ты не хочешь зайти?
Вечер был тихим, но для Чана — гнетущим. Мысли о Феликсе не давали покоя. Картина его бледного лица и потухшего взгляда вновь и вновь вставала перед глазами, пробуждая беспокойство.
— Он сказал, что в порядке... Но это ложь, я это видел, я знаю, — пробормотал Чан, глядя в окно своей комнаты. Наконец, он не выдержал, схватил куртку, ключи и вышел на улицу.
По пути Чан остановился у магазина. Его взгляд упал на отдел с фруктами, не долго думая он направился туда.
— Фрукты улучшают настроение, — сказал он сам себе, наполняя корзину. Лоток клубники, манго, апельсины, бананы и киви — все это парень понес на кассу. Оплатив покупки, он направился к дому Феликса. Однако, приехав по знакомому адресу, почувствовал внезапное волнение.
В это время Феликс сидел в своей комнате, перебирая подарок, который Чан оставил для него на день рождение. Его пальцы касались обложки записной книжки, будто пытаясь почувствовать тепло, с которым она была выбрана. Он не мог выбросить из головы мысль, что Чан вложил в этот подарок гораздо больше, чем просто внимание. Всё это говорило о том, что Чан действительно знал его. Знал лучше, чем кто-либо другой. Феликс вздохнул. Он не думал о том, почему Чан решил всё это скрыть. Сейчас это казалось неважным. Важным было то, с каким теплом и чувством всё это было сделано.
Это... искренность, — тихо сказал парень, подняв глаза к окну и впервые за долгое время на его лице появилась тень слабой, но теплой улыбки.
Но его мысли прервало пришедшее уведомление.
Феликс замер, глядя на экран. Его сердце на миг остановилось, а затем забилось быстрее. Секунду назад он думал о Чане — и вот, тот уже здесь, у ворот его дома. Растерявшись, Феликс бросился вниз, не отвечая на сообщение.
Чан больше не мог сидеть в машине, ощущая, как тревога и беспокойство усиливаются с каждой минутой. Он вышел, взяв пакет с фруктами, и медленно направился к воротам.
На мгновение он остановился, смотря на дом перед собой. Чан уже почти решил нажать на звонок у ворот, когда они вдруг открылись, и на пороге появился Феликс.
Парень улыбнулся, хотя внутри его переполняло волнение:
— Привет...я тут... с фруктами. Слышал, они поднимают настроение. Мне показалось, что ты неважно себя чувствуешь, поэтому я решил приехать, — сказал он, протягивая пакет.
Феликс стоял неподвижно, его взгляд был одновременно удивленным и растерянным. В голове мелькнула мысль «Он здесь. Он приехал, чувствуя, что мне плохо...»
— Спасибо, Чан. Я в порядке, — ответил он, беря пакет. Легкая улыбка мелькнула на его лице, но тоска в глазах выдавала его чувства.
— Ликс, ты не в порядке. Я вижу это, — тихо сказал Чан, пристально глядя на младшего.
Феликс отвел взгляд. Его голос дрогнул:
— Спасибо тебе, что приехал.
— Ты чего, Ликс?
После секундной паузы Феликс сделал шаг в сторону, жестом приглашая — Ты не хочешь зайти?
Приглашение застало Чана врасплох, но он чувствовал, что отказ может только навредить младшему — Хорошо, Ликс.
Когда они зашли во двор, Чан почувствовал себя неловко. Но, наблюдая за молчаливым Феликсом, он думал лишь о том, как поддержать его.
— Родителей нет дома, если что. Ты голоден? — спросил Феликс, открывая дверь.
— Нет, спасибо, — ответил Чан, следуя за ним.
— Тогда... можем подняться наверх. Ты приехал поговорить?
— Нет, Феликс. Я просто хотел проведать тебя.
Поднимаясь по лестнице, Феликс украдкой взглянул на старшего. «Он волнуется обо мне... Он приехал. Просто так.» Эта мысль согрела его.
— Прости за беспорядок, я не ждал гостей, — сказал Феликс, пропуская Чана в свою комнату.
Та была одновременно уютной и слегка небрежной, с приятным сочетанием светлых и темных тонов. Чан сел на край кровати, оглядывая комнату, а Феликс прилег на неё, устало опустив голову на подушку.
Пару минут тишины разорвал голос младшего:
— Чан... скажи честно, тогда, в парке, ты говорил правду?
Чан замер. Его сердце забилось быстрее, но он поднял на Феликса серьезный взгляд:
— Ликс... Конечно. Конечно, я говорил правду. Сейчас мне нет смысла лгать. Я не знаю, кто рассказал тебе о том разговоре, но это уже не важно.
Он сделал паузу, переведя дыхание
— Я был искренен тогда и всегда. Да, я скрывал свои чувства... потому что боялся. Боялся быть отвергнутым, потому что причинял тебе боль.
Голос Чана предательски дрогнул. Одна слеза скатилась по его щеке, и он быстро смахнул её, надеясь, что младший этого не заметил.
Феликс с растерянностью посмотрел на Чана. Его губы дрогнули, и он едва слышно произнес:
— Чан, мне тоже страшно...
Заметив, как старший украдкой смахнул слезу, Феликс сел чуть ближе. Его сердце было переполнено чувствами, которые он долго держал в себе, но теперь больше не мог. Он опустил взгляд, нервно сцепив пальцы, но потом все же решился заговорить.
— Мне тоже тяжело, Чан, — начал он, а голос его дрогнул. — Ты, наверное, не знаешь, но я... я всегда был один. Меня просто не принимали. Они смеялись надо мной за мою чувствительность, за мою открытость. Только Хенджин... только он относился ко мне как к брату. Он всегда защищал меня.
Феликс выдохнул, и его голос стал немного громче, но от этого дрожь в нем не пропала:
— Одноклассники не хотели со мной общаться. Потому что я был слишком «серьезным», слишком «правильным». Они думали, что я — это только учеба, что мне не интересны их шутки, их веселье. Но это ведь не так! Я умею веселиться, я хочу дружить, хочу быть важным для кого-то. Но... я понял, что я просто не интересный. Тогда и решил, что мне лучше быть одному. Что я так хотя бы смогу защитить себя.
Чан молчал, наблюдая за младшим, видя, как он борется со своими эмоциями. Феликс сжал кулаки, а на глаза уже начали наворачиваться слезы
— Когда ты появился, Чан, сначала это было... странно. Ты смеялся, шутил надо мной. А потом — эти внезапные знаки внимания, твоя доброта, то, как ты будто бы стал ближе...ты стал... другим. — Он с трудом проглотил слезы. Это меня насторожило. Я не мог понять, почему. Я боялся, что это просто очередная игра.
Феликс поднял глаза на старшего, и в его взгляде читалась горечь
— Я решил открыть тебе своё сердце. Решил довериться тебе... только из-за тех дней, которые нас сблизили. Благодаря тому, как мы проводили время вместе. Ты дал мне надежду, Чан. А потом... потом я узнал, что всё это было ложью. Что ты был рядом, чтобы просто... поиграть.
Слова давались ему с трудом, и слёзы уже текли по щекам
— Это убило меня. Мне было так больно, Чан. Я пытался убедить себя, что мне всё равно, но не смог. Тогда в парке, ты признался о том, что все рассказанное мне от того человека — ложь... Ты сказал, что я важен тебе. И я хотел поверить. Я так хотел поверить. Но как мне было это сделать? Как, если я боялся, что снова ошибусь?
Феликс опустил голову, вытирая слезы, которые не прекращали течь
— Тогда я решил, что мне нужно убежать от всего. Я покрасил волосы, как будто это могло помочь мне избавиться от мыслей, от чувств. Но... ничего не изменилось. Потому что я не могу убежать от того, что чувствую.
Слёзы текли по его щекам, но он больше не отворачивался. Он смотрел на Чана, как будто тот был единственным человеком в этом мире, кому он мог рассказать обо всем этом.
Феликс замолчал, тяжело дыша, и посмотрел на Чана. Его глаза были полны тоски, но где-то в глубине скрывалась надежда. Чан, не в силах больше сдерживаться, пододвинулся ближе. Его голос дрогнул, но он был полон тепла
— Ликси... Он крепко обнял младшего, прижимая к себе так, словно пытался забрать всю его боль.
— Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Я тебе не лгу. Пожалуйста, посмотри на меня.
Феликс поднял глаза, всё ещё с трудом вытирая слезы. Чан, глядя на него, произнёс
— Прошу, поверь мне. Поверь, что я искренен с тобой. Ты так много для меня значишь, Феликс.
Енбок не дал ему договорить. Внезапно он снова обнял Чана, так крепко, будто искал в его объятиях защиту, будто пытался спрятаться от всего, что причиняло ему боль. Его голос был таким тихим, почти шёпот
— Я верю тебе, Чан. Я верю.
Чан обхватил младшего сильнее, чувствуя, как тот дрожит в его руках. Сердце старшего сжалось от осознания того, сколько боли ему пришлось перенести. Он винил себя за то, что довёл Феликса до такого состояния.
— Я всё исправлю, Ликси, слышишь? Всё исправлю. Только не закрывайся. Не беги от своих чувств. Я здесь, и я не уйду, — прошептал Чан, нежно поглаживая младшего по его черным волосам, целуя в макушку.
Феликс, уткнувшись в плечо Чана, прошептал
— Хенджин... Это Хенджин рассказал мне о вашем разговоре с Сынмином.
Чан замер, но через мгновение лишь крепче прижал Феликса к себе. Его голос прозвучал тихо, но твердо
— Это неважно, Ликси. Уже неважно.
Феликс отстранился совсем чуть-чуть, чтобы взглянуть на Чана. Его глаза, покрасневшие от слёз, искали ответы.
— Почему ты... почему ты пришёл сегодня? Почему именно сейчас? — почти шёпотом спросил он, будто боясь услышать неправильный ответ.
Чан, посмотрев ему прямо в глаза, чуть улыбнулся, и его голос стал ещё мягче
— Потому что я не могу оставаться в стороне, Ликс. Я не могу видеть, как ты мучаешься. Я не могу видеть, как ты закрываешься от меня. Ты... ты важен мне. Ты гораздо больше, чем ты думаешь.
Феликс снова отвёл взгляд, но в его сердце зародилось нечто тёплое. Он хотел сказать что-то, но вместо слов снова обнял Чана. В этом молчаливом жесте было всё, что он не мог выразить словами: страх, благодарность, робкая надежда.
Чан вздохнул, ощущая, как младший наконец немного расслабляется в его объятиях. Он медленно провёл рукой по его спине, шепча
— Я не уйду, Феликс. Слышишь?
Младший лишь кивнул, всё ещё крепко держась за старшего, словно боялся, что тот исчезнет. И в этой тишине, среди едва слышного дыхания, обоим вдруг стало легче. Феликс всё ещё боялся, всё ещё сомневался, но почувствовал, как что-то внутри него, долгое время сжавшееся в комок, будто исчезло. А тепло, исходящее от Чана, успокаивало его.
— Спасибо, Чан, — наконец прошептал он. — Спасибо, что приехал сегодня.
Чан улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя, что, возможно, он сделал шаг вперёд. Впервые он видел в глазах Феликса не только боль, но и что-то ещё. Что-то, что давало надежду на то, что всё будет лучше.
— Всё будет хорошо, Ликси, — сказал он тихо, касаясь его плеча.
Они сидели в этой тишине, наполненной теплом и примирением. Феликс больше не чувствовал себя таким одиноким, а Чан, наконец, почувствовал, что его искренность дошла до того, кому она была так нужна.