Проект Ангел - Крылья Свободы

Над записями потрудиться не пришлось — им заботливо написали дату, что уже как никак, но помогало ориентироваться, но вот про год забыли. Сеиджи помял листы настолько, что Зое с горем пополам смогла их более-менее привести в адекватный вид. Чувство, что ставя она их под тяжёлую книгу на сутки, они не выпрямились бы нормально.

— Ну ничего, — оптимистично, наконец, сказала Ханджи, сняв толстые линзы. Майор второй день как зависает в бумагах но, на этот раз улов поинтереснее отчётов. — Разберёмся!

И, только-только протерев очки, да поправив их как следует, глазами в листы упёрлись все. Даты пролетали быстро, от двадцатого сентября до двадцать третьего октября подать рукой было, но, с каждым разом, заходя всё дальше, заметки становились объёмнее, хозяин, видимо, всё сильнее переживая и терзая себя сомнениями. Кроме скрещиваний растений между собой ради продажи лично знати, любящая нечто, как выразился автор позже, извращённое, последовали жуткие фрагменты разнообразной чертовщины.

Даты были стёрты, некоторые слова продырявлены и почерк становился водной рябью.

... октября

«Я не понимаю. Зачем мы этим занимаемся? Каждый день с двадцать пятого октября я с одним парнем сортируем кровь в зависимости от её цвета. Нас взяли как люди с «самым намётанным глазом» и заставляют сейчас страдать этой хернёй как пятый день. Это помещение уже душит.

Я переношу вид крови, но меня начинало глючить от нехватки сна. Пробирок осталось сто сорок штук, нас же двое. Неужели из всей этой огромной организации только двоих нашли с отличной способностью различать оттенки красного?

Про кровь — нам не дают возможность её изучить, но в некоторых пробирках она настолько тёмная, что сливается с чёрным цветом, да ещё и густая. Вязкая, что по стёклышке пробирки мучительно медленно стекает к пробке и наоборот, оставляя за собой бледную дорожку.

Я видела такую кровь у людей из подземелий. Возможно, это последствия холода. В Подземный город можно словить переохлаждение и из-за этого кровь просто не может циркулировать нормально по венам. Взять ту же зиму, когда выходишь без перчаток на улице — руки замерзают и немеют, а когда находятся в тепле, то наконец ощущения возвращаются и краснота проходит. Может, это кровь больного. Холод не единственная причина такого сигнала от организма.

Это людская кровь? Чёрт, ну на что я согласилась...

Светлая кровь наоборот — жидкая и очень подвижная. Бегает по пробирке и вертит хороводы смело. Обычно такую кровь у алкоголиков замечала, когда врач брал анализы из вены. Почему так происходит?»

— Кажется, наш персонаж работал в больнице или в каком-то медицинском учреждении, — сделала для себя выводы Ханджи, задумчиво подглядывая на буквы, будто те сейчас сплотятся и воссоздадут образы. Описано всё точно, даже если, по словам автора, он был уставший. Не могла ещё учёная не подметить подход к делу — с интересом к рутине, пусть она и надоедала. Любопытная натура и достаточно наблюдательна, раз удостоверилась на такие мелочи глянуть.

— Да, — Смит коротко кивнул, скрыв нос за переплетёнными между собой холодными пальцами. — Видимо, это почерк Хоши.

Разборчивый, слегка корявый, вероятно, из-за усталости, с круглыми буквами и без протекающих чернил, хотя, чувство, что на этой бумаге не перо было использовано. Хоши любила округлять буквы, но писать мелким почерком, что заметил Эрвин когда попросил её записывать взять ему некоторые мелкие вещи, раз она всё равно решила что свой маленький новогодний отпуск проведёт в Трост вместе с Сэдэо.

— Интересно, — Леви уже начинал чувствовать пассивную неприязнь, что с каждым разом сильнее пробивалась вверх и царапалась, напоминая, что снова их доверие растоптали подобно ненужному букету и бросили гнить, на этот раз окончательно. — Не видел чтобы Хоши блистала медицинскими навыками.

— Возможность не дали, вот и не блистала она ими, — пожала коротко плечами Ханджи.

— Уже и не дадут возможность, — горько усмехнулся в ответ Аккерман.

5 ноября

«Органы.

Человеческие органы, твою мать. Вырезанные почки, нарезанные пополам идеальным хирургическим срезом, прополоснутые изнутри и снаружи пахли даже из мешка острым металлическим запахом, раздражающий не только нос, но и желудок. Подташнивало настолько, что лицо само сморщивалось и ком тяжёлым узлом подкатывал к кому.

Сморщенные лёгкие, будто покрыты пеплом, пришлось положить на столе и, даже если была в перчатки, мерзость никуда не уходила. Этот звук скользкого мяса, что плюхнулся по собственной неаккуратности вызывал тошнотворные позывы. Брызнула кровь, не успевшая сгуститься.

Почки на одном столе, лёгкие на другом.

Я приготовила все хирургические инструменты точно меньше чем за пять минут. Мне сказали, что это будет тяжело, но не уточнили что с моральной точки зрения. В этом месте можно забыть про этичность и мораль запихивать в мешок, да кинуть в озеро.

Чувствую себя опустошённой.»

Ханджи только тяжело вздохнула, чувствуя, как напрягаются собственные мышцы от блеклой картины происходящего. Человеческие сморщенные на столе лёгкие оставляют бледную несмывающуюся кровь, разрезанные промытые почки проблескивают, острый запах металла и блестящие хирургические инструменты звенят в не стихавшей симфонии.

— Понятия «этичность» и «мораль» пытались догнать их, но они были быстрее, — Аккерман старался скрашивать утекающий тусклый день сарказмом и перекрыть бушующую за окном погоду, выпустившая с цепи ветер. Его самого начинало воротить от простого неподробного описания внутренностях и крови, чей мерзкий запах его всю жизнь преследует. Благо Леви в хирурги не подался, а то ходил бы угрюмый годами. В разведке хоть несколько недель только ходишь.

Эрвин ничего не мог сказать. Во благо науки, оказывается, готовы на головы ступать и, если понадобится, рубить их с плеч чтобы изучить.

27 ноября

«Сегодня провели операцию без наркоза. Застывшие на потухающих глазах слёзы будут снится в кошмары. Это был мужчина из, предполагаю, Подземного города, лет тридцать пять или сорок, болеющий остеопорозом. В Подземном городе большинства остеопорозом болеют, особенно на нижних уровнях, поэтому долго не живут. Хилые кости в мире, где надо бороться за место под крохотным лучиком солнца, из какой-то дыры поступающий только усугубляют ситуацию.

Каждый сделанный мною разрез остался в памяти немым криком и мольбой чтобы прекратить.

Кожу резать было легко, рассекать мышцы тоже. Каждое движение было выучено наизусть во время практики в лазарете, но в груди сердце сжималось и глаз накрывала смутная пелена тумана. Я не хотела резать живого человека без наркоза, но отправиться под публичный выстрел тоже не хочу.

«Металлические застёжки на ногах явно были малы, ведь кожа была готова уже синеть от давления. Он дёргал пальцами. Я видела, как пытался за что-то схватиться, будто воздух сейчас материализуется. Мне мерзко. Тошно от самой себя настолько, что никакая вода этот след с тела больше не смоет. Рукава халата уже были запачканы в крови. За маской можно было прятать подрагивающие изредка губы.

На меня смотрели пристально, пока рубили по фаланге и отправляли под микроскопом.

Когда дошла до кости, оказалось, подопытный давно умер. Его глаза закатились и язык прилип к втолкнутой в глотке тряпке навечно. Отсюда, наконец, стало легче работать. Вынуть кость оказалось труднее, но мне помогли. Разрезали её пополам и отправили в другом кабинете. Всё, что я успела заметить, так это то, что губчатое вещество кости дырявое очень сильно.»

Дальше запись пошла размазнёй, словно попала под дождём. Следующая дата была стёрта и месяц, видимо, хотели вычеркнуть, да перестарались, продырявив бумагу.

«Кто додумался до этого абсурда?! Заменять одни суставы на... Рубить с плеча... потом снова заши...ть? Резать но... и смотреть, как это всё... Мне обещали новые знания, новые возможности, открытие... По итогу я...»

И фраза оборвалась, чернила больше не захотев скитаться с пера на бумагу в виде слов. Начавший прилипать к окну мелкий дождь, что старался заглянуть в гости к пылающему мирно огоньку не мог смыть то обречённое на потухание состояние автора. В каждую букву чувствовался страх и нерешимость, отвращения от собственного, кажись, уже искаженного «Я».

Животная гадливость, тошнотворные позывы и потом более мерзкий вкус еды в глотке, тяжёлый запах металла от оголённого до костей тела. Громкий звон тонких ножей, разрезающие мясные скользкие нити, до этого заботливо промытые водой.

Леви вздохнул через ноздри еле-еле, стараясь не подавать виду что смешанные чувства друг с другом внутри боролись яро, вот-вот готовясь руку опустить на нож и зарезать друг друга до голых рёбер.

Хоши опять позабыла про дату, про месяц, поэтому сколько времени от предыдущих запись прошло неизвестно. Её мысли на бумаге полились сразу, как ведро опрокинутое на голову с ледяной водой.

«Мне мерзко от самой себя. Чувствую себя животным. Хочется вырвать каждый волос с головы по отдельности и оторвать собственные фаланги пальцев.

В темноте мерещатся бледные лица. Крепкий отвар трав не спасает, руки дрожат с каждым разом, как прикасаются к скальпелям, к ножницам, к лопаточке для разделений тканей. Их блеск мне чужд, хладен. Я не могу смотреть больше на мясо как прежне. Мне тошно от её вида, от её белых сухожилий, идущие как нитки по всему окровавленному куску. Каждый шорох стен становится новым глотком адреналина, каждая тень от огня, улавливаемая только краем глазом — искажённой гримасой.

На пальцах до сих пор чувствую теплоту чужой крови. От запахов органов нос забился давно. Приходится в маске класть пахнущие травы, чтобы точно выдержать. Работаю больше четырёх месяцев. Давление, исходящее от этого места и соперничество невероятные. Лишний раз дыхнёшь — за спиной шепчутся. Руки дрожат — насмехаются. Это место превращает людей в скот. В зверей. Человек и так является зверем, но дай только почувствовать кровь на языке и силу в руках — он уже чудовище.»

— Это... — Ханджи договорить не успела, ведь Леви свои пять копеек кинул быстрее.

— Омерзительно, — искривился мужчина, словно только что окунул руку в пыль. Само это состояние, знакомое до жути и оставшееся промежутком прошлого для Леви не вызывало никакого сочувствия, особенно с пониманием какой человек его испытывал. — Я почувствовал необходимость идти помыть глаза чистым спиртом.

Хоши не была той, кому он смог бы посочувствовать как раньше.

Она прикладывала руку к зверским деяниям и после них смотрела в глаза Леви с такой чистотой и искренностью в любое своё слово, что ему даже в голову не приходило, что Хоши, чёрт возьми, проделала документы, может даже жила под чужим именем и собственными руками живого человека разделала и пустила на тушёнку. Да что там документы, она с Сэдэо — два сапога пара, провели опыты над детьми и ещё взяли их как ни в чём не бывало под своё крыло ради собственной выгоды, да под титанами толкнули с надеждой, что те на поле боя помрут как мухи и их контракт с этой чокнутой организацией автоматически расторгуется.

Только что Хоши, что Сэдэо не рассчитали что две другие особи, о которых информации никакой расчистят им путь заранее.

Много записей, связанные с негуманными способами изучения человеческого организма и его болезней. Они предпринимали активные попытки изучить его во время работы, то есть процесс пищеварения, сокращение мышц, только без кожи, работа лёгких и сердца. В расход пустили жизни одной за другой. Люди для них — это не более чем материал для изучения и пустая оболочка. По крайней мере, такие выводы мог сделать Эрвин, читая ещё одну запись на помятой странице.

03 февраля

«Принесли новых беженцев из Подземного города. Те, что нарушают закон связан с уровнями отправляются к нам в качестве мяса. На этот раз попался ребёнок, лет, может, десяти. Юный малец, которому рот заткнули тряпкой, дабы тот не вопил на все коридоры.

Брыкался, да добрыкался когда оказался разложен на столе. Должна была произойти очередная попытка смешивания генов, только без допуска прошлых ошибок. Укол был готов, все дополнительные части тела тоже. Наркоз давно как в четыре шприца болтался. Самая ненавистная часть, это часть, в которой приходится чужие кости связывать с костями носителя.

Первоначальный этап.

Второй этап заключается в нейрорегенерации. Сразу с умершей частью тела, умирают и нервные клетки. Мы должны восстановить их и делать так, чтобы после «оживления» они передавали информацию родным нервным клеткам носителя.

Третий этап — это проверка. Подопытного вывели из наркоза и проверяют как всё работает — подвижность хвоста и пришитых ушей. Он не слышал и не понимал откуда идёт звук — это нормально. Когда были замечены успехи, его опять ввели в наркоз.

Последний этап — это перестроение цепочки. Насильно внедряются чужие, как выразились чудики с ДНК-крыла, гены, что действуют наподобие вируса — они маскируются под генами носителя, а потом их заменяют и запускают новый процесс преображения с физической точки зрения.

Если носитель не умер — уже успех. Если он обезумел, значит, информацию должны доложить старшему по крылу. К сожалению этот малец обезумел.

Ждём новых образцов.»

— Я ни черта не понял, но теперь ясно как Рэй из нормального человека обрела причуды, — сказал Аккерман с еле заметной печалью в своём обычно твёрдом голосе когда вспоминал о широких крыльях, покрывающее его своей тенью и о златые зеницы, в которых само солнце теплилось. Он давно кстати их не видел — эти медные радужки, всегда ярко пылающие и рассекающие черноту своим блеском даже когда гроза штурмовала за окнами лес.

Может, стоит мельком заглянуть к крылатой после того, как выйдет с кабинета Эрвина? Брюнет привык постоянно видеть её подле себя или хотя бы в десять метров, раз ей на месте не сиделось, да и мало ли что она в четыре стены учудить могла. Раз на чердаке каким-то образом в нити запуталась по горло, то занятие должна себе найти и в забытые части разведки.

Леви в науке не силён, а раз сама Зое удивлённо очки поправила, чтобы уж точно видеть текст получше, то ему не стоит даже попытаться разобраться в происходящем.

— Оу... — Ханджи была поражена. Её очи то и дело сверкали хищно и тёмная кора радужки горела от пытливости разобраться в эти записи и понять их. Внутри неё пробудилась та самая любопытная до чёртиков натура, тот самый учёный, чья крыша срывается когда адреналин бьёт в голову беспощадно вместе с мыслями, светящиеся ярче звёзд на тёмном небе. — Они, кажется, на десять лет впереди нас.

Конечно что о гуманности речь идти и не могла. В месте, где находилась Хоши, о каких-то принципов или о морали не было принято говорить просто потому, что люди забывали что именно подразумевают эти слова. Человечность давно покинула верных сотрудников организации, что открыла изощрённую, садистскую натуру людей шире адской пасти. Несмотря на то, что способы достигать желаемого были жестокими, оказалось, что они могли иметь вполне себе хорошую цель.

«Сегодня, наконец, в больницы появилась вакцина от бешенства. Точно безопасная, но её надо вести в кратчайшие сроки после заражения. По сути, теперь собак без разбора станут меньше истреблять, верно?

Мне интересно кому такое в голову пришло — «сушить вирус». Кто бы мог подумать что то, что мы не видим, создаёт столько проблем... Через месяц вроде как будет маленький праздник, ведь карболовую кислоту станут использовать как антисептик и в больницах и лазаретах. Это, по сути, должно снизить смертность при хирургических операциях.

Вообще, как мне известно, эту кислоту тестировали на людей, через порезы и опять же операции специально, чтобы проверить её эффект. Ею в эти стены как года десять пользуются, а передать на поверхность решили только сейчас. Странно. Думала, они всегда сотрудничали с властями...»

— Она вроде упомянула что продают цветы аристократам, — тонко подчеркнул Эрвин, чьи глаза сверкнули странным блеском, сразу Леви непонравившийся. Аккерману редко когда сверканье в очи командора не нравится, и сейчас был именно тот момент редкости, ведь их блондину в голову ударила идея, для реализации которой придётся жрать землю и глотать её, не задыхаясь при том.

— Не говори что хочешь взять штурмом всю аристократию или каждый сад проверить, — раздражённо процитировал капитан его мысли и, как только понял что попал в точку, брюнет нахмурил брови, да скрестил руки у груди, не забыв откинуться на спинку стула поудобнее. Размытое до тёмные безобразные пятна окно всё ещё лениво прилизывали капли дождя и холод пытался сквозь стены проникнуть в просторный кабинет, завален бумагами. Леви подметил, что впервые почувствовал запах старых книг. Неужто Смит притащил новые запылённые романы себе на полки?

— Идея правда слабая, — усмехнулся Эрвин с лёгкой улыбкой, заигравшая на его губы еле заметно и, признав безмолвно что отказ Аккермана от его плана логичен, командор на миг по-доброму хмыкнул, чтобы потом снова собирать вокруг себя мрачные тучи.

Блондин меланхолично зарылся в собственные волосы пальцами и откинул их назад, следом прилизывая ладонью заботливо. Ему не давали покоя мысли о следующем шаге, что за него зацепились когтями и грызли потихоньку, ехидно чавкая. Каждый раз, когда стена перед глазами размывалась и мысли маячили, то и дело перекатываясь с одного уголка черепной коробки в другой, Эрвин так ни к чему и не приходил.

Его взгляд был холоднее чем обычно. Лёд сверкал тускло и тени сгущались в чистом небе. То, что таилось в эту голубизну непостижимо даже Леви с Ханджи иногда. В тихом омуте водятся черти, в его же — дьявол притаился. Идущий к своей цели твёрдо Эрвин, несмотря на изорванный плащ за спиной, чувствовал, как крылья всё ещё были распахнутые и в какой-то степени нетронуты, а эта ситуация только заставляла их сильнее тянуться к небу и сиять, в попытке, возможно, превзойти само солнце.

На самом деле, с одной стороны, ему бы самому хотелось глянуть на диковинки просто чтобы удовлетворить и любопытство, и догадки заодно тоже, но, увы, не ему сунуться в редкие аристократические сады Митрасы. По крайней мере это займёт слишком много времени которого, возможно, у них нет. За Рэй ведётся охота и с каждым шагом она становится всё агрессивнее.

Вчера преследование и тихое наблюдение, а сегодня пули и публичные заявления.

Эрвину не хочется признать, но, возможно, ей придётся покинуть на время разведку, хоть на месяц, чтобы обстановка успокоилась, ведь под подозрением попали разведчики с самого начала. Некоторые показательные проверки тому доказательство, а сейчас вовсе заставляют «сотрудничать» ради вида. По итогу всё равно «человек-птица» был объявлен пропавший без вести, но жёлтых глаз боятся все.

А отпустить то её куда? Взяли след до этого, возьмут и сейчас. Вряд ли Рэй летать в танце с листьями долго сможет в таком леденящем душу вихре хлада.

— Ты о чём-то задумался, — на этот раз пришло время брюнету намекнуть тонко командору, что надо бы свои мысли иногда и озвучивать. Леви смотрел без напора, с чистым любопытством, еле-еле проблескивающий на режущей стали его радужек. Часто взгляд Аккермана менялся, только это было столь незаметно, что приходилось присматриваться в нём и искать эту ускользающую резво деталь, пока снова она не слилась с мраком.

— Я думал отправить Рэй хоть на месяц подальше от разведки, — от слов Эрвина Леви почувствовал, как почему-то биение сердца заглохло на секунды-две и воздух завязался тяжёлым узлом в грудь. Его бьющий по столу беззвучно палец дрогнул, будто по ногтю попали молотом и в ботинках пальцы ног сжались. Куда отправить? Как? Воздух стал плотнее, сжимая со всех сторон и так напряжённые мышцы. — Но её глаза сразу выдают кто она на самом деле.

Пожал плечом непринуждённо Эрвин, что попытался, пусть и краткой, но улыбкой, успокоить товарищей, чьи взгляды синхронно в его сторону стрельнули дивлёно. Вот что спасло брюнета — златые очи, иногда снившиеся в кошмары, что обретут, кажись, другой оттенок, ведь Леви только что встретился взглядом с Ханджи.

Самое ужасное что может быть на этой земле — это встретиться с учёной и понять, что стал жертвой. Жертвой чёртовых психологических игр, где обычно она выигрывала или могла зацепить.

Будь у Зое хвост, он бы вилял во все стороны, ведь ту деталь, что она заприметила мгновенно, заставила её кофейных зёрнышек загореться ярко, будто зажгли посреди утопающего в темень поле факела. У Аккермана в голове не сразу щёлкнуло чего очкастая на него с такой кошачьей ажитацией уставилась, чуть не встав со стула, чтобы наворотить круги от счастья.

«Вот же... — но когда уж сложил он два и два, то бледные губы сжались в тоненькую нить и чёрные брови свелись к переносице напряжённо, образовав глубокие складки. То, что заметила Ханджи, и так морочившая стабильно раз в неделю голову со своей Рэй, упадёт ему на голову тяжёлым снегом.»

— Ну, — решив, что будет странно так пялиться на Леви, понявший, что его ждёт, Зое, явно довольна, выпрямила спину и накинула ногу на ногу деловито, всё своё внимание скидывая с капитана обратно на бумаги. — Это одно, другое то, что Рэй может не сдержать свои «повадки», поэтому, увы, отпустить её в мир рискованнее, чем держать рядом.

И Эрвин даже не мог сказать, где майор не права, ведь она везде попала прямо в точку, начиная от А, заканчивая Я. Хасэгава непредсказуемая. В одной повторной ситуации она может выполнить два разных действий, и тут сиди гадай, какое первое придёт на ум, да и не отправить им её под цепи...

— Думаю, над этим ещё успеем подумать, — кашлянул в кулак неуверенно Смит, снова на вырванные безобразно листы кинув взгляд.

Хоши говорила про болезни, про то, как они их изучали, как резали тела чтобы смотреть на происходящее изнутри, про хирургию, про успех в медицине и продвижению по карьерной лестнице, на которой она потеряла годы, а они только часы.

Хоши выделилась в хирургии, да так, что она быстро начала работать в другой части их большого комплекса. Оказалось, что брюнетка была первой кто взялась за изучением искривления позвоночника, ведь, по её видению, это сильно искажает стремление к «идеальному человеку», к которому норовили они. Не было никаких подробностей. Если раньше учёная описывала что делали, то сейчас она просто описывала вкратце свои действия.

Также понятно было, что Хоши не только с костями работает — она универсальный работник, что готов с одного проекта перепрыгивать на другом и возвращаться к предыдущему.

Если Леви раскритиковал бы такую «прыгучесть», то Эрвин только мог в лёгком удивлении поднять брови и мысленно, не выдавая свои мысли ничем, пожать плечами, ведь если работник выполняет свои задания — методы не имеют значения. Зое например такая — она не может за одно задание браться, ведь в голове роились мысли и перебивали друг друга постоянно, но майор выполняла свои обязанности, изредка, конечно, с задержкой.

«Искривление позвоночника.

Почему оно возникает? Сегодня решила проверить как оно выглядит изнутри. Слой за слоем, но, наконец, мы дошли до позвоночника. У некоторых подопытных грудной отдел шёл в бок, да так, что лопаткам приходилось смотреть в разные стороны, у других же шейный отдел косил. Видимо, эта болезнь развивается постепенно. У одного подопытного органы были смещены. Попытки выправления позвоночника вручную оказались невозможными. Мы ещё над этим работаем, но, кажется, есть идея.»

По итогу все записи начали идти в повседневность. Их учёная больше не использовала слова «человек» по отношению к тем, кто попадали на их эксперименты. Она больше начала описывать что происходит внутри организации, своих знакомых, при том не упоминая имена. Эксперименты, при чтении которых у Зое глаза загорались всё ярче, уплыли куда-то на фоне и потерялись в оттенки чёрного.

«Сегодня в столовой коллега случайно споткнулся о собственную ногу и пролил на себя стакан воды. Было забавно, когда до этого этот же человек, заикаясь при разговоре, твердил что невозможно споткнуться на ровном месте.

Сейчас он больше не выпендривается как прежде. Хорошо хоть что ему на одну граблю наступить хватало, дабы понять, что уверенность должно сотрудничать с разумностью.»

Вот так Хоши потихоньку коротала записи, а когда дошли до конечной, выяснилось мало. Кроме зверских экспериментов, учёная начала потихоньку запихивать свою «человечность», забывать, и, по итогу, она вовсе не воспринимала людей за людьми. Эрвин безмолвно достал из кармана своих брюк ключ, блеснувший приглушённо как только его коснулся свет и вставил в скважину, находившаяся в бок основного ящика. Двойное дно — и надёжно, и не очень.

— Пусть временно тут побудут, — Эрвин бережно взял листы, чувство, что готовы в его руки посыпаться в пыль и положил их на дне, всегда накрыт тьмой. Смит закрыл ящик, но не запер на ключ.

Следующими на очередь оказались грубо вырванные лисы из блокнота и тетради. Ханджи с тяжёлым вздохом поправила очки после прочтения первого листа. Беспокойство промелькнуло даже на лице командора, что начал складывать всё по полочкам. Наконец, ситуация прояснилась, но вопрос остался: что с ней делать?

— Теперь понятно кто письмо кинул под дверью и чего они так стушевались, — Леви помнил тот день, когда ему нагло подкинули бумажку с не прямой просьбой по поводу защиты Хасэгавы. Кажется, та бумажка у него где-то ещё есть, только где именно? В «неважные» или в «мусор, что ждёт, чтобы его выкинули»?

— Ошибка выжившего... — с задумчивостью процитировала Зое, пока Аккерман, вспомнив свои слова, ударившие по Рэй, возможно, сильно, отвёл куда-то в сторону глаза. — Жестоко с их стороны.

Неловко прокомментировала женщина, на что Леви, обратно вышедший из тени собственных мыслей громко фыркнул.

— Если ты это считаешь жестоким, то вспоминай, что они ставили над Рэй эксперименты и врали ей лет так девятнадцать, — Аккерману реальность такой, какая она есть воспринимать было легче. Хоши и Сэдэо жестокость и безумие красиво запаковали в красочную ложь, затянувшаяся уже слишком долго, а сейчас коробка почти распахнулась. Главное, чтобы у неё не было двойного дна.

— РХ по-другому расшифруется... — Зое задумалась, пытаясь связать эти две буквы с известными ей словами. По её очкам игривые блики танцующего огонька побежали, чтобы потом исчезли в темноте. Может, Р в начале и Х в конец? Или обе посередине слова? Или это два слова? Ей было любопытно копошиться во всём этом, даже если понимала, что её ждёт разработка, которую, пока-что, Ханджи не забросила. Одному другому не мешает, так ведь?

— РХ двенадцать, — сорвалось с губ Леви неожиданно. Казалось, само маленькое пламя дрогнуло и свет неровно побежал по листам. — РХ уже понятно — это сокращённое название самого эксперимента, а двенадцать?

— Вероятнее всего, это порядковый номер, — Эрвин лист положил слева от себя и взял другой, подметив, что бумага тонкая и нежная, и что ему стоит с ней обращаться поаккуратнее. — Ферма, что занимается выращиванием лошадей ведёт племенный дневник, а порядковый номер помогает найти характеристики и к чему обучена лошадь.

— Таким образом понимается что лошадь с фермы, а не дикая, — подметила следом учёная и, после её слов, стены помрачнели.

Ферма — в ней Рэй двенадцатая по счёту, и, может, не последняя. Там, где выращивают для определённой цели ещё и дрессируют. Леви чувствовал тяжесть, лёгшую на спину и атмосфера только прибавляла желания оставить всю эту чертовщину на следующий день, ведь часы скоро начнут бить час ночи, а Хасэгава тихонько вылезет из своей норы и маленькими, тихими шажками поднимется по лестнице вверх, чтобы потом снова спуститься. Аккерман не успеет её проведать, а лезть в женскую душевую...

Не по его части. Вообще, не по его части даже пойти к Рэй без мотива, от чего мужчина колебался.

— Есть ли ещё шанс, что другие подопытные выжили? — в голосе Ханджи чувствовалось беспокойство и её тон, что постоянно играл красками сейчас был спокойным. Ветер до сих пор ломился в кабинет так, что окна в рамы дрожали. Дождь шёл как из ведра и холод опустился на каждую ветвь деревьев. Мог поклясться Эрвин, что в моменте услышал тягучий скрип старого дуба, что грозился склониться над землёй и вовсе пополам треснуть.

Сейчас мирный люд точно молился чтобы их не затопили.

— Сомнительно, ведь они за Рэй чуть как не за золотом гонятся, — Смит после своих слов со вздохом поднял очи вверх. Холодный потолок утопал во мраке и вместе с ним весь кабинет.

— Это каким животным надо быть, чтобы ребёнку пришить крылья с пониманием что он, вероятнее всего, умрёт, — Леви скривился и на его лице показалось омерзение. Он не мог хвастаться терпению к детям, к их орам, воплям, но и то, что их ненавидел до выступающего от злобы пота на лбу тоже не мог сказать. Только одно брюнет может с уверенностью утверждать — во время прочтения сердце покалывало неприятное чувство.

Он считал это неправильным. Не просто неправильным с точки зрения морали и этичности, а неправильно по отношению к Рэй. К её существу, к неё самой. Это было неправильным. Чесались руки, но непонятно от какого желания или чувства.

— И умрёт от инфекции, — Зое себе представить не хотела как горят мышцы и кожа становится тухлой. Ей не было так тошно, как некомфортно от такого зрелища, особенно связано с ребёнком. Издевательство, переходящее все границы застряло скребущейся мыслью в головном мозге. Она не могла слышать детский плачь, но видела немые выражения лица сначала агонии, потом тихого смирения. Ханджи, от осознания того факта, что даже сейчас где-то в подземелья погибают люди или их берут из подземного города и ведут на верную гибель становилось некомфортно, будто её сжимают стены со всех сторон.

Только один Эрвин был хладен и его глаза молчали.

— Надеюсь, им за предательство своего свинарника оторвали руки и ноги, — та ненависть, что начала в душе брюнета потихоньку жонглировать эмоциями вырвалась наружу в виде садизма, но внутри осталась в лице фантазии, либо уже исполнена, либо которой не суждено сбыться.

Вызвало ли огорчение предательство со стороны этих двух чокнутых на голову? Естественно. Вызывают ли они сочувствие? Никакое. Будь Хоши с Сэдэо в разведке, то Леви сейчас же пошёл и оторвал бы сначала по ногтю, потом зубы, а позже, неспеша, резал бы по фаланге. Так, потихоньку, Аккерман расчленил бы их, оставляя только голову. Может, даже кожу сдёрнул бы и оставил сушиться на ветки.

Наконец, командор придвинул к себе лампу, дав огню упасть на буквы, пропитаны старостью и пылью чердака.

«Рэй постоянно плачет. Чтобы мы ни делали, как бы мы не старались её убаюкивать, её плачь режет стены и листья уже засыхают на ветки деревьев. Даже ночью нет спокойствия больше в доме. У неё прорезываются клыки и вместе с ними она, чёрт возьми, капризничает и отказывается есть. Ладно бы только это, но бьёт крыльями и достаточно ощутимо. От любого к себе прикосновения чуть не грызёт руку. Она очень агрессивная.

Я боюсь, чтобы не обезумела как предыдущие подопытные. Хоть и признаки прям зверства пока что не замечаются, всё равно как-то не по себе. Почему вообще они обезумеют? Можно предположить что из-за стресса, хотя многих держали и под сильными транквилизаторами. Может, инстинкты? Как бы то ни было, Рэй сейчас, мягко говоря, хреново.»

«Она замолчала где-то ближе к вечеру. Оказалось, её успокоила деревянная игрушка. Рэй тщательно её жевала, чем-то своим попутно занимаясь. Удивительно, но, кажется, жевание успокаивает десна. Как бы то ни было, наконец можно спать нормально.»

«Крылья покрыты пухом белого цвета, достаточно гибкие и на удивление крепкие для такого... Птенца. Они большие. Чёрт, даже слишком большие. Мы долго размышляли над этим, ведь она не сможет ходить в школу, взаимодействовать с другими людьми, выйти на улицу... Мы то не можем выходить на улицу, что уж Рэй. Менять постоянно местожительство не вариант, ведь бегство не может длиться вечно. Рано или поздно нас убьют, а Рэй заберут обратно. Осталось надеяться только на союзники, оставшиеся в подземелья.»

— Значит Хоши и Сэдэо отвернулись от организации задолго до того, как действовать, и это не было неожиданностью, а хорошо сложенным планом, — с неким восхищением озвучила свои мысли вслух Зое, даже если понимала, что то, что они нашли — просто кусочек всего пазла. Но какой кусочек! Чуть-ли не намазанным мёдом, ведь потихоньку, но всё начало слаживаться и главную мысль они уловили. Ханджи с наслаждением потянулась.

— Ага, а потом уже с этим же планом и в разведку перешли, — фыркнул Леви недовольно, скрестив в своей привычной манере руки у груди и, одарив очкастую нечитаемым взглядом, пропитан хладом, но с еле заметной ноткой усталости, залёгшая глубоко на дне глаз, он на миг позволил себе прикрыть веки. Тьма никакие образы первые секунды не показывала — только мысли в голове гудели, чтобы обрести силуэты. Знакомые до тошноты, противоречившие друг другу, уже чужие. Аккерману и до этого было от них мерзостно, а сейчас тем более.

Как пыль, что прилипла к сапогам — он такими их видел. Хоши с Сэдэо были частью системы добровольно достаточно долгое время. Часть гнили, что распространилась под землёй, но что принесла, пусть и признаёт это Леви с громким скрежетом зубов, свои хорошие плоды. Людей в медицинских учрежденьях стало умирать ощутимо меньше, сами условия улучшились и информация стала более достоверной.

Первый путеводитель по человеческой анатомии точно заслуга кого-то из учёных, работающих во тьме этой организации. Даже это почему-то его не успокаивало, что было заметно по той задумчивости, застрявшая в виде безмолвности на лице. Он молчал губами, но глаза, уткнувшиеся в одну далёкую точку намекали на что-то. Эрвин был проницателен, и этот раз не исключение. Перемены в его взгляде, острые слова вперемешку с раздражением выдавали беспокойство брюнета.

Беспокоилась и Ханджи, беспокоился и Смит, но Леви беспокоился по-особенному, не как о разведчике своего отряда и, может быть, не как о друге. Хотя это, возможно, только мысли Эрвина, что, усмехнувшись при себе тихо, наконец оторвал взгляд от капитана, вокруг которого сгустились тучи.

— Тучка... — пробормотала Зое, добавив следом с ехидством: — Тебя бы Рэй испугалась.

Леви в ответ только молча закатил глаза, отказываясь впервые за долгое время отвечать сарказмом на сарказм. Ему делать нечего что ли? У них на столе информация лежит, а ему ещё с Зое сейчас тягаться.

К сожалению, если в первом случае листы были помяты, но текст читабельный, то тут чернила уже с бумаг слезли что, на самом деле, неудивительно. Сколько-то лет прошло с того момента, когда Хоши с Сэдэо это писали. Последняя запись гласила что им удалось скрыться в какие-то трущобы и что смогли договориться с организацией, подписав опасную затею, а именно вырасти «не человека» в человеческой среде, с пониманием что Рэй может сорваться с цепи. Взамен же кто-то из достоверных лиц организации проводил медицинские исследования раз в неделю.

Им дали дом поближе к столице, обеспечивали всем необходимым, следили за каждым шагом, а попытки украсть Хасэгаву из-под носа были пересечены.

— Самое странное что ничего не сказано про остальных детей, — уверена в том, что остальные семеро тоже могли в этом участвовать в качестве подопытных, Зое недовольно упёрлась локтями в стол, внимательно следя за цепочкой слов, что стирались с каждой буквой всё сильнее.

Очень много вопросов уходили в пустоту и исчезали безмолвно. Никакое эхо им не отвечало, никто не смел развеять туман, в котором они застряли.

— Может, над ними и не ставили опыты, а просто вытащили вместе с Рэй, таким образом показывая открыто свой бунт, — теория Эрвина имела место быть, только никто не знал насколько она совпадает с реальностью.

— Мне кажется, что их спасли, — сказал Леви, в голове которого всплыли слова Рэй, чьи глаза не дают покое до сих пор. Взволнованные, но ищущие в нём поддержку златые монетки менялись постоянно, словно кто-то их подкидывал на большом пальце, считая эмоции. Чёрт возьми, почему именно сейчас? Он видел огонь, охвативший подземные комнаты и тянувшийся всё дальше по бесчисленным коридорам. Видел липнувшую к стенам черноту и дым. Запах гари и вонь можно было представить, но, капитан подумал, что обойдётся. — Рэй упомянула что в одном воспоминании она видела огонь и то, как Хоши с Сэдэо вместе с другими учёными куда-то её уносили.

— Не факт что сами не устроили пожар, — Смит пожал коротко плечами. Как бы то ни было, им сейчас надо разобраться с имеющейся проблемой, а это организация. Ему многое казалось странным или, скорее, недосказанным. Поведение Хоши и Сэдэо, их бунт, только что упомянутый пожар, дети, эксперименты... Его очи засияли как звёзды на небе когда в уставшую голову забрела, еле шевеля ногами, идея. — Дадим Рэй прочесть всё это и, возможно, что-то да вспомнит.

Аккерман, быть может, и возразил бы что-то, но слова были лишними. И так понятно, что решение командора самое логичное, ведь достоверный ответ может дать только Рэй, если воспоминания нахлынут на неё волнами, но хотел ли он этого? А захочет она вспоминать то, что, может быть, лучше забыть? Хотя кто её спрашивает... Это необходимо.

Так твердил разум, пока сердце почему-то тихонько сжималось, припоминая, как подобно вихрю напавшее видение заставило крылатую сжаться в перьевой комочек и глотнуть собственный страх, вставший в горле в виде узла.

Остался последний лист — самый большой, сложенный в квадратик и тоже помятый не хуже предыдущих. Сеиджи постарался на славу чтобы оставить свой ощутимый опечаток на этой миссии. Пришлось некоторые стопки бумаг перемести на подоконник чтобы открыть очередную завесу тайн и безумья.

Золотой ТреугольникСоздать. Менять. Усовершенствовать.

Одним словом — добро пожаловать.

~Продолжение следует~

Что-ж, за это время у меня накопилось сил взяться снова за писанину, даже если мне до сих пор страшно, что ноутбук вылетит к чёрту и снова начнутся экраны смерти после его ремонта. На носу у меня бакалавр, проблемы со здоровьем в лице какой-то чертовщины, что появляется на кожу, и в лице сколиоза. Но, зато в телеграм канале есть новые рисунки, как и в Инстраграме. Да, решила попробовать вести аккаунт в инстаграм, и... Неплохо :D