Глава 60
Леви
Леви сидел в своей комнате, но она больше не казалась ему домом. Четыре стены давили, как тюрьма, сжимая его в узком пространстве. Едва слышное тиканье часов раздражало его, будто бы отсчитывало секунды, которые тянулись бесконечно. В руках Леви сжимал кулон Киры.
Он снова и снова прокручивал в голове тот день. Каждый миг, каждая секунда, словно заново пережитая, напоминала о том, что ее больше нет. В его сознании каждый раз всплывали картинки поля битвы — мертвые тела солдат, осколки лезвий, останки титанов. И среди них — кулон. Лежал на земле, словно знак того, что всё кончено.
"Кира", — его губы шептали её имя, словно это могло вернуть её обратно. Но ответа не было, как и не было её. Её улыбка, голос, тепло прикосновений исчезли в холодной пустоте.
Он часто просыпался ночью, покрытый холодным потом. Сон отказывался приходить, и Леви, не находя покоя, просто сидел на кровати, держа в руках кулон. Его взгляд был устремлён в никуда, но перед глазами всегда стояла картина её улыбки, её лица, когда они были вместе. Это напоминание терзало его. Он хотел бы забыть, но память не отпускала. Это было похоже на мучительное наказание — за то, что он был неосторожен, что допустил ее смерть.
Комната больше не была убежищем. Она казалась тюрьмой, которую он сам для себя создал. Все вещи вокруг, даже самые незначительные, несли отпечаток их совместного времени. На этой кровати они говорили и были близки почти каждую ночь, здесь она улыбалась ему, а вот здесь, рядом с окном, стояла, наблюдая за закатом. Теперь всё это было лишь безжизненным напоминанием.
Леви не мог оставаться в комнате долго. Но когда выходил на улицу, всё выглядело точно так же. Пустота следовала за ним, как тень. Работа, задания, бои — всё это потеряло смысл. Даже в схватках с титанами он больше не ощущал ничего. Боль и ярость, которые раньше вели его вперед, сменились безразличием. Всё, что осталось, — это пустота.
***
Время перестало существовать для него в привычном смысле. Дни сливались в один бесконечный поток, наполненный пустотой и болью. Он почти не оставался в своей комнате, стараясь утопить своё страдание в работе. Миссии разведкорпуса стали его единственным выходом — шансом отвлечься, погрузиться в битву, где он мог хотя бы ненадолго забыть о боли.
Каждый раз, когда Леви сталкивался с титанами, его движения становились резкими, агрессивными, лишёнными чувства осторожности. Каждое убийство было его способом кричать в пустоту, что внутри него разрасталась. Леви убивал механически, его взгляд был пустым, а сердце разрывалось от боли. Он больше не думал о собственной безопасности, бросаясь в бой с безрассудной яростью, будто пытался заглушить боль внутри.
Солдаты, с которыми он выходил на миссии, не могли не замечать его холодную ярость. Леви не говорил, не делился своими мыслями, но его действия говорили сами за себя. Каждый титан становился мишенью для его внутренней боли. Он бился с такой жестокостью, что даже солдаты, сражавшиеся рядом с ним, начинали бояться этого взгляда, этого молчаливого и яростного командира.
Миссия за миссией, боль не утихала. Она только разрасталась, разъедая его изнутри. Когда он убивал, он видел перед собой не только титанов. Он видел свою потерю. Видел те моменты, когда он был рядом с Кирой, те секунды, когда её жизнь ускользала из его рук. Он не мог простить себя за это.
Каждую ночь, после возвращения в лагерь, Леви молчаливо сидел в своем углу. Солдаты оставляли его в покое, никто не решался с ним заговорить. Все видели его погруженность в свою боль. Он закрывался ото всех, как никогда раньше. Никто не смел пересекать ту линию, которую он невидимо очертил вокруг себя.
Эрвин, наблюдая за Леви с каждым днём, всё больше понимал, что дело принимает опасный оборот. Леви не просто становился холодным и безразличным — он уничтожал себя. Погружаясь в отчаяние, Леви становился опасен не только для себя, но и для своих людей. Эрвин понимал, что должен вмешаться, иначе этот саморазрушительный путь приведёт к катастрофе.
В один из вечеров Эрвин решил вызвать Леви в свой кабинет.
Когда Леви вошёл, Эрвин заметил его измученный вид. Лицо Леви было бледным, темные круги под глазами говорили о бессонных ночах. Его плечи были напряжены, а глаза, некогда полные решимости, теперь отражали лишь пустоту. Эрвин медленно выдохнул, чувствуя тяжесть предстоящего разговора.
— Леви, — начал он, наблюдая за реакцией капитана. — Я хочу поговорить с тобой.
Леви не сказал ни слова, просто присел на стул напротив, с трудом скрывая недовольство. Он не хотел этих разговоров. Ему не нужны были сочувствие или советы. Ему нужно было действие, битва, что угодно, только не разговоры о боли.
Эрвин, понимая, что придется действовать осторожно, продолжил.
— Я вижу, как ты изменился за последние месяцы. Ты рвешься в бой, забывая обо всём. Мы все потеряли кого-то, Леви. Ты не один в этом.
Леви тихо сжал кулаки, его взгляд был направлен в пол.
— Я не потерял "кого-то", — прошептал он, почти не двигаясь. — Я потерял её.
Эрвин внимательно посмотрел на него, стараясь понять, что именно скрывается за этими словами. Он знал Леви много лет, знал, что он был сильным, непоколебимым. Но сейчас перед ним сидел человек, чья душа была разорвана.
— Кира была важна для тебя, — осторожно начал Эрвин, — но ты не можешь позволить себе разрушить всё, что ты построил. Ты не можешь уничтожить себя ради того, что уже не вернуть.
Леви поднял глаза, и Эрвин увидел в них ярость. Это была не та ярость, что возникает в бою — это была ярость человека, который потерял что-то самое дорогое. Он молчал, его взгляд был устремлен на командира, но в то же время, как будто смотрел сквозь него. Руки с силой сжались в кулаки, очевидно он из последних сил держался чтобы не сказать что-то грубое.
Эрвин, видя это, не сразу нашёл, что сказать. Он знал, что в таких случаях слова теряли смысл, но он не мог позволить Леви разрушить себя полностью.
— Ты должен продолжать ради тех, кто ещё жив, Леви, — твёрдо сказал Эрвин. — Ради тех, кого ты можешь спасти. Ради неё. Она бы не хотела, чтобы ты погиб из за своей боли.
Леви сжал зубы, его взгляд метался, словно пытаясь найти выход из этой тьмы, но ничего не видел. Он оттолкнул стул, встал и отвернулся.
— Ты ничего не понимаешь, Эрвин. Я не тот, кто может спасти всех. Я — тот, кто их теряет. Каждого, кто мне дорог.
Эрвин замер, осознавая всю глубину этой боли. Леви не мог простить себя, не мог позволить себе двигаться дальше. Его боль была как рана, которая не заживает. Эрвин медленно встал и подошёл ближе, но не стал настаивать.
— Когда ты будешь готов, я буду здесь, — сказал Эрвин тихо. — Но пока... Леви, ты должен бороться. За себя.
Леви не ответил, лишь тяжело вздохнул и вышел из кабинета, оставив Эрвина одного с мыслями о том, как тяжело человеку, который потерял всех, кто ему был дорог.