#51# Архив
Разговоров по душе не было, но ведь они ни Микасе, за воробьями наблюдающей равнодушным взглядом, ни Хикэри, наслаждающейся дождём и хладом, нужны не были. Тишина не напрягала, не давила и тем более не принуждала сыскать и вытягивать из себя слова, что на ум не приходили. Накинув сеть там, где рыбы мало, много не наловишь, поэтому Аккерман решила, что лучше ничего не поймать, чем попытаться и заранее знать, что ничего толкового не выйдет. Даже если в одной точке сходились по мнениям, брюнетке всё равно казалось, что Екошо не её масти. Как посчитать одной масти ту, что явно в колоде принадлежит по цвету бубнам или червам? Вот и Микаса — пиковая дама, незаменимая в колоде — понять не могла.
Было странно наблюдать, как город живёт и одновременно не меняется на протяжении целого дня. Люди появлялись, уходили, и потом снова появлялись новые лица на месте старых в этом узком кругу. С теми, с которыми продавцы знакомы были, разговаривали потеплее, с незнакомцами холодно, всё как положено. Когда спустилось со святого небосвода солнце, разведчицы отвязали поводья от ограждения и сами в седло сели, уже понимая, куда надо держать курс.
Штаб Военной полиции рядом с королевским замком, выделяется своим масштабом и хорошим ремонтом, как и своеобразной архитектурой, подчёркивающей ту маленькую полосу должной строгости и важности данного военного русла, что, как знают везде, чуть ли не самые что есть настоящие паразиты на шее общества. Кобылы держались бодро. Цикада даже разок чуть ли прохожего ради игры не пнула в плечо мордой и, подчас тот испуганно в сторону отшатнулся подобно коту, она встряхнула цвета чёрной смородины гриву и гордо дальше в сопровождение цокота собственных подков зашагала, оставляя жителя столицы в растерянности позади.
Когда неспеша приблизились к корпусу, что был явно вдохновлён углом девяносто градусов из математики, Екошо еле как сдержалась не вздохнуть тяжко, совсем уныло и раздражённо одновременно. Если уныние видно не было, ведь воздух она в лёгкие придержала, то уж раздражение из алых зениц выплеснулось в виде крохотных заметных искорок.
— Как же напыщенно... — с лёгким шипением в конце сказала она, заставив себя держать взор на большой, сделанной в саму стену эмблеме единорога с богатой гривой и, будто было недостаточно, что эмблема эта занимала большое пространство над главным входом, так её сделали ещё и объёмной, рассчитывая на то, что даже слепые заметят их «благородство». Ещё бы чтобы напыщенно не было! Только одному бухгалтеру известно, сколько денег было влито во всё это и сколько денег слито в чужие карманы.
Пришлось по ходу дела импровизировать. То Екошо хваталась вслед за Микасой, то Микаса вслед за Екошо, чтобы позже благополучно найти место, где можно оставлять своих верных скакунов в тени, подальше от всей суеты.
— Идём? — Аккерман была в полной готовности, пока Хикэри только собралась духом. Уж на последнем вздохе та, чувствуя, как внутри что-то начало из ниточек переживания вязать шарф, выдала короткий:
— Идём.
Зашагали привычным шагом в сторону дубовых дверей, охраняемых спящим солдатом, что, натянув на голову капюшон, мирно вздыхал хладный ночной воздух да наслаждался тишиной, в которой только собственное сердце бьётся. Хикэри, когда уловила взгляд Микасы на себя, что была удивлена слегка от этой картины, только пожала плечами, безмолвно говоря что-то наподобие: «мол, пусть спит бедолага», а когда двери открыла тоже Алая, то удивлена опять почему-то осталась брюнетка.
Коридоры пусты, тишина мёртвая и освещение слабое совсем, что огоньки в керосиновых лампах готовы тухнуть. С одной стороны подозрительно, надо оглядываться по сторонам, но с другой — с чем чёрт не шутит? Время ведь близилось к двенадцати, вот-вот должны ухнуть совы и ветер зажить своей жизнью, естественно, что умрёт даже самое людное место.
«Самый последний этаж, девятая дверь слева, — повторила в мысли Микаса, параллельно представляя себе, как выглядит этот последний этаж и дверь, точно из дуба. Последний этаж нулевой, самый забытый из всех, раз там архив и, возможно, самый пыльный.»
В пустом коридоре слышен был лишь цокот каблуков армейских сапог, редкие вздохи и ещё реже собственный скрежет зубами, что появлялся от пробирающихся мурашек вниз по позвонку. Тишина не была умиротворяющей, ведь она не царила в собственной комнате в моменте, когда подушка хладной тканью касается щеки, а ты закрываешь очи, в библиотеке за старой книгой, чьи страницы успели слепиться между собой, или за костром, в котором урывками трещат дрова в пылающем ярким пламенем огне. Сейчас тишина царила в наполовину мрачном коридоре, с атмосферой кладбища там, где должна быть активность как на рынке. В ночь ли дело или в паранойи Хикэри?
Когда у тебя чувство, что дышат в затылке со всех сторон, поедают взором и ходят прям по пятам, повторяя точь-в-точь любой взмах кисти, движение пола плаща и глоток воздуха, то тяжело держать при себе вздрагивающие изредка пальцы и желание повернуться, но ведь здравый рассудок говорит, что стук чужих каблук раздастся в коридоре, проникнет молью средь бабочек и даст знать, что третий появится.
Может быть, будь Рэй, она бы уловила поворачивающийся ключ в замочную скважину, остановилась и в поворот резко не завернула бы, но ведь Хикэри и Микаса не Хасэгава, ибо они прям возникли из темени подобно привидениям и чуть ли лбом не ударились о ту, что несла неторопливо папку бумаг, подпевая тихонько под нос себе песнь русалочью и мелодичную.
Осыпались на пол подобно снежинкам документы, перемешались между собой, октябрь прикрывая августа, а ноябрь — май, и охватили весь коридор, в скучную серость добавив капельку белизны ясной. В ярких очах, отдающих бирюзовым оттенком, промелькнуло что-то непонятное, на мгновенье казавшееся криком смоляной птицы в порожней местности или завыванием волка в бурю, пока в разведчиц растерянность охватила все фланги. Шелест пал на землю, стих, как только коснулся камней, и вместе с мыслями прилип к ним пугливо. Что делать сейчас разведчицам, чьи зеницы стали блюдцами у одной из серебра, у другой — залиты кровью? Отдать ли честь или это рядовая?
Хикэри и заметить не успела, как кулак в груди ударился уверенно, а за ней по струнке вытянулась и Микаса.
«Надеюсь, ты её знаешь, — в сторону Алой мельком поглядела Аккерман нахмурено, хмыкнула тихонько совсем и обратно вернула цепкие глаза к шатенке, чьи густые короткие до плеч волосы блестели лукаво, пока глаза то и дело бегали то к ней, то к напарнице красноглазой, затаившей дыхание.»
«Надеюсь, я не прогадала и она кто-то из старших, — Хикэри поджала губы в тоненькую нить, совсем затихнув, когда на ней застряли глубокие очи женщины, чей возраст бил в тридцать. Смотрела она долго, изучала, даже в моменте показалось Алой, что начала она рыскать сквозь оттенки красного что-то только ей понятное. — Почему чувство появилось, что она меня знает?»
Возможно, она нашла, что ей нужно, или, возможно, она потерялась в капле разных рубиновых оттенков, ведь в ту же мгновенье, будто прочтя в зенки Алой краткое подозрение, шатенка взгляд оторвала, выразив, как показалось Хику, индифферентность.
— Ну, вы молодцы, — голос строгий, саркастичный, постоянно в красках, и подходил её явно нескромной персоне, папку под подмышку запихнувшей с недовольством. — Что стоим?
А что делать? Микаса пару раз моргнула озадаченно, подобно котёнку. Не была похожа эта женщина на рядовую. Ведёт себя уверенно, подгибает под себя только одним присутствием, и внешность, пусть и молода, выдаёт в ней именно женщину, а не девушку. Выражение лица её высокомерное, скучающее, будто в шахматы ждёт, когда оппонент сделает шаг, и поэтому глядит из-под пригожих длинных ресниц хищно, в ожидании чего-то только ей подающегося.
Тёмные волосы с идеальным срезом, чуточку выше плеч, говорили о любви своей хозяйки о них заботиться, расчёсывать с нежностью прекрасной и пройтись тонкими пальцами по шоколадным шелковистым прядям словно по лире. Даже в полумрак её кожа отдавала бледностью, говорящая сама за себя — она не из тех, что пашут в поле или работают под солнцем. Мешки под глазами только делали взгляд более выразительным, и мимика её подобно субтитрам каждую мысль отображала.
Когда поняла, что девушки не уловили её приказ, в бирюзовые алмазы сгустились цвета, и уголок тонких губ дрогнул.
— Собирайте бумаги, — махнула она рукой пафосно, даже с места не сдвинувшись, когда следом за Микасой неуверенно потянулась Хикэри, хотевший выскочить язык за зубами придерживающая, когда кончик её пальца коснулся ботинка этой особы.
Может, шипение и помогло бы чем-то, да только как ни подними глаза и не натыкайся на шатенку с аристократичными чертами лица, то всегда непробиваемая стена встречала сверху, придавливая обратно взор в землю, на бумаги, уже стоявшие поперёк горла. Скребли ногтями обе с камней документы будто опавшие с деревьев листья и, когда уж подняли обе покорно по стопке писанины и хотели отдать хозяйке, дабы поскорее отнекиваться, то та покачала головой с глубоким вздохом не то отчаяния, не то грусти странной.
— Белый платок, — чуть ли Хик не уронила обратно бумаги, когда шатенка, кивнув в её сторону острым подбородком, развернулась на каблуках плавно, пользуясь своей природной кошачьей грацией, и позвала за собой указательным пальцем, маня куда-то вдаль, точно в каком-то, как ей показалось, омуте. — За мной, поможешь отсортировать обратно по дате документы.
И деться-то куда сейчас? А делать что? Не Хикэри ли должна была передать командору найденную информацию, а Микаса пойти к Хистории? И куда теперь? Ну уж точно не с Аккерманом в архив, ведь ноги уже несли Екошо вдаль коридоров смиренно под мирно полыхающими пламенями, чей свет тонкое стекло облизывал. Брюнетка только и осталось смотреть вслед и делать вид, что ремешки спали с плеч или что ослабли у талии.
Когда Екошо мимо длинной лестницы прошла, то будто призрачная слеза отчаяния по щеке вниз покатилась. Хотела говорить, что не является она её солдатом и приказы только капитана Леви выполняет, но, говори такое Хик, с вероятностью девяносто процентов всё провалилось бы. Самое смешное, что лист, дабы написать нужное, только у неё, а у Микасы документ для Хистории.
— Заходи, — не заметила девушка, когда они пришли к кабинету, что не мог похвастаться размером, но зато мог компактностью. Шатенка дала ей пройти, а сама же проскользнула сзади подобно кошке и ногой закрыла дверь грациозно.
«Видимо, это её кабинет... — тихо размышляла при себе Алая, анализируя вещички, на столе лежащие в виде ручки, с которой чернила пали на дерево в обличье крохотной капли, аккуратных положенных на краю папок с документами, вызывающих интерес, и пустой мраморной кружки с допитым чаем, после которого только сухой пакетик остался. Комната маленькая совсем, четыре шага и стена, особо расхаживать негде и, видимо, этой персоне по вкусу такое сжатое пространство. — Кошмар человека с клаустрофобией.»
Сжала губы нервно девушка, придерживая свой вздох при себе, дабы тот не нарушил более неуютными разговорами и так неуютную тишину.
Керосиновая лампа отдавала блеском новой вещи, точно не доставлена руководством полиции.
— Нравится? — то ли заметив, как Екошо пялилась на лампу, то ли ради любопытства спросила, но шатенка взяла её в руки и, еле касаясь кончиками пальцев, провела по стеклу, будто заманивая взглянуть поближе на полыхающий безмятежно огонёк. На секунду разведчица даже растерялась, не зная, что ответить при виде раскрытой змеиной пасти из сплава, искусно сделанных клыков и хвоста, переходящего в ручку. Тёплый свет падал на бледное лицо женщины, одаряя его некой загадочностью.
— Да, — краткость — сестра таланта, как говорится, плюс она везде не промах. В ответ только усмехнулась голубоглазая, обратно аккуратно поставив змею, и села на стул, не забыв жестом пригласить рядышком.
— Заказала у одного хорошего мастера из Митры, — с улыбкой лисьей проговорила она, подперев щеку рукой и, глянув из-под полуопущенных ресниц на еле выдавившую из себя улыбку Екошо, сдержала хихиканье, на тонких губах застрявшее. — Начинай.
«Она будет только смотреть на меня? — Хикэри поникла, сжала челюсти сильно, но виду не подала и, вместо этого, решила пробежаться аккуратно взглядом по документам и через слово читать их, дабы хоть в суть вникать отдалённо. Может, что-то бы получилось, но буквы сливались воедино, белизна плыла подобно ручью и только заставляла сморщиться, как новорождённый котёнок, что умудрился из темноты выйти. Сколько лет Екошо не видала столько слов, официально написанных? Откуда такая привычка у вышестоящих писать словно на чужом языке для обычного гражданина?»
— Это таможенный документ, — вдруг подала голос женщина, улыбнувшись шире взявшей бумагу в свои тонкие руки Хикэри, скривившейся недовольно, как только поняла, что её только что решили взять тонким сарказмом.
«Да ты что, — чуть ли не закатила глаза Алая, обратно зубы друг к другу прижав резко, с клацаньем приглушённым, будто во рту взорвалась шипучка кислотная. Бирюзовые зеницы сверкнули в тёплом свете хладом зимним, пробежался по ним блеск полярных звёзд и исчез куда-то вдаль голубую. — Серьёзно, что ли?»
Щебетливым голоском спросив безмолвно собеседника, Екошо положила документ по левую от себя сторону, решив с тяжёлым вздохом на каждый месяц делать отдельную стопку. Её рука рядом с ней теряла плавность, становилась тяжелее, будто к ней привязывали ржавыми цепями гантель, и хотела отдёрнуться, как от огня, только подушечки пальцев лизавшего.
— С его помощью мы дадим заказ снаряжения от имени Королевской Полиции.
— Спасибо, — с плохо скрываемой язвительностью лучезарно улыбнулась Алая кончиками губ, понимая, что таких подколов будет немало, и как же она не ошибалась.
— А это, — показав указательным пальцем на очередной документ с слишком уж умными словами, уже душившими, шатенка задумчиво надула губы уточкой. — Чтобы запасы еды пополнили.
— Благодарю, — чуть ли не скрипя зубами выдала Хикэри еле-еле из себя, подобно дракону, чьё пламя в горле застряло.
«Чтобы подавилась, да посильней, — тихонько, словно паразит, сжирающее раздражение заставляло грудную клетку полыхать огнём и сердцу качать кровь усерднее, дабы разогреть хотевшее со стула вскочить тело. Чуть ли Екошо не начала грызть собственный ноготь большого пальца, когда на миг эта пава отвернулась от неё и начала разглядывать собственные тонкие пальцы с аристократичными чертами.»
— Что думаешь, какой нож острее — тот, у которого драгоценные камни на рукояти или тот, чья рукоять деревянная?
— Тот, чьё лезвие острее, — выпалила на одном дыхании Хик своим привычным грубым тоном.
— Логично, — вытянув сильнее пальцы и прижав их друг к другу тесно, шатенка усмехнулась еле слышно даже на миг зацарившей тишине. — Но я бы сказала тот, что находится в руке бравого воина.
— Вы правы, — глотая слова обратно, согласилась Хик, опустив опять голову над бумагами в знак подчинения.
«Координирующий: капитан Агата Грейс»
Округлились очи, застряла в них растерянность, отдающая горькостью и напряжением, чтобы вспомнить, по какому человеку ищут документы — Агата Грейс.
Та, которую они так усердно ищут, сидит прямо под носом и даже не стесняется разгуливать по коридорам и, может, по улицам Митры тоже. Агата Грейс по правой стороне от Хикэри не выглядела как человек, которого что-то колышет или как-то сказываются негативно недавние события.
— Но и ты права, ведь острое лезвие в руках дурака тоже может ранить, — Агата, будто заметив что-то неладное, чуточку наклонилась к разведчице, тяжело вздохнувшей сразу, как только её личное пространство, что захотело расшириться до десяти метров, было нарушено. — Только жаль, что дураки давно умерли и остались только умные.
Откинувшись на спинку стула меланхолично, проговорила Грейс, прикрыв на миг острые очи.
«Она делает намёки... — Хикэри может только предполагать, какую игру ведёт она с разведкой, но, что поняла точно, так это то, что сейчас играют они вдвоём в странную философию. — А может и не намёки...»
Кто знает, вдруг ошибается Екошо? Приглядываясь еле заметно к полицейской, выглядевшей словно застывшая во времени статуя без какой-либо трещинки, она понимает, что это может быть её манера общения и странность, ведь кто без тараканов в голове? Может, просто связана как-то с организацией или что-то знает... Чёрт, кто командора Эрвина поймёт, да и Рэй много говорить отказывалась от собственного незнания и страха не без мотива.
Вспоминая величественные крылья Хасэгавы, ту бросало в дрожь, а когда вспоминала ещё и так высокие навыки в рукопашном бою и владение с УПМ, то вовсе стряхнуть голову хотелось. Дальше Агата, задумавшись о своём, разговор продолжить не пыталась, но и Хикэри стала не торопиться, держа подольше в кабинет шатенку, пока в сердце тянулась надежда, что Аккерман уже спустилась и нашла какое-то решение. Слишком уж неожиданно всё произошло, чтобы успела Алая передать ей бумагу, поэтому стоит только и надеяться, что Микаса нашла выход.
И ведь Микаса его нашла! Пока Хик мило беседовала всё это время в четырёх стенах будто в клетке, она нашла блокнот, забытый на столе в библиотеке, чья дверь будто её к себе приглашала. Повезло только, что в последний момент она заметила пожелтевшие от времени листы, которых обливал тёплый свет керосиновой лампы, не то прошла бы мимо, как проходила всё это время мимо пятерых кабинетов.
Библиотека полицаев — в два раза больше, чем библиотека разведки, в два раза сильнее наполнена пыльными книгами и в два раза больше затерянных в них записок можно найти. Запах старинного помещения, изолированного от всего остального мира, был похож на мутный сон из детства, изредка мелькающий в настоящем подобно привидению или вот-вот готовому потухнуть огоньку в керосиновой лампе, забытой на полке зимней ночью. Только на мгновенье взор задержался на тьму, с которой выглядывали молчаливые книги с какой-то непонятной тоской. Микасе они напоминали об Армине, чьи глаза точно засветились бы необыкновенно ярко при виде этого сокровища.
Красивое старьё, эстетично разложенное по полочкам и создающее атмосферу взбудораживающей кровь мистики. Аккерман задерживаться не стала и, зарывшись поглубже в тёплый шарф, вздыхая параллельно его запах, возвращающий обратно в старый дом на мгновенье, она скрыла в карманы своих белых брюк пустой блокнот, которого даже чернила не коснулись, и спустилась вниз по лестнице, завёрнутой вокруг крепкого каменного столба. Звон каблуков отдавался глухим эхом в пустоту, с каждым шагом поглощающую разум, и собственные мысли плыли по течению, словно карп.
«— Архив находится на самом последнем этаже, девятая дверь справа, — слова капитана Леви напомнили, что они ищут, и обратно в разведочном настроении ввели, заставив по новой сосредотачиваться на миссии. Если до этого свет казался мутным, картина плыла, будто кто-то в воде кинул камень, размыв изображение, то сейчас всё встало на свои места. Последний этаж, как и представляла себе Микаса, был хладным и пах щекотавшей нос пылью, тускнел на глазах и, может быть, не ступала человеческая нога дальше начала коридора больше года, ведь только одна лампа горела свежим пламенем, отгоняя тьму, из которой рычало что-то воображаемое. Эту лампу пришлось с крючка снять, не то потеряется брюнетка. Шагала разведчица смело, по каменным стенам кончиками пальцев девичьих проходилась тихонько и считала двери в голове, будто игралась с кем-то в прятки.»
Первая, вторая, третья...
УПМ к бокам стал более ощутим, и клинки словно сверкали из темноты той самой девятой двери, находившейся в конце. Может, будь Хикэри, не пришлось бы сейчас под триадами собственных мыслей идти, но, как по иронию судьбы, Екошо взяли в кабинет к сортировке бумаг, но не это является забавной частью — забавная часть там, где понимаешь, что подчиняешься чужому легиону лишь на ночь, но легиону ненавистному тебе. Не может себе Аккерман представить, как сейчас в душе воет Хик от сложившейся ситуации и как тяжело ей сдерживать язык за зубами рядом с высокомерной особой, как казалось брюнетке при первом взгляде на неё.
Четвёртая, пятая...
Микаса же прекрасно в одиночку справится, не так ли?
Шестая, седьмая...
Ситуация ей казалась странной, но не верит, что всё это делается ради просто так. Борьба, что непонятно за что ведётся, начала принимать новые обороты, раз командор Эрвин, капитан Леви и майор Ханджи решили уже вовлечь разведчиков.
Восьмая, девятая.
Девятая дверь ощущалась необыкновенно холодной и тяжелой, когда та пыталась её открыть. Естественно, что архив будет заперт, но против лома нет приёма, и, в данном случае, ломом является сама Микаса, ударившая ногой со всей дури по дереву, что сапог аж застрял на миг по ту сторону деревяшки, точно такое не ожидавшая. Ключей нет, коридор пуст, входа другого в архив нет, поэтому чем тебе не вариант долбёжка по двери со всей силы? С последнего этажа до первого не долетит ничего, до второго тем более.
Сучки с хрустом отлетали в разные стороны, дерево прогибалось под давлением разведчицы испуганно, но вовсе сдалось, когда каблук крепких армейских сапог решил ударить по петле, мигом с лязгом сдавшейся. Упала дверь с гулким грохотом лицом вниз, подняв клубок дымчатой пыли, от которого брюнетка сморщилась невольно и быстро скрыла лицо в локоть, приглушив чих в ткань собственной снежной рубашки.
Огромная комната, сравнимая только с каменным стохетсским моргом, открылась взору, слегка поникшему. Пыль, словно веером её отогнали, — рассеялась, оставив за собой странную пустоту, скребущую старые стены и пол, как закрытая в коробке кошка. Тихие вздохи терялись в бумагах, между стеллажами и в темень, ощущение, что скрывающая своей густотой от Микасы что-то необъяснимое человеческому разуму. Огромное помещение, пропитанное самыми разными историями и смертями, написанными разными людьми и чернилами — это и есть архив, неважно какой, но архив.
«Сколько стеллажей... — Микаса никакой архив в жизни своей не видала и, чувство, что лучше и дальше оставалась в неведении».
С каждым шагом вглубь тьмы собственный звон каблуков казался громким напрягающим эхом в ушах, от которого хотелось ладонями прикрыться, подобно птице крыльям. Много пыльных коробок были рваными, некоторые документы вовсе валялись где попало, но Микаса знала, что не они ей нужны. Испачканные грязью бумаги принадлежат солдатам и, вероятнее всего, уже мёртвым. Забытые собственным легионом и оплаканные на кладбище только семьёй, убитой горем — что может быть хуже?
Даже не глядя на своё любопытство, руки к лишним документам Аккерман не тянула, сколько бы взоров не кидала она на них. Забытые истории, которых точно не ей ворошить и точно не ей раскапывать чужой призрак прошлого. Коробки не отличались друг от друга ничем, поэтому окунуться в них приходилось долго.
Снимать — открывать — рассматривать — сложить в коробке и обратно ставить на прежнюю полку — вот тебе и весь «занимательный» процесс этих поисков за невиданным, чувство, что самой Агатой документ.
Их не сортировали ни по буквам, ни по годам, ведь открывая одну коробку, Микаса могла найти мёртвых и живых, прижатых друг к другу. На картонках даже не приклеили звания и, как ни странно, брюнетка только сейчас осознала, что за всё это время нудных поисков она ни разу не находила кого-то выше солдата по рангу. Ни капитанов, ни майоров, ни командоров словно нет в этом архиве.
Руки работали быстро, пыль прилипала к кончикам пальцев, и глаза уже уставали проходиться по размытым буквам и одновременно держать лампу, недавно с крючка взятую. В один момент Микасе даже почудилось, что чьи-то шаги сзади раздались и исчезли в недосягаемую огоньком тьму, оставив эфемерное ощущение присутствия. Может ли в самом деле быть, что кто-то мимо проскочил незаметно? Не бред ли это? Тяжёлые дни и краткий отдых вместе с напряжением могут вызвать паранойю, пусть и короткую. Даже осознавая это, было неприятно смотреть на чёрные уголки стеллажей и сжимать ручку лампы в ладони до хладного пота. Выбитая дверь не сдвинулась с места и ни один сучок не хрустнул под чужими ногами, ведь зайди кто-то, то точно от удивления растерялся бы, да и его звонкие каблуки о камни бы бились.
Всё же проверить, точно ли никого нет, пришлось и, на радость Аккермана, вздохнувшей с облегчением сразу, как с коридора обратно в помещении шагнула, ни одна мышь мимо неё не проскочила незаметно. Ещё много коробок приходилось трогать и чувствовать, как собственные мешки под глазами углубляются и становятся гуще, до момента, пока в тёмные зрачки, похожие на мутную ночь, не засветились красиво написанные, но бледноватые буквы:
«Имя/фамилия: Агата Грейс. Легион: Военная Полиция. Звание: капитан. Отряд: седьмой».
Наконец, клюнула и у Микасы удача, и благословили небеса за мучения в этом ледяном морге. В блокноте писались слова быстро, понятным, на радость, почерком, пусть и слегка кривым из-за дрожащих от холода рук. Имя, фамилия, легион, звание, отряд, возраст, описание, достижения... Она уже и не читала, что писала, ведь буквы сами на бумаге лились подобно водопаду.
Возраст у особи, которую так ищет разведка, оказывается, тридцать четыре года, а её достижения в военной сфере связаны в основном с спасением жизней практически из лап смерти.
Как закончила девушка, то документ оказался обратно на своём месте, словно и нетронут никем вовсе, а блокнот в карманах белых брюк, скрыт от чужих съедающих взглядов. Пришлось обратно повесить старую лампу на крючок и самой выйти через собственный созданный выход мышиными шажками и такими же шажками подняться на первом этаже, из которого она слиняла через окно успешно в кусты.
Если Микасе повезло зайти ночью в архив и в ту же ночь выйти из него без кипиша, оседлать свою Цикаду и поспешить в сторону замка, то Хикэри повезло только утром выйти из кабинета Агаты, опять подпевающей ту заедающую в мозг спокойную песню, которую, сама того не хотя, начала и Екошо подпевать вместе с ней, когда документы сортировала. Тогда уж и получила свой первый комплимент Алая, всю жизнь считающая, что её музыкальные способности могут убить цветок вместе с горшком, в котором он посажен.
« — Красиво фредонируешь, — довольно, с еле заметной улыбкой промурлыкала шатенка, скучающий взгляд с красноглазки не отрывая, пока та, уже вдоль насытившись щекотавшими нервы мыслями, клевала носом над бумагами, как воробей зимою под покрытой снегом крышей.
— Спасибо, — еле как выдала в ответ Хик, понимая, что лучи утреннего солнца касаются стола и собственной руки заодно тоже.»
Разговоры ни о чём даже сейчас вертелись в её голове приглушённо, заменяя безмятежные сны и елейные сказки чем-то горьковатым, может, даже серым табаком, до которого давно не дотронулась Хикэри губами. Бездушные лучи солнца касались меловой кожи, только притворяясь, что ласкают. Бездушные лучи, ведь они не согревали и, чувство, что наоборот тело покрывалось от них ледяным инеем, красующимся на ржавые павшие листья. Холодный утренний воздух ощущался утратой нечто важным, но уже потерянным и, это важное стало пустотой. Тяжёлой пустотой, что чувствовалась убитой стрелами косулей в юную душу.
«Фигово, — только-только поднималось солнце, что пустило по бледному холсту ручьи крови, стекающие за линией горизонта и стенами. Почему-то Хикэри, щурившая очи от режущего света, была уверена, что холод именно так и выглядел, то есть алый рассвет в утренней тиши, без пара от чая, без воды, без запаха еды — только с хладными клинками по бокам, пустотой в руках и в сердце, чувство, что засохшее в грудной клетке».
Агата своей безмолвностью и безмятежным видом когтями вырывала эмоции, вылизывала страх подобно кошке и заменяла всё на ничего. Простое ничего, не ощутимое руками и не виданное людскому оку. Это раздражало, ведь простыми фразами просто свести на ноль бушующие эмоции ещё надо уметь, но, как оказалось, некоторые с этим умением рождаются.
Легион начал снова оживляться, поэтому пришлось сориентироваться в сторону кустов, что находились за всем этим пафосным строением. Комнаты скрыты за плотными шторами, окна закрыты, рамы новенькие совсем, будто только ночью их ставили, пока она придавливала душераздирающий крик от документов, в горле стоящий комом. Ещё бы чтобы новенькими не были. Окна, чёрт возьми, меняют чуть ли не как носки, а как делом заниматься, то всё: «не можем», «не входит в наши обязанности», «нет», «да, конечно», что тоже означает «нет». Еле как хрустели листья под ногами, которых волокла Хикэри подобно тряпичным куклам по полу. Маленький кусок леса был оставлен в качестве тренировки и запасных на крайний случай дров, но через него можно было выйти в город.
Ждала Белла ночь хозяйку, только что вернувшуюся и еле в седло севшую, да на уставшие плечи плащ накинувшую, как тряпьё, которым плитку обычно моют.
— Идём домой, Белла, — пробормотала под нос себе Хикэри неразборчиво, хватая поводья неумело, будто в первый раз села на лошадь, что слегка удивилась. Если обычно резво скакали по лесу, пролетали между деревьев как стрелы и огибали ветви с явным профессионализмом, то сейчас Белле приказано было идти медленно и также медленно исчезать между готовыми застыть во времени деревьями.
Клевала Хик носом над седлом, и поводья в руках ощущала она ватой или мягким песком, стекающим сквозь пальцы с тихим шуршанием. Кому же винить её в собственной усталости? Да, разведчица, да, прошла подготовку, попала в десятку лучших, но против меланхолии за окном и в кабинете, без того острого запаха адреналина, резких движений и подобности в реакции после долгой дороги, кто уставшим не будет?
Вот и Екошо найти ответ на этот вопрос не могла, мысли в голове становясь потихоньку мелькающими ржавчиной листьями перед глазами и монотонным шумом трескающихся веток под копытами лошади. Усмехнулась криво Хик, уже представив себе, какая умора будет, когда вернётся и документа с ней не окажется, а идти за Микасой идея такая себе, ведь Алая знать не знает, где же вольная брюнетка затерялась.
«В целом, — мельком пройдясь по сухим ветвям, на которых чёрные-чёрные врановые сидели подобно игрушкам на ёлочке, украшая мрачным карканьем глушь, Екошо только и смогла, что вздохнуть тяжело, да держать в себе студёный воздух подольше, ради собственного успокоения. — Могло быть и хуже.»
И в самом деле хуже, ведь диалоги с размытым смыслом и непонятными намёками делали кожу гусиной.
«Странно, — небо было ясным, но неизвестно, когда снова голубизну тучи накроют. — Она не спросила даже, почему у нас УПМ и что мы делаем так поздно.»
Распустила Хикэри непринуждённо бычьей крови власы, оставив тех по плечам стекать вниз ручьём. Может, её и узнали, ведь раз Хоши и Сэдэо связаны с Агатой, то Грейс может знать о красной девице, поступившей в разведку, но, быть может, лишь смутно совсем, а то глядела она в очи кровавые долго, рыская среди оттенков нечто, что, вероятно, напоминает о той самой маленькой Екошо, которой отшибли детскую память, оставив только неясные отрывки. Только в детстве приходили люди, похожие на этих ворон, что сопровождали её долгим взглядом, полным любопытства.
Орешек кинули под копытами, только тот с маленьким скачком скрылся в листьях.
— Умно, — вслух подчеркнула разведчица, остановив на мгновенье скакуна, чтобы расколоть мощной подковой твёрдый орех, хрустнувший. Вороны умные и, глядя иногда в их маленькие чёрные бусины, схожие с ночью с одной одинокой звездой, появлялись мимолётные мысли, что они разумны в какой-то степени.
Было невыносимо вспоминать те документы, душил сарказм Агаты до сих пор, но есть и приятная часть — Хикэри, наконец-то, сделала доброе маленькое дело, то есть помогла птицам, несущим на свои крылья смерть, поесть, а то с едой тяжело не только людям, и уж точно не только они голодают. Пусть и птицы смерти, но разве просили они, чтобы нести её себе на спину? То, что караулят трупы, не значит, что убили, и то, что чёрный цвет считается чем-то грязным, пахнущим смертью, тоже не означает, что птицы такие же.
Хикэри не могла ненавидеть воронов, что павшим на поле боя, убитым по-зверски солдатам кожу клювами своими разрывали, и также не могла их ненавидеть за то, что в дребезги разбитые кости оставляли без плоти, но она ненавидела людей, что суевериями предпочитают верить больше, чем здравому разуму, хотя, о каком здравом разуме идёт речь в сжатом в стены мире? Рэй крылата, Хоши и Сэдэо вообще секретные люди какой-то мощной организации, есть люди, что обладают силой титана... Где грань реальности и выдумки?
***
Царственный замок, поистине крепкий, с пронзающими небо башнями, покрытыми фиалковой черепицей, был главной достопримечательностью их имущей столицы. Архитекторы, искусные создатели из неживого нечто, обретающего краски, перенесли с потрёпанной бумаги величие в реальность, из маленького рисунка, написанного чернилами, воссоздав нечто поистине завоевавшее внимание.
От одного вида прихватывало дух, и звон копыт о камень казался мелочным, когда поднимались очи к небоскрёбу и куполу, красиво блестящему. Невероятно высоких окон мыли сейчас покорно слуги, и дубовых дверей охраняли тщательно солдаты, чьи дула ружей смотрели на небо. Замок, что раза в четыре был больше, чем ихний, и замок, что с птичьего полёта точно величие не теряет — люди поистине удивительные существа, если вспоминать их ничтожество чуть ли не перед любыми преградами. Микаса приближалась неторопливо, параллельно скрывая свои ненастоящие эмблемы, сшитые аккуратно на предплечьях кожаной куртки.
— Запрещено заходить потусторонним, — удивилась бы Аккерман, другие слова услышав, а так даже было скучновато от предсказуемости всей ситуации.
Естественно, что догадывалась брюнетка, что попасть к Хистории будет не так-то просто, но после переворота властей поменялись и законы в Военной полиции. Людей для охраны замка выбирал сам Смит через Рейсс и, пусть скажет кто-то, что пользуются они королевой, то не ошибутся, но это во благо. Во благо всех жителей стен.
Предъявить Микаса может много чего, но только один документ и подпись не дадут ошибиться и проторчать подобно бездомному под дверьми сего великолепия, и это — документ, написанный самим Эрвином Смитом, с подписью и печатью с парой крыльев, чьи цвета — легенда в истории человечества, открывающая по-новой слепые глаза. Не читала его Аккерман и даже представить себе не может, что там, но, как только хлад её очей стальных коснулся из-под полуопущенных ресниц солдата, то тот слегка приподнял плечи, будто те помогут убежать от острия, что пройдётся сквозь душу с первой возникшей возможностью. Почему вообще, чёрт возьми, они птицу не прислали, и приходится сейчас Микасе с лошади слезть вместо того, чтобы топать в разведку обратно?
Осторожность разведки, чей командир обычно со смертью вальсирует в кружении смело, сейчас только озадачивает и заставляет сидеть как на подушке с иголками везде, будь то седло, стул или мягкая кровать. Как и ожидала Микаса, тронный зал не пустовал, и утопающая в макулатуре словно Леви Хистория доказывала это, постоянно черпая что-то на бумаге. Лазурные глаза меланхолично поднялись, хладный свет ясного солнца дав им особенный блик льда, покрывающего ручьи и озёра светлой зимою.
— Ваше Величество, — бравый воин упала на одно колено и голову опустила покорно, дав ровным волосам скрыть лицо и очи за длинные ресницы. Столь спокойный топот каблуков в громадном помещении бился о стены, и эхо касалось даже самых чёрных уголков, чтобы исчезнуть с первым прикосновением к крепкому плечу.
— Вставай, Микаса, — когда поднялась брюнетка обратно, то заметила, как в глазах, сиявших раньше ярче солнца и полыхавших подобно пламени, потухали оттенки голубого тихонько, становясь мрачным озером в осенний забытый лес навеки. — Что тебя привело ко мне?
Серость окутала доброту и помаленьку убивает её, заставляя рыться в бумагах как крот и молча сидеть в стенах прекрасного дворца, чьи краски уходят медленно под землю для королевской особы. Возможно, Хистория осознавала, что к ней не пришли сидеть беседовать, ведь поистине живая улыбка, вдруг окрасившая юное лицо, как бывало раньше в разведке, сейчас стала лёгкой совсем, грустной, и из цвета моря радужек печаль билась о веки глаз волнами. Может, будь даже совсем в отчаянии блондинка, на свои хрупкие, пусть и солдатские плечи носившая целое государство, не попросила бы Микасу остаться хоть на мгновенье, дабы душу раненную излить.
— Командор Эрвин передал тебе документ, — решила брюнетка, что формальностям не место там, где только что апатичная ностальгия показалась, да и кто будет указом королеве, с кем ей общаться и как? Может, сохранив дружеские призрачные отношения, то какой-то лучик в сердце Рейсс да останется, пусть и слабый, крохотный совсем. В столь маленькие руки, уже без мозолей от постоянных тренировок, без грязи и пыли от работы, оказался красиво завёрнутый лист, которого Микаса чуть ли не у сердца носила.
Смотрела Хистория без эмоций, обычно на аристократичном лице играющих. Подобно фарфоровой кукле застыла на мгновенье, как показалось брюнетке, позабыв дышать. С каждым прочитанным словом тонкие брови медленно опускались, очи темнели, и накрыла тень серой птицы голубизну, оставив только место вдумчивости. В огромное окно позади королевы дома были вместо пейзажа, и стены его рамками, украшенные ещё композитными каменными колоннами, чья узорчатая капитель приковывала взоры. В столь большое помещение живыми душами были только они вдвоём и одиночество. Одиночество, столь Микасе ненавистное и заставляющее себя ощущать сиротливой птицей в безграничное небо, чьи облака украла пустота.
— С чем конкретнее связана просьба командора? — видимо, Эрвин не счёл за важность написать детальнее, в чём дело, поэтому и Аккерман язык проглотила.
— Не знаю, — с одной стороны, не наврала брюнетка, ведь в самом деле не может с уверенностью сказать свои догадки, но ведь они столь близки к истине...
Рейсс только вздохнула.
— Что там по поводу человека-птицы?
Вот тут пришлось в самом-то деле зубам на язык ступать, ведь что может сказать Микаса?
«Помнишь вот, общались вы раньше, звать величать Рэй Хасэгава, разведчица наша? Да-да, та самая. Так вот: когда люди от алкоголя не зрели дорогу и тебе преподнесли корону — бац! Решила Рэй, что можно тоже стать звездой.»
Чёрт возьми, что ей сказать?
— Ведутся поиски, — не могла тянуть кота за хвост долго Аккерман, поэтому первое, что пришло в голову, и выпалила. Повисло неловкое молчание, разъедающее душу. Возможно, поняли обе, что сейчас их мир разделён на чёрное и белое, и что мир Рейсс отличается всем от разведчицы, ибо взор, что сильнее помрачнел, другого выдавать не мог. Не задерживаясь, Хистория отдала приказ рыскать в архивах и, на удивление Микасе, быстро ей принесли нужный документ.
Хоть где-то значит порядок, не то, что у полицаев — иголка в стоге сена чёрт возьми.
— Благодарю.
Хладный кивок, сухой поклон, без слов — и так всё понятно. Микаса не может задерживаться, а Хисторию ждёт макулатура, но, до того как развернуться и зашагать в сторону дверей, брюнетка глянула, как ей сказало сердце, в последний раз на Кристу. Она помнит её всегда рядом с Имир, улыбающуюся, плетущую венки под солнцем на пышную короткую траву и приветствующую любого жизнерадостно. Воплощение ангела с прозрачными крыльями и нимбом для большинства, но сейчас... Златая корона для блондинки была чужой, давила голову, и душили обязанности царской особи, связывали цепями и в оковы приковывали подобно птице в клетке.
Как утекают словно краски по холсту из человека эмоции, тяга к свету и как погибают в радужках гортензии — не это ль убивающее, чем пули и клинки? Не была Хистория ей подругой, но кому, если не Микасе, не понять, какого это — терять себя же и видеть только серость? Даже понимая этого, брюнетка оставила Рейсс утопать и дальше в эту змеиную яму, ведь Аккерман ничем не поможет, а слов у неё нет — они на языке не крутились и в голове не возникали.
Простое равнодушие.
~Продолжение следует~