Синтетический рай

2011 год, 15 октября, Берлин.

В комнате пахло не просто травой — здесь стоял густой, почти осязаемый запах гнетущего безумия. Мэллори затянулась, наблюдая, как сизый дым медленно обволакивает постер с Биллом на противоположной стене. Её смех был сухим, надтреснутым, похожим на хруст тонкого льда под сапогом.

— Давай, Ирэн, не изображай из себя святую, — Мэллори небрежно кинула окурок в сторону подруги, даже не глядя, куда он упадет. — Это просто способ приглушить шум в голове.

Ирэн сидела на самом краю кресла, словно готовая в любой момент сорваться и убежать. Она смотрела на Мэллори с той смесью ужаса и жалости, которую испытывают к человеку, добровольно заходящему в клетку к тигру.

— Мэллори, ты превратила свою жизнь в поклонничество, — тихо произнесла Ирэн, обводя взглядом стены, полностью скрытые под глянцевыми снимками Каулитца. — Ты не живешь. Ты же... Ты же буквально дежуришь у его ног.

Мэллори медленно повернула голову. В её зеленых глазах, подернутых дымкой, не было печали. Там была стратегия.

— Ты ошибаешься, — Мэллори поднялась, и её движения были пугающе плавными. — Я не дежурю. Я просто жду подходящего момента. Сегодня они возвращаются в Германию, Ирэн. И на этот раз я не буду стоять в первом ряду, срывая голос. На этот раз я буду открывать ему дверь гримерки.

Она подошла к проигрывателю. «Menschen Suchen Menschen» заиграла в десятый раз, заполняя пространство вибрациями баса. Мэллори закрыла глаза, подпевая шепотом. Она не теряла рассудок — она приносила его в жертву этому голосу. Каждая нота была для неё ударом тока, сладким и невыносимым, заставляющим сердце сбиваться с ритма в фанатичном восторге. Она обожала его так сильно, что это чувство давно переросло любовь, превратившись в физическую потребность дышать с ним одним воздухом.

Помимо сигаретного дыма, комната Мэллори была пропитана Биллом Каулитцем. Этот воздух, казалось, состоял из молекул его голоса, запаха его лака для волос и отзвуков его шагов. Женская спальня давно перестала быть её территорией — она была его королевством, его алтарем, где Мэллори служила единственной жрицей. Не было ни единого сантиметра стены, не завешанного его снимками: от глянцевых плакатов до зернистых папарацционных кадров. Тысячи накрашенных глаз следили за каждым её движением, создавая иллюзию его постоянного присутствия.

Каждый божий день она не просто жила — она прорастала им. Просыпалась, чтобы мгновенно заглушить тишину наушниками, впуская его хрипловатый вокал прямо в мозг на репите. Её мир схлопывался до размеров его лица на экране: она не могла заставить себя даже встать с кровати, если на фоне не маячили записи концертов. Мэллори добровольно замуровала себя в этой эстетике Каулитца, превратив собственную жизнь в бесконечный оммаж его существованию. Это было уже далеко не просто увлечение.

— Я так долго изучала его через объективы чужих камер, — Мэллори коснулась пальцами холодного стекла на рамке фото Билла. Её голос понизился: она словно говорила в пустоту, слишком искренне, слишком честно, будто забыла, что в комнате её подруга. — Но скоро я узнаю, каков на вкус его настоящий страх. Или его настоящая преданность.

2010 год, Берлин. Один год после смерти Вероники Эйлер.

Поминки в доме Вольфов всегда напоминали заседание совета директоров. Ксавьер Вольф — отец Мэллори — не признавал траура. Он признавал только дисциплину.

Мэллори стояла перед зеркалом в своей спальне. Год со дня аварии. Казалось, никто не воспринимал этот день всерьез, кроме неё, и пусть новостные каналы вновь рассказывали о Верóнике Эйлер в память о её насыщенной жизни. Мэллори смотрела на свое отражение, на бледную, болезненную кожу, в потускневшие зеленые глаза и исхудавшие щеки. Видела мамино лицо в телевизоре через зеркало, но не решалась выключить передачу.

Год, за который она научилась не плакать, потому что слезы в этом доме считались признаком брака в генофонде. Она взяла черный карандаш и с какой-то яростной методичностью начала обводить глаза. Густо. Темно. До тех пор, пока её собственное отражение не стало напоминать ей не то призрака, не то хищника. В какой-то момент она решила, что хотела бы ослепить себя. Черный карандаш вдавился на секунду в глазное яблоко, и она, зашипев, убрала его от лица.

— Что это за маскарад, Мэллори? — голос отца разрезал тишину, как бритва.
Ксавьер стоял в дверном проеме. Безупречный костюм, ледяной взгляд. Он не подошел, не обнял. Он просто оценивал её, как неудачный отчет.

— Это дань памяти, отец, — Мэллори не обернулась. — Мама любила драму.

— Твоя мать была слабой, — отрезал Ксавьер, проходя в комнату. — Она позволила случаю распорядиться своей жизнью. Я не потерплю этой же слабости в тебе. Ты уже неделю не появляешься в офисе. Твоя скорбь становится нерентабельной.

Мэллори сжала карандаш в кулаке так сильно, что грифель хрустнул.

— Я не вернусь в ту контору. Мне там тесно.

— Тебе нужно дело, которое заставит тебя зубами держаться за реальность, — отец подошел ближе, и его рука легла ей на плечо. Тяжелая, властная. — Спускайся быстрее, мы опаздываем на ужин. Мы ещё вернемся к этой теме, Мэллори. Ты не должна был безработной.

Ксавьер наконец оставил её одну, и она тяжело выдохнула. Мэллори подняла глаза на экран, и в ту же секунду мир, застывший в сером трауре, взорвался неестественным неоновым светом. Мэллори встретилась взглядом с парой глаз, обведенных такой же угольно-черной скорбью, как и её собственные. Это было похоже на зеркальное отражение её внутреннего ада, только по ту сторону стекла этот ад был облечен в искусство.

Группа вживую исполняла «Lass uns Laufen». Мэллори знала их — знала как шумный заголовок в газетах, как фон чужих жизней, на который она никогда не обращала внимания. Но сейчас, когда её сознание было оголено потерей матери, словно снятая кожа, этот хрипловатый голос проник под ребра, минуя все фильтры.

Она вцепилась взглядом в солиста. Билл Каулитц не просто пел — он транслировал ту самую надломленную нежность и харизматичное отчаяние, которое Мэллори пыталась подавить в себе весь этот год. Его лицо, печальное и очаровательное в своей неестественности, стало для неё единственной точкой опоры в рушащейся реальности. Она смотрела, не смея моргнуть, чувствуя, как этот тонкий, затянутый в кожу силуэт заполняет собой каждую щель в её разбитом сердце.

Когда эфир закончился, тишина в комнате стала невыносимой. Мэллори еще несколько секунд смотрела на погасший экран, чувствуя, как в её венах вместо холодной тоски начинает пульсировать новая, опасная жизнь. В этот момент она заключила сделку с собственной душой, пусть ещё не знала об этом.

Перед тем как спуститься на кухню к отцу, она коснулась кончиками пальцев теплого пластика телевизора. Это не было любопытством. Это была клятва.

 
***

Тогда, в вязком тумане после похорон, она действительно была сломлена. Депрессия выедала её изнутри, превращая в тень, блуждающую по пустому дому. Но теперь, спустя год, туман наконец рассеялся, обнажив острые скалы её новой одержимости. Она больше не была потерянной девочкой: она была механизмом, который наконец нашел свою главную деталь.

— Рад видеть, что ты наконец решила привести себя в порядок, Мэллори. Скорбь тебе не к лицу, она делает тебя неэффективной.

Отец смотрел на неё из-за своего массивного стола, и в этом взгляде не было родительского тепла — только сухая, деловая оценка. Он отмечал всё: её идеально прямые, блестящие волосы, холодный блеск в глазах и то, как уверенно она сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Она больше не была грязным пятном на его безупречной репутации. Она была Вольф.

— Я готова вернуться в строй, — её голос был ровным, без единой нотки сомнения. — Но я не пойду в твой отдел логистики. У меня есть условие.

Мужчина приподнял бровь, и в воздухе повисло напряжение. Никто не ставил условий Ксавьеру Вольфу, если не имел на руках козырей.

— Я хочу место в команде Дэвида Йоста.

Ксавьер несколько секунд молчал, словно взвешивая её слова. В его мире музыка была шумом, но влияние этой группы было ресурсом.

— Это можно устроить. У тебя превосходное портфолио, а Йост задолжал мне пару любезностей. Но помни: если ты опозоришь фамилию своим фанатизмом — обратной дороги не будет. Будь профессионалом, Мэллори. Будь моим продолжением, а не очередной истеричкой под дверью отеля.

Работа на группу стала для неё триумфом, замаскированным под неожиданность. Пока другие девушки рыдали на концертах, Мэллори действовала аккуратнее: словно выстраивала свою шахматную партию.

Разумеется, она знала их лица лучше, чем свое собственное. Годы путешествий за ними по всей Европе, тысячи евро, потраченных на билеты в первый ряд и автограф-сессии, были лишь подготовительным этапом — долгой и дорогой разведкой. Но Билл не помнил её. Для него она была всего лишь очередной тенью в толпе, одним из тысяч лиц, молящих о внимании. Она была слишком невидимой в куче внимания, чтобы оставить след в его перегруженной памяти.

Но именно это и было её преимуществом. Она была «чистым листом», на котором собиралась написать совершенно иную историю. Тихие выкрики в толпе и мольбы расписаться на коже остались в прошлом, как детские болезни.

Мэллори решила действовать кардинально. Она не собиралась просить его внимания — она собиралась стать той, без кого его жизнь станет невозможной. Подобраться ближе, занять всё пространство в его поле зрения, стать воздухом, которым он дышит. Главное было — не выдать того огня, что полыхал за её ледяной маской личного помощника.

***

— Спасибо, дорогие, — бросил Билл с той ленивой ухмылкой, которая заставляла толпу взрываться ультразвуком.

Он медленно обводил взглядом лес тянущихся к нему рук, чувствуя себя единственным живым существом среди картонных декораций. Билл знал, что выглядит безупречно: тяжелое серебро на веках, стрелки, превращающие взгляд в капкан, и каждая прядь смоляных волос, уложенная с точностью до миллиметра.

Он упивался собственным превосходством, смакуя тот факт, что один его полувзгляд стоит этим девчонкам рассудка. Это был его личный наркотик — видеть, как они ломаются под тяжестью его харизмы.

Но за этим самодовольством скрывалась глухая, пыльная скука. Визги и однотипные признания забивали уши, как вата. Ему претило это однообразие. Каждая из них была копией предыдущей: те же заплаканные глаза, те же дрожащие губы, та же готовность расстелиться перед ним ковром. Эта слабохарактерность вызывала у него почти физическое отторжение.

Он покорно улыбался, обнимал, позировал для сотен одинаковых кадров, наблюдая за этим истеричным восторгом с высоты своего пьедестала. Они были его топливом, его банковским счетом и его армией, но ни одна из них не была достойна его интереса.

Запах лака для волос, пота и дешевого шампанского. Том Каулитц громко хохотал, размахивая банданой, а Билл сидел перед зеркалом, методично увлажняя линию губ красноватым бальзамом.

Дверь открылась без стука. В комнату вошла Мэллори. На ней было черное платье, облегающее тело как вторая кожа, и джинсовка с высоким воротом. В руках был планшет под документы. Взгляд — арктический лед.

— Кто это у нас тут? Новая порция обожания? — Том присвистнул, беззастенчиво сканируя её фигуру. — Цыпочка, ты дверью ошиблась, автографы на улице.

Мэллори даже не повела бровью. Она прошла в центр комнаты, и её каблуки прозвучали как удары молотка.

— Для вас я мисс Эйлер, — голос был низким, лишенным той фанатской дрожи, к которой они привыкли. — С сегодняшнего дня я личный помощник Дэвида. И если вы планируете завтрашний вылет в Лондон, советую закрыть рты и выслушать график.

В глубине зрачков Билла, за слоями блесток и туши, вспыхнуло ядовитое осознание — он стал слабее. Появление мисс Эйлер было официальным признанием Йоста в том, что Билл перестал справляться. Эта «нянька» с арктическим взглядом видела в нем, должно быть, дефектный механизм, который ей поручили откалибровать. Его унижало не её присутствие, а то, как мастерски она игнорировала его величие, препарируя его лишь как пункт в рабочем графике. Билл медленно повернул голову. Его накрашенные глаза встретились с её взглядом. Он привык видеть в глазах женщин обожание, похоть или истерику. Но в глазах Мэллори он увидел нечто иное.

Там был расчет и едва заметное равнодушие.

— Личный помощник? — Билл усмехнулся, но вышло нервно.— Серьезно? Меня никто не предупреждал.

Он говорил, не смотря на неё — Билл глядел в зеркало, увлажняя губы бальзамом красноватого оттенка. От этого будничного жеста у Мэллори скрутило живот от странного, почти болезненного предвкушения. Она смотрела на этот клубничный стик помады в его руках так, словно эта была святая реликвия.

В её голове мгновенно вспыхнула картинка, лишенная всякого стыда, — чистая, кристаллизованная одержимость. Она видела, как сама размазывает этот красный воск по его губам, методично и грубо, нарушая идеальный контур. Ей хотелось не просто поцелуя, ей хотелось исследовать его изнутри: коснуться пальцами его языка, почувствовать влажное тепло и чужое, рваное дыхание на своих фалангах, заставляя его замолчать. Это было желание не любовницы, а коллекционера, который наконец-то дотянулся до самого хрупкого и дорогого экспоната.

Мэллори понадобилось колоссальное усилие воли, чтобы разорвать этот визуальный контакт. Она заставила себя моргнуть, вырываясь из вязкого оцепенения, и наконец ответила.

— Сомневаюсь, что вы, Билл, всегда посвящены в бюрократию и обновления в составе команды Йоста. — она неосознанно сделала шаг к нему, и на секунду в воздухе вспыхнула искра — опасная, как оголенный провод. — Я очень не люблю терять время. Завтра в шесть утра машина будет у отеля.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Только оказавшись в пустом коридоре, Мэллори позволила себе вдохнуть. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, но на губах играла странная, пугающая улыбка.

Он был здесь. Он пах никотином и дорогим парфюмом. Он был дичью, которая сама зашла в ловушку.

Она смаковала эту мысль, медленно, почти до боли прикусывая нижнюю губу. Вкус собственной крови на языке смешался с фантомным привкусом его клубничного бальзама. Мэллори была в состоянии ледяного, кристально чистого восторга: самый ценный трофей в её жизни теперь был на прицеле, и он даже не подозревал о начале охоты. Билл Каулитц больше не был недосягаемой звездой на ночном небе Берлина: он стал объектом в её руках, переменной в уравнении, которое она уже решила. Оставалось только набраться терпения и приступить к планомерному завоеванию. Каждое её движение теперь было подчинено одной цели — сделать так, чтобы он сам, добровольно, шагнул в её клетку.

***

— ...С бронированием в Лондоне закончили. — Дэвид устало выдохнул, отбрасывая телефон на стол. — Передай информацию парням. Завтра вылет. И ради всего святого, Мэллори, сделай так, чтобы они перестали собачиться. Эти скандалы высасывают из меня все силы.

— У них проблемы внутри группы? — Мэллори подняла взгляд от бумаг, сохраняя на лице маску вежливой деловитости. Внутри же всё затрепетало: информация была её главной валютой, а секреты Каулитцев — золотым запахом.

— Да. Том в последнее время совершенно неуправляем, — Йост потер виски. — Но хуже всего Билл. Он фронтмен, он должен держать всё под контролем, но он ведет себя... Странно. Слишком закрыт. Слишком много тишины там, где должны быть ответы.

«Странно? Насколько именно?» — вопрос едва не сорвался с губ, но Мэллори лишь молча сделала пометку в блокноте. Она не была фанаткой, которой нужны сплетни. Попрощавшись, она направилась к парням.

В номере пахло остывшей едой и едким напряжением.

— На самом деле так не хочется лететь куда-то завтра, — Густав застонал, падая на спинку дивана. — Нам обещали передышку в Берлине!

— Вот именно. У Йоста что, календарь в шредере застрял? — Том вскинулся, его голос вибрировал от плохо скрываемого раздражения.

Мэллори молчала, позволяя им выплеснуть гнев. Её внимание было сосредоточено на Билле. Он сидел в стороне, идеально прямой, с той самой холодной рассудительностью, которая казалась почти неестественной. Он не кричал, не протестовал. Просто наблюдал за ней, и в этом взгляде Мэллори прочла глухую, болезненную усталость, которую он тщательно маскировал под высокомерием. От этого взгляда у неё пересохло в горле, а сердце забилось в рваном, паническом ритме.

— В Лондоне накопились дела, которые нельзя откладывать, — она заставила свой голос звучать твердо, почти стально. — Пожалуйста, примите это как факт. Завтра будет тяжелый день, выспитесь.

Она уже развернулась, собираясь уйти, но азарт пересилил осторожность.

— И еще одно. Дэвид попросил меня помочь вам разобраться с... Внутренним климатом.

— С чем? — Том сощурил глаза, в которых вспыхнула неприкрытая враждебность. Он прокрутил бутылку в руках, словно взвешивая оружие.

— С вашими конфликтами, Том.

— Не слишком ли рано Йост доверяет «девочке с планшетом» наши дела? Это касается только нас. Билл — наш лидер, он всё решает.

В комнате стало так тихо, что было слышно шипение закипающего гнева Тома. Он был на иголках, и любая искра могла вызвать взрыв.

Георг, не выдержав этого давления, резко выдохнул облако сизого дыма прямо в открытое окно.

— Твоя «семейная терапия» ни черта не работает, Том, — Георг даже не обернулся, его голос был глухим и усталым. — Билл на грани срыва, а ты продолжаешь наседать на него так, будто от этого у него в голове что-то прояснится. Йост хочет как лучше, и помощь нам сейчас не помешает.

— Давлю?! — Том вскочил с дивана, и его движение было резким, как щелчок выкидного ножа. Бутылка с водой с глухим стуком упала на ковер. — Разве я виноват, что он заперся в этой своей немой изоляции? Я пытаюсь вытащить его из этого творческого склепа, пока он окончательно не увяз в собственных загонах! Если он не может взять себя в руки — я возьму его сам.

Билл, до этого сидевший неподвижно, медленно закрыл лицо ладонями. Его пальцы мелко дрожали. Он издал короткий, рваный звук, похожий на подавленный всхлип или смешок отчаяния. Том, ослепленный собственной яростью, только что выставил его внутренности на обозрение постороннему человеку. Скрытность, которую Билл взращивал так тщательно, рассыпалась в прах за десять секунд перепалки.

Мэллори смотрела на это зрелище с ледяным восторгом. Она видела трещину. Огромную, глубокую трещину в идеальном фасаде Билла Каулитца.

Парни продолжали переругиваться, но она их больше не слышала. Она видела только Билла — сломленного, скрытного, прячущегося за тонкими пальцами.

— Так, достаточно, — она захлопнула блокнот с резким звуком, похожим на выстрел. Ей пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не выдать победную улыбку. — Раз в общем кругу разговаривать невозможно, я поступлю иначе. Я переговорю с Биллом лично. Как лидер с лидером. Нам нужно наладить ваш командный дух.