расскажи своей драгоценной, несчастной Мидзуки, какая я подлая и ничтожная тварь! Плевать я хотела.
Он не обернулся, лишь слегка задержал шаг, его голос донёсся из темноты:
– Я не стану этого делать. Всё в твоих руках.
Сказав это, Чишия окончательно растворился в ночи, исчезнув так же бесшумно, как и появился. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая пустой, липкий от вина бокал. Внутри всё клокотало – злость, стыд и это новое чувство полной, абсолютной разоблачённости. Меня видели насквозь, и даже в этом не нашли ничего ценного, лишь «дисфункцию».
Я плакала долго и бессвязно, разрываясь между острыми приступами ненависти к ним обоим, горьким сожалением о содеянном и ужасающим ощущением, что я, возможно, действительно сошла с ума. Я думала о Чишии – о том, как все эти годы была для него просто удобным, безмолвным инструментом, ожидая хоть какого-то знака, который он никогда и не думал давать. Думала о Мидзуки – о её спокойной уверенности, которой у меня никогда не было, о том, как легко она заняла то место, за которое я так отчаянно цеплялась. И думала о Масато – о его тяжёлых руках и пустых обещаниях, о том, как я позволила ему использовать моё тело и мою ярость, лишь бы почувствовать хоть какую-то власть, хоть каплю значимости.
Меня использовали все. Чишия – для работы. Масато – для удовольствия и грязных дел. Даже моя собственная ненависть использовала меня, заставив совершить то, чего нельзя было исправить. И в этой череде событий я окончательно потеряла себя. Перестала принадлежать себе. Стала просто набором реакций – на его равнодушие, на её существование, на его обещания.
И тогда, из густой тени за моей спиной, вышел ещё один человек. Он стоял неподвижно, наблюдая за мной с тем же холодным, оценивающим спокойствием, что и Чишия минуту назад. Его появление не было внезапным – казалось, он был здесь всё время, просто ждал своего момента.
– Последствия принятых решений... Печальное зрелище. Однако, я полагаю, что могу тебе помочь. Если, конечно, ты ещё способна слушать.
***«Жалею ли я о содеянном? Нет, нисколько. Теперь я наконец по-настоящему свободна. Свободна от этих изматывающих чувств, от необходимости постоянно что-то решать, от самой себя. Это свобода, но она принадлежит только мне.Жаль ли мне Мидзуки? Возможно, где-то на самом дне. Она вряд ли виновата в том, что я сошла с ума и теперь разговариваю сама с собой в зеркале, готовясь к последнему шагу. Она просто была на своём месте. Пограничье... оно не меняет людей. Оно лишь снимает всю шелуху и обнажает суть, которая всегда была внутри. И теперь я вижу свою.Я хочу переродиться. Начать всё с абсолютно чистого, нетронутого листа. Не для искупления, а для нового существования. Поэтому мой выбор окончателен. И, как ты верно заметил, он всецело мой. Его не навязывал мне никто. Это мой собственный, трезвый расчёт.»
Девушка натянула на хрупкие плечи белый, слегка помятый халат, взятый из больничного запаса, и плотно обмотала глаза широким белоснежным бинтом, пока перед лицом не воцарилась полная, идеальная темнота. Она прекрасно знала, куда идти и как двигаться, чтобы не споткнуться. За последние дни Сэна в полной темноте выучила почти каждый сантиметр этой лаборатории.
«Спасибо, Хикару. Ты был прав. Я сделала единственно верный выбор. И только я решаю, как мне жить и как мне умереть. Теперь я наконец понимаю, что такое истинная справедливость.»