Летаргия
2011 год, 27 октября, Лондон.
Экран телефона выжигал сетчатку глаз, а поставленная на полную громкость запись Humanoid City ласкала уши через провод белых наушников, выстраивая вокруг Мэллори стену из звука. Она смотрела, как Том со всей силы бьет по струнам, создавая электронную волну, пронзающую всё её девичье естество. Наблюдала, как Билл очаровательно складывает брови, вытягивая высокие ноты, и не могла сдержать жарких, придушенных стонов, вырывающихся из самого горла.
Нижнее белье было отброшено в сторону. Её пальцы работали методично, ритмично, но в этом не было страсти — только сухая, яростная попытка дотянуться до того, кто был так далеко и так близко одновременно. Казалось, она погружается в другой мир обратной реальности, где всё окутано синим неоновым светом, холодом и властным голосом Билла Каулитца.
К слову о голосе. Вторым ухом, освобожденным от наушника, она жадно улавливала тихий, едва различимый отголосок его реальных речей за стеной — в соседнем номере лондонского отеля. Стыд от того, что она занимается этим в нескольких метрах от него, огражденная лишь слоем бетона, действовал как катализатор, заставляя заводиться еще сильнее. «Hey you!» в наушниках дошла до любимого, самого будоражащего момента: поющий Билл понизил голос до шепота, сливаясь в унисон с гитарой Тома. Мэллори ощутила, как раскаленные до адской температуры бедра непроизвольно сжались, а слизистая плотно обволокла пальцы внутри, отчего по телу пробежала волна щекочущих, болезненных мурашек.
Несмотря на то, что она находилась в чужом месте, а за стеной спал её шеф, Мэллори выкурила в окно немного каннабиса полчаса назад. Под кайфом, застелившим рассудок, она не замечала, как в глазах собирались крупные капли слез, оставляя на щеках соленые дорожки. Не замечала, как сердце билось в тахикардии. Она изнуряла свое тело до предела, но не чувствовала удовлетворения. Даже достигнув пика, Мэллори ощутила лишь нахлынувшую тошноту.
Открыв слипшиеся после оргазма глаза, она с неподдельным страхом смотрела на свои трясущиеся руки. Она оттянула наушники за провода, и они послушно выскользнули из ушей. Мэллори зарылась ладонями в одеяло, но дрожь не проходила, как и слезы, беспрерывным водопадом текущие по лицу. Только сейчас она поняла, что всё это время всхлипывала, плача чуть ли не навзрыд. Она обхватила гудящую голову, осознавая, что сделала только хуже. Эта суррогатная близость через экран была лишь жалкой пародией. Ей хотелось вкусить настоящего Билла, чувствовать внутри его тело, его тяжесть, а не свои онемевшие пальцы. Но он оставался неприступным. Дело было не в её попытках выглядеть соблазнительно или в случайных касаниях — Билл словно за версту чуял исходящую от неё угрозу. Между ними стояла стена из его ледяной вежливости и глухого, инстинктивного недоверия. Как бы Мэллори ни старалась втереться в его жизнь, как бы ни маскировала свою одержимость под профессионализм, он всё равно смотрел на неё как на хищника, чей оскал едва прикрыт дружелюбной маской. Эта его чертова интуиция, заставляющая его закрываться в её присутствии, доводили Мэллори до исступления.
И тогда в её голове, отравленной дымом и неутоленным голодом, окончательно оформилась одна назойливая идея. Когда человек максимально податлив? Правильно, во сне. Мэллори давно пыталась завязать с таблетками, но баночка с синей этикеткой — Метаквалон — всё еще лежала на дне её сумки. Снотворное, спасавшее её в ночи бессонницы, теперь виделось ей идеальным ключом.
Мысль о том, насколько беззащитным станет спящий Билл, вызывала у неё новый приступ дрожи, на этот раз — предвкушающей. Она знала, что должна действовать чисто. Подсыпать что-то в отеле, где за стенкой — или в соседней комнате — живет его брат, было безумием. Слава богу, остатки рассудка заставляли её терпеть. Пока что. Но она уже знала: этот «Протокол» обязательно будет исполнен.
— Я пришел, — негромкий голос заставил Мэллори вздрогнуть. Столик на веранде едва заметно качнулся, когда она резко обернулась.
Билл стоял в нескольких шагах, окутанный утренним туманом. Черные джинсы, объемная толстовка с наброшенным капюшоном — он выглядел обманчиво беззащитным. Проснувшийся совсем недавно, с идеально ровным тоном сонного лица и густо подкрашенными ресницами, он казался Мэллори шедевром, случайно сошедшим с холста. В горле мгновенно пересохло, а трепетное внимание, которое она не могла скрыть, сковало её движения.
— Я... сяду? — Билл со скептицизмом посмотрел на неё, едва заметно искривив губы.
Появление мисс Эйлер изначально было для Билла дурным знаком — символом его собственной растерянности. Но личное знакомство лишь усугубило ситуацию. Её пристальные зеленые глаза с широкими зрачками казались ему бездонными колодцами, в которых не было дна. Несмотря на деловой тон и компетентность, Мэллори пугала его. То, как она нервно кусала губы и выламывала до хруста тонкие пальцы, вызывало у него почти физическое отвращение, смешанное с липким страхом. Его интуиция, которой он доверял всю жизнь, твердила одно: уходи.
— Д-да, конечно, — она кивнула на стул, стараясь вернуть лицу маску спокойствия. Он сел напротив, и Мэллори почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна. — Я заказала рисовую кашу на альтернативном молоке. Самое приемлемое из меню этого отеля для вашего... Для твоего рациона.
— Правда? — Каулитц чуть оживился, нехотя придвигаясь к столу. — Ты угадала мой любимый завтрак.
Мэллори выдавила подобие улыбки, наблюдая, как он подносит ложку к губам. Она жадно ловила каждое его движение, пока её разум кричал: «Вспомни, кто ты, немедленно. Прекрати вести себя как школьница перед кумиром». Она уткнулась в ежедневник, чтобы спрятать вспыхнувший румянец.
— Я вижу, что обстановка в группе накаляется, — произнесла она, не поднимая глаз, но её голос был сухим и ровным. — Думаю, пачка Marlboro Gold в твоем кармане — лишнее тому подтверждение.
Билл замер. Ложка со звоном ударилась о край тарелки. Он медленно поднял взгляд широко раскрытых глаз на девушку, и в них вспыхнула холодная ярость.
— Откуда ты знаешь марку моих сигарет, Эйлер? — он понизил голос, пытаясь скрыть легкую дрожь в пальцах.
— Дэвид запретил курить, это губит твои связки, — она наконец посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула тень той самой хищной уверенности, которую она так старалась скрыть. — Разве нет?
— Ты менеджер, а не детектив. И мне очень не нравится, когда за мной следят по секундомеру. Особенно когда я об этом не просил. — он прикусил внутреннюю сторону щеки, выпрямляясь в кресле.
Внимание подобного рода его не просто раздражало — оно заставляло его кожу покрываться мурашками от неприятной энергии, исходящей от Мэллори. Её улыбка, чересчур искренняя и застывшая, казалась ему маской сумасшедшей. Даже её красота сейчас лишь подчеркивала этот контраст: прекрасное лицо и яд, пульсирующий под кожей.
— Ночью я вышла выпить воды и увидела тебя в кресле коридора, — Мэллори перешла на спокойный шепот, смакуя его замешательство.— Ты выглядел хмурым. А кучка свежих окурков в пепельнице говорила о том, что эта сигарета была далеко не первой.
— Ты всегда настолько детально изучаешь мусор в чужих пепельницах? — это был не вопрос, а глупая попытка врубить защитную функцию на максимум. Он выдохнул, пытаясь подавить гнев. Билл был слишком горд, чтобы просить её о молчании, но перспектива выговора от Йоста заставляла его нутро сжиматься.
— Я не собираюсь докладывать Дэвиду, — тихо произнесла Мэллори. В необъяснимом порыве она положила свою ледяную ладонь на его пальцы, которыми он тревожно выстукивал ритм по столу.
Каулитц вздрогнул. Холод её кожи обжег его. Он замер, завороженно и с нарастающим испугом глядя на её тонкие пальцы, накрывшие его собственные.
— Просто расскажи мне, что происходит, — её голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Я здесь, чтобы помочь тебе, Билл.
— Я не доверяю тебе, — отрезал он, выдергивая руку. Его взгляд был наполнен почти физическим отвращением.
— Это ненадолго, — Мэллори вздернула подбородок, и её лицо мгновенно стало непроницаемым. Рука отпрянула обратно к блокноту, скрывая жажду тактильного контакта. — Всё изменится, герр Каулитц. Обещаю.
— Через семь минут перерыв! — голос Мэллори, усиленный эхом закулисья, заставил стафф мгновенно отставить стаканы с кофе. — Аппаратура, проверьте кабели на левом фланге. Организаторы в ярости из-за задержки, кто-нибудь, закройте им рты цифрами продаж. Живо!
Работники оживились под её стальным взглядом. Мэллори на секунду позволила себе остановиться у края кулис. Отсюда, из тени, сцена Humanoid City казалась пылающим алтарем. Вибрации баса пронзали её насквозь, а голос Билла, заполняющий многотысячный зал, заставлял её собственные легкие работать в такт его дыханию. Это было красиво — пугающе красиво.
Когда последние аккорды «Phantomrider» затихли, группа буквально ввалилась в гримерную. В воздухе мгновенно смешались запахи раскаленного металла, пота и сценического дыма. Том и Густав перебрасывались короткими фразами, жадно глотая воду, но Билл... Билл вел себя иначе. Он стоял у зеркала, опустив плечи, и Мэллори увидела в отражении его лицо — пустое, выжатое, лишенное той божественной искры, что сияла минуту назад.
Она подошла к нему бесшумно. В руках — влажная салфетка.
— Не двигайся, — негромко произнесла она, сокращая дистанцию до опасного минимума.
Мэллори положила ладонь на его тяжелый, расшитый пайетками наплечник. Ладонь была уверенной и холодной. Она шагнула вплотную, заставляя Билла поднять на неё взгляд. Коснувшись кончиком салфетки его щеки, она начала бережно стирать черную дорожку потекшей туши. Каулитц сглотнул, и его кадык дернулся прямо перед её глазами. Мэллори видела каждую пору на его коже, чувствовала запах его грима и его самого. Она была выше большинства его фанаток, и сейчас, когда их разделяло всего несколько сантиметров, Билл со странным, почти паническим вниманием смотрел на неё сверху вниз.
— У тебя взгляд человека, который только что проиграл войну, а не отыграл концерт, — прошептала она, не отрываясь от его щеки. Её прохладное дыхание коснулось его губ. — Всё хорошо?
Билла снова прошиб озноб — тот самый мороз, скользящий по позвоночнику. Тревога в его груди смешалась с вязким, необъяснимым трепетом. Он отпрянул назад, едва она закончила, и нервно поправил волосы, пытаясь вернуть себе самообладание.
— Я... не уверен, что этот зал услышал то, что должен был, — голос Билла звучал хрипло. Впервые он не стал надевать маску звезды перед ней. — Кажется, я теряю контроль над голосом.
— Миллионы людей в экстазе, Билл. Ты слышал этот рев? — Мэллори старалась говорить мягко, но в её тоне проскользнула та самая восхищенная нота, которую она так тщательно подавляла.
Билл помрачнел. Эти слова — стандартная лесть — не принесли ему облегчения. Он замкнулся, скрестив руки на груди, и Мэллори почти физически ощутила, как между ними снова выросла бетонная стена. Он ушел в себя быстрее, чем она успела закрепить успех.
Когда Билл отошел к остальным, Мэллори заметила Георга. Он сидел на диване, в одиночку осушая бутылку воды, и его вид был далеким от триумфального. Она невзначай присела рядом, сохраняя образ делового помощника.
— Не против вопроса? — спросил женский голос, и Георг пожал плечами. Она сочла это за положительный ответ. — Я вижу, как Билл возвращается после каждого акта. Он не просто устал, он на пределе. Если я не получу реальную картину его состояния сейчас, завтра мне придется отменять концерты и считать убытки Йоста. Помоги мне. Что с ним?
Георг замер с бутылкой в руке. Он посмотрел на эту женщину — собранную, строгую, лишенную лишних эмоций. Впервые за месяцы гастрольного ада ему показалось, что кто-то готов взять на себя ответственность за этот хаос.
— Даже не знаю, что ты можешь сделать.
— Есть проблемы с таймингом или организацией? — продолжала предугадывать менеджер, выведывая свое.
— С этим всё в порядке, — выдохнул он, вытирая губы. Но его взгляд, метнувшийся к Биллу, выдал его с головой. Георг понизил голос. — Билл надрывается. Я слышу это в каждой песне. Он фальшивит там, где раньше пел с закрытыми глазами, и это его убивает. Ему нужен перерыв, Мэллори. Но он... Он скорее сгорит на этой сцене, чем признает, что болен или истощен.
Мэллори медленно кивнула, фиксируя каждое слово в своей внутренней картотеке.
«Надрывается. Сгорает». Это было именно то, что ей нужно. Слабое место. Уязвимость, которую можно использовать.
— Поняла тебя. Я прослежу за этим. Возвращайся к парням, — она проводила его взглядом, и в её глазах вспыхнул опасный огонь.
Она мягко улыбнулась, думая: «Значит, у моего прекрасного Билла проблемы. Ломается? Не думаю, что это плохо».
Следующие три дня превратились в вязкий, изматывающий цикл. Лондон душил своим смогом и бесконечной суетой, а Билл — своей непроницаемостью. Мэллори пыталась подобраться к Тому, закидывая удочки по поводу состояния брата, как сделала это с Георгом, но Том мастерски выставлял шипы. Он либо отшучивался с той особой жесткостью, за которой прятал страх, либо просто смотрел сквозь неё, давая понять: в их семейный круг посторонним вход воспрещен.
Второй концерт в Лондоне закончился полным истощением. Мэллори чувствовала, как её собственное тело начинает сдавать: запасы каннабиса подошли к концу, пачки сигарет были пусты, а нервная система, привыкшая к допингу, требовала подпитки. Её знатно подбешивало это топтание на месте. Она была так близко к объекту своей фиксации, но между ними всё равно зияла пропасть.
— Эйлер, спишь? — дверь в её номер распахнулась без стука.
Том стоял в проеме, небрежно привалившись к косяку. В одной руке — банка пива, в другой — связка ключей. За его спиной маячили Георг и Густав, и по их виду было ясно: они намерены смыть этот вечер в каком-нибудь сомнительном клубе.
— Мы на выезд. Постараемся отвлечься в местных барах, — Том полоснул её коротким, оценивающим взглядом. — Празднуем финал лондонского ада.
— Разве вы не устали? — Мэллори медленно поднялась с кресла, стараясь, чтобы её голос звучал по-менеджерски сухо, а не срывался от предвкушения тишины в коридоре.
— Наоборот, — Георг подал голос из-за плеча Тома, и в его глазах Мэллори прочла усталость пополам с виной. — Нам нужно сменить картинку. Слишком много драмы на один квадратный метр отеля.
— Билл тоже едет? — она задала вопрос слишком быстро, но Том был слишком занят своим пивом, чтобы заметить подвох.
— Билл «не в ресурсе», — Том скривился, и в этой гримасе смешались жалость и раздражение. — Он заперся, включил свои депрессивные треки и, кажется, намерен страдать до самого утра. Не трогай его, Мэллори. Серьезно. Пусть перегорит в одиночестве, завтра будет легче.
Закинув руку на плечо Георга, Том развернулся, и их шаги вскоре затихли в конце коридора. Мэллори стояла неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. «Не трогай его», — эхом отозвалось в голове. Она пустила короткий, резкий смешок, который больше походил на кашель.
— Зря ты оставил его одного. Непростительная ошибка для такого заботливого брата.
Она захлопнула дверь на замок и прислонилась к ней спиной. Решение не пришло к ней внезапно — оно созрело давно, как плод, который сегодня должен был лопнуть. Мэллори мерила шагами тесную ванную, глядя на дешевый кафель. Пальцы непроизвольно тянулись к губам, обкусывая кожу вокруг ногтей до розового мяса.
Риск был колоссальным. Если он поймет, если вызовет охрану, если Йост узнает... Но перспектива еще одной ночи бесполезного дежурства у его закрытой двери пугала её сильнее тюрьмы. Она представила его там, за стеной — беззащитного в своей печали, податливого, как воск.
— Привет, Билл, я принесла тебе воды, чтобы ты не выплакал все глаза, — прошептала она своему отражению, словно репетируя. Её взгляд впился в зеленые зрачки, и на губах расцвела улыбка — нежная, чистая, абсолютно лишенная стыда. — Ты выпьешь её. Обязательно выпьешь. Потому что ты хочешь верить, что хоть кто-то в этом мире видит твою боль, а не твой бренд. И я дам тебе эту веру. Я дам тебе покой, которого ты так жаждешь. Это и есть настоящая любовь, Билл — избавить тебя от самого себя, хотя бы на одну ночь. И я единственная, кто способен на этот подвиг.
Она знала: это не просто «пакость». Это был её первый настоящий эксперимент по захвату власти. Метаквалон уже ждал своего часа на дне сумки, и Мэллори больше не чувствовала страха — только ледяную, расчетливую решимость. Она собиралась подарить ему сон, из которого он не захочет просыпаться.
За стеной послышался звук, от которого у Мэллори заложило уши. Это не было похоже на человеческую речь — хриплые, рваные всхлипы, переходящие в сухой кашель. Он не просто плакал, он задыхался в собственном номере. Мэллори замерла, прижавшись ухом к холодному бетону. «Ему совсем плохо», — пронеслось в голове, и этот факт вызвал у неё не жалость, а болезненный, почти электрический разряд восторга.
Шанс был слишком идеальным, чтобы тратить его на сомнения. Руки больше не дрожали от страха — это была вибрация нетерпения, пока она размельчала таблетку Метаквалона столовым ножом. Звук крошащегося химиката казался ей самой прекрасной музыкой. Стакан воды, порошок, тихий звон ложки.
Перед выходом она мельком взглянула в зеркало. Растянутая футболка с черепами, растрепанные черные волосы и небрежный макияж — она выглядела как человек, который сорвался с постели, чтобы спасти друга.
Коридор отеля встретил её звенящей тишиной. Мэллори подошла к его двери, чувствуя, как внутри всё закипает.
Стук. Тишина.
Еще один, настойчивее. Из-за двери доносился лишь приглушенный вокал Честера Беннингтона — «Numb» орала в его наушниках, пытаясь заглушить реальность. Мэллори толкнула ручку, и та поддалась.
Билл сидел на холодном паркете в полумраке, уткнувшись лицом в колени. Он казался маленьким, почти хрупким в этой огромной, пустой комнате. Мэллори опустилась на корточки рядом, не торопясь, смакуя момент его абсолютной беззащитности.
— Билл... — она положила руку ему на плечо. Её пальцы сразу нащупали острые ключицы под тканью.
Он вскинулся, испуганно дернув провода наушников. Красные, растертые глаза Билла сфокусировались на ней не сразу. В этом взгляде было столько первобытного ужаса и стыда, что Мэллори часто задышала от удовольствия.
— О боже, ты напугала меня... — he судорожно вытер щеки кулаком. — Что ты здесь делаешь?
— Услышала плач, — её голос был низким, обволакивающим. — Не нужно прятаться от меня, Билл. Я всего лишь ваш помощник, помнишь?
— Прости... Я не думал, что слышно, — он попытался выровнять дыхание, но голос продолжал предательски дрожать. Это унижение собственной слабостью делало его максимально податливым.
— Ничего, — шепнула она, и её пальцы почти непроизвольно зарылись в его смолистые волосы на затылке. Мэллори больше не могла — да и не хотела — сопротивляться этому тактильному голоду. — Не переживай, Билл. Я не собираюсь тебя допрашивать. Не сегодня.
Билл замер. Её взгляд был полон мутного сочувствия и болезненного понимания, и по его телу прошла едва заметная судорога. Зрительный контакт с этой женщиной каждый раз вызывал в нём панику — животную, необъяснимую, — но в эту секунду он не мог понять, пугает его это или дарит странное, извращенное утешение. Он затаил дыхание, не в силах отвести глаз от её зрачков: в темно-лесной глубине её радужки, подсвеченной бледным светом луны, плескалось что-то древнее и опасное. Она была похожей на сирену из тех старых легенд, что заманивают моряков на скалы своей неземной красотой.
— Выпей это, — она протянула стакан. — Твоему горлу нужен покой. И тебе тоже.
Билл посмотрел на воду. В любую другую ночь его интуиция бы закричала, но сейчас он был слишком измотан. Он хотел, чтобы кто-то другой принял за него решение. Чтобы кто-то взял на себя ответственность за его жизнь — сам он уже не справлялся с этой ношей. Он осушил стакан залпом, чувствуя лишь холодную влагу, не подозревая о растворенном в ней яде.
— Спасибо, — выдохнул он, моргнув тяжелыми веками.
— Хочешь, я останусь? — прошептала она, продолжая гладить его по голове.
— Да, — бросил он прежде, чем успел подумать. — Пожалуйста.
Мэллори коротко ухмыльнулась. Стена была не просто пробита — она рухнула, погребая Билла под обломками его собственного доверия.
После того как Билл отставил пустой стакан, в комнате воцарилась тишина — густая, лечащая и пугающая одновременно. Она окутывала их, словно тяжелое бархатное одеяло, отсекая шум лондонских улиц и гул собственных мыслей Билла. Билл чувствовал, как напряжение, копившееся неделями, начинает медленно вытекать из его мышц, оставляя после себя странную, ватную легкость. Ему казалось, что Мэллори своим присутствием создала вокруг него безопасный кокон. Мэллори же просто дышала с ним в унисон, наслаждаясь этой минутой украденной близости. Для неё эта тишина была победной: она наконец-то заставила его замолчать, заставила его быть рядом, не пытаясь сбежать или защититься. Это был момент абсолютной, кристально чистой статики, когда один уже начал сдаваться, а вторая — только начала свой долгий путь к цели.
Вскоре он ушел в душ, пытаясь смыть остатки истерики. Когда вернулся — бледный, с мокрыми волосами и без грамма косметики, — действие Метаквалона уже начало накрывать его вязкой, химической волной. Он рухнул в кровать, даже не поправив одеяло. Неожиданное, пугающее облегчение заполнило его разум, вытесняя все мысли, кроме одной: «Наконец-то в голове тишина». Он не знал, что эта тишина была искусственной. Он не знал, что за его сном уже наблюдают глаза, полные торжествующего безумия.
— Что, вымотался? — Мэллори усмехнулась, поднимаясь с пола. Её голос звучал мягко, но в нём уже звенела сталь хозяйки положения.
— Мгм... — Билл едва слышно пробубнил в подушку, не размыкая век.
Мэллори перестала улыбаться. Её лицо стало серьезным. Она осторожно присела на край кровати, затаив дыхание. Каулитц наконец-то дышал ровно. Глубокий, беспробудный сон стер с его лица следы недавней истерики, оставив лишь пугающую, неземную красоту. Он лениво перевернулся на спину, подставляя лицо лунному свету, и замер. В этот момент он был совершенен — идеальный обладатель божественных черт, запертый в коме её «заботы». Самый лучший человек, которого она когда-либо знала, теперь лежал у её ног, послушный и безмолвный.
Отсчитав еще десять минут, Мэллори, сжигаемая дрожью во всем теле, медленно поползла к нему. Она оказалась сверху, заключая его бедра между своих коленей. Это было начало их совместной жизни — первый акт их долгой, мучительной тактильности, которая со временем станет единственным смыслом их существования.
— Мы будем счастливы в нашем отдельном мире, Билл, — прошептала она. Её голос, хриплый от адреналина и возбуждения, вибрировал в тишине комнаты.
Она положила ладонь на его щеку, лениво очерчивая контуры его лица. Ровный нос, влажные волосы, рассыпавшиеся по подушке, приоткрытые губы... Мэллори жадно изучала его тело, замирая от восторга перед каждой деталью. Она приподняла край его футболки — мягко, осторожно, не увлекаясь. Лишь рассмотрела роспись татуировок на его теле. Ей не нужен был безжизненный инструмент: она мечтала о том дне, когда Билл сам, по доброй воле или под гнетом её любви, начнет толкаться в неё, когда его движения будут ответом на её зов. Ей нужно было его сознание, а не только плоть.
Она склонилась ниже, соприкоснувшись лбом с его лбом. Закрыла глаза, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом мыла и химии. В этот момент она впервые почувствовала: он здесь. Он с ней. И она никогда, ни при каких обстоятельствах его не отпустит.
— Ты здесь... — выдохнула она в его губы, запечатлевая на них первый, почти целомудренный, но смертельно опасный поцелуй.
2012 год, 31 июля. Кабинет психотерапевта.
— ...И это был первый раз, когда вы принудили Билла Каулитца к интиму? Я правильно зафиксировала последовательность, мисс Эйлер?
— Нет! — Мэллори скрежетала зубами так сильно, что звук отозвался в её собственных висках. Она с силой ударила по столу. Глиняный ангел на краю столешницы покачнулся и с глухим стуком упал на ковер, чудом не разбившись. — Я не принуждала его! Вы вообще слушаете, что я говорю?
— Ох, простите. Вы просто усыпили его препаратами, — сухо констатировала фрау Штицберг, даже не подняв головы. Её ручка продолжала раздражающе царапать бумагу, вынося приговоры каждой секунде той ночи.
— Нет! То есть... Да, я дала ему лекарство, — Мэллори нервно кусала губы, чувствуя, как задыхается от бессильной ярости. — Мы не спали в тот день! Я... Я просто целовала его. Я изучала его, понимаете? Я просто смотрела. Всего лишь подняла его футболку, не более!
На глазах навернулись слезы — не от раскаяния, а от жгучего стыда за то, что ей приходится произносить эти сакральные подробности вслух, перед этой холодной женщиной. Это принадлежало только ей и Биллу. Это было часть только их мира, а Штицберг превращала это в обыск. Фрау Штицберг устало выдохнула, поправив очки, чьи стекла бездушно отражали стерильный свет ламп.
— Что именно побудило вас использовать наркотики, Мэллори? Вы ведь осознавали, к чему ведет бесконтрольный прием подобных веществ?
— Это было снотворное! — слезы ярости покатились по раскрасневшимся щекам.
— Это был Метаквалон, — голос врача был подобен удару плетью. — Тяжелый седативный препарат, вызывающий мгновенную зависимость. Учитывая ваш специфический опыт с веществами, вы не могли об этом не знать. Вы не спасали его от бессонницы, мисс Эйлер. Вы создавали для него тюрьму.
Мэллори забралась на стул с ногами, пряча лицо в коленях и содрогаясь от хриплых, надрывных рыданий. Она чувствовала себя опустошенной, вывернутой наизнанку.
— Вы должны понимать масштаб последствий, — более спокойно продолжила врач, закрывая папку. — Сейчас мы определяем вашу дееспособность. Либо вы отправитесь за решетку на приличный срок, пройдя через принудительную реабилитацию, либо вас упекут в психиатрическую клинику закрытого типа. Оба варианта — лишь логичный финал того, что начали вы.